Пламенев. Книга IV

Глава 12

Без сигнала, без объявления. Ноги Алексея оттолкнулись от пола с резкостью и силой, которые казались несовместимыми с его массой. Доски под ним слегка прогнулись и заскрипели.

Я не отступил. Встретил его, сделав шаг навстречу, вложив вес тела в движение. Секира в моей руке описала короткую, рубящую дугу сверху вниз, прямо в центр его надвигающейся макушки. Расчет был прост и груб: заставить остановиться, поднять молоты для блока, войти в силовую борьбу, где длина моего оружия даст преимущество.

Но Алексей не остановился. Его тело дрогнуло, и он просто исчез с линии атаки. Не прыжок в сторону, а стремительное, почти призрачное смещение вбок где-то на полметра.

Воздух со свистом рассекло там, где он только что был. Секира с глухим стуком врезалась в деревянный пол, вырвав щепки и оставив свежий заруб.

А в тот же миг уже сбоку, на уровне моей головы, летел его правый молот. Прямо в висок.

Это явно была не просто скорость. Техника. Нечто похожее на ледяное покрытие сабли того бандита в степи. Или на фирменную кровавую накачку наших бойцов из Червонной Руки — разогнать кровь Духом, дать взрывной прилив силы.

Мысль пронеслась за долю секунды, обгоняя удар. Я рванул древко секиры вверх, вырывая лезвие из пола, но времени на полноценный замах не было. Только на блок. Перехватил рукоять двумя руками, выставил ее как барьер между летящим металлом и своей головой.

Удар пришелся в середину древка, чуть ниже моих рук. Прочное, промасленное дерево выдержало, не расколовшись. Волна удара передалась в ладони, запястья, плечи. Меня отбросило, ноги поехали по неровному полу. Я отшатнулся на два шага назад, инстинктивно гася инерцию, чувствуя, как дрожь гаснет в руках.

Алексей не дал опомниться. Он уже ринулся вперед снова — прямым, давящим напором, как таран. Я занес секиру для широкого горизонтального удара, целясь ему в ребра, пытаясь использовать длину.

Но в последний момент, когда лезвие уже пошло в движение, его тело снова исчезло с траектории секиры. И почти сразу же, после шага обратно в зону удара, его левый молот начал короткую, коварную дугу снизу вверх — прямо мне в подреберье.

Мы обменялись еще парой быстрых и жестоких ударов. Я атаковал широкими, рубящими дугами, стараясь держать дистанцию. Он ускользал тем самым взрывным смещением, которое разрывало логику боя, и контратаковал короткими, мощными выпадами своих молотов.

Мои удары секирой либо шли в пустоту, разрезая воздух, либо встречали жесткий, точный блок, от которого по рукам отдавалась глухая костная дрожь. Его удары я парировал перехватом древка. Меня уже не отбрасывало — после первого раза я был готов к его силе, — но это все равно было не слишком приятно.

И все же с каждым обменом я видел больше: ловил детали, использовал духовное зрение, чтобы оценить его технику. Взрывной импульс Духа, перенаправляемый из Сердца в мышцы ног на долю секунды. А после требовалась микроскопическая пауза, чтобы перераспределить силу обратно, стабилизировать стойку.

И он всегда смещался в одну сторону — вправо от линии собственной атаки. Привычка или слабость на левом фланге, которую он компенсировал.

Если я заставлю его сместиться в заранее выбранную зону, где мое оружие все еще сможет его достать…

Я снова пошел в атаку. Резким, режущим горизонтальным взмахом целясь в уровень его пояса, схватив секиру чуть ближе к лезвиям.

Алексей среагировал предсказуемо. Его тело дрогнуло, мышцы ног напряглись, и он рванулся вправо, уходя с линии атаки. Его молоты уже начали подниматься, готовясь к контратаке.

В тот самый миг, когда смещение завершилось и он замер, я слегка разжал пальцы. Древко проскользило вперед в ладонях. И только когда пальцы достигли утолщения у хвоста, я снова сжал их, резко увеличив радиус атаки сразу сантиметров на сорок-пятьдесят.

Лезвие, которое должно было пройти в паре десятков сантиметров от него, внезапно оказалось у груди Алексея.

Его глаза, до этого холодные и сосредоточенные, расширились на долю секунды. Он не ожидал такого. Не ожидал, что дистанция изменится так фатально. Молоты взметнулись вверх, скрестились перед грудью в последнее мгновение, принимая удар на стальные рукояти.

Клинок секиры врезался в их перекрестье с металлическим воем. Раздался скрежет, брызнули искры. Но сила удара была не той, что он ожидал. Это был тупой, сокрушающий импульс, чистая мощь поздней стадии Плоти Духа, умноженная на метровый рычаг.

Его отбросило в сторону. он потерял равновесие, сделав два неуклюжих, спотыкающихся шага назад, а пятка наткнулась на глубокую выбоину в полу. В тот же миг я был уже перед ним.

Не дал ему перевести дух, прийти в себя. Секира снова пошла в дело. Но теперь это были не широкие взмахи, а короткие, мощные рубящие удары сверху, сбоку, снизу, сыплющиеся градом.

Алексей отбивался, поднимая молоты, но защита была сломана, ритм потерян. Он попытался сместиться снова — я уже ждал этого: шаг вперед был рассчитан так, чтобы перекрыть его обычный вектор отскока. Он появился в трех шагах левее — и я уже был там, а секира опускалась на него с высоты.

Он судорожно отбил этот удар, скрестив молоты над головой, но следующий, почти без замаха, пришелся прямо по головке его правого молота. Оружие вырвалось из онемевших пальцев, отлетело в темноту у стен, пронесясь над головами Веретенников, и грохнулось о пол.

Алексей отшатнулся, поднял оставшийся левый молот, чтобы блокировать следующий удар — горизонтальный, направленный ему в живот. Но один молот — это не два. Площадь блока меньше. Прочность меньше. Баланс — нарушен.

Мой клинок встретил сталь. На миг они замерли, упираясь друг в друга. Потом я вдавил секиру вперед, вложив в движение всю силу ног, спины, плеча. Стальная головка молота не выдержала. Ее отбросило, клинок соскользнул, потеряв значительную часть силы и слегка провернувшись, но, все еще острый и неумолимо тяжелый, врезался ему в правый бок — чуть ниже грудной клетки, под ребра.

Я почувствовал, как ломаются кости под сталью, — серию коротких, жестких щелчков. В следующий миг Алексея отшвырнуло в сторону, как мешок. Он пролетел пару метров и рухнул, завалившись на левый бок.

Его лицо побелело, как бумага, изо рта пошла алая, пузырящаяся пена. Он был жив и, на самом деле, несмотря на кажущуюся серьезность травмы от попадания тяжеленной секирой в тело, смерть ему вряд ли грозила. Но его грудь судорожно ходила, дыхание было хриплым, прерывистым. С такой травмой не то что драться — стоять ровно было нельзя.

Тишину склада, густую и ошеломленную, разорвал визгливый, истеричный крик Лисицына:

— Вставай! Вставай, сука!

Алексей зашевелился. Его правая рука поползла по липкому от крови и пыли полу, пальцы цеплялись за щели, пытаясь найти опору. Он попытался приподняться на локте, но тело не слушалось, сдавленное болью и шоком.

Я подошел к нему, опустил секиру, воткнув ее лезвием в пол рядом. Наклонился, протянул руку — не для удара, а чтобы взять.

— Перестань дергаться, — сказал тихо, но так, чтобы мой голос был слышен в мертвой тишине зала. — Ты сделаешь хуже. Дыши ровно, если можешь.

Подхватил его под мышки, осторожно, стараясь не трясти, приподнял, чувствуя, как его мощное тело обмякло, стало еще тяжелее от боли и слабости. Он не сопротивлялся, только хрипел, и его глаза смотрели куда-то мимо меня.

Я повел его, почти неся, прочь от центра площадки, к нашему красно-черному флагу, к Червину. Голос мой звучал громко и ровно, когда заговорил снова, обращаясь уже ко всем собравшимся, к этому кругу каменных лиц.

— Здесь есть врач? Или хотя бы кто-то, кто может перевязать, пока он не истек кровью?

— Роза, займись им, — сказал Червин, не опуская взгляда с Лисицына. — Отведи к врачу. На наши. Чтобы ни у кого потом вопросов не было.

Роза кивнула, без лишних слов подошла, ловко перехватила у меня ослабевшего Алексея. Она поддерживала его крепко, но без грубости: одним движением перекинула его руку себе на шею, ее ладонь плотно легла на бок выше раны, прижимая.

Ее движения были отработанными, точными — видно, что имела дело с ранеными не раз. Алексей стонал сквозь стиснутые зубы, его лицо было землистого оттенка. Он пытался идти, спотыкаясь, но Роза несла основную тяжесть.

Лисицын смотрел на это, его челюсти двигались, будто он что-то пережевывал. Глаза были полны кипящей ненависти — и к нам, и к своему же бойцу, который подвел так публично и дорого.

Но он молчал. Сказать сейчас «не трогайте его» или «мы сами разберемся», значило бы признать слабость и мелочность. Так что он проглотил это, и было видно, как комок движется по его глотке.

С другой стороны, то, что я сразу, без попыток позлорадствовать или поиздеваться, попытался помочь Алексею, а Червин поддержал меня в этом, показывало нашу силу. Ведь мы могли себе позволить быть великодушными к поверженному.

В каком-то смысле это была даже не столько помощь, сколько демонстрация превосходства. И заставить Лисицына молча проглотить эту помощь — еще один удар, посильнее многих слов.

Червин дождался, пока Роза уведет Алексея, и медленно повернулся всем корпусом обратно к Лисицыну.

— Условия были ясны, Евгений, — сказал он ровно, без повышения тона. — «Ситцевый ряд». Когда передашь? Назови срок.

Все взгляды вновь притянуло к Лисицыну. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, костяшки белели. Его люди за спиной замерли, стараясь не встречаться глазами ни с кем.

— Завтра, — выдохнул он наконец. Слово вышло хриплым, скребущим горло. — К полудню. Пришлю человека с документами.

— Жду к полудню у себя в трактире, — коротко, без улыбки кивнул Червин.

Дело было закрыто.

Лисицын резко отвернулся, его взгляд на мгновение скользнул по мне, как раскаленная игла. В нем уже не было просто злобы или раздражения на выскочку. Было холодное, отложенное на потом обещание.

Теперь он меня точно возненавидел по-настоящему. Не как досадную помеху или чужого щенка, а как причину крупной материальной потери. Это был совершенно другой уровень вражды.

Я почувствовал на себе тяжесть других взглядов. Более расчетливых, более заинтересованных, более осторожных и, конечно же, более злых.

Отныне меня не посмеют недооценивать. Это плюс. Плюс к авторитету, к весу в любых переговорах.

Минус — спокойно стоять в тени, копить силы незаметно уже не получится. Каждое мое движение, каждое слово будут разглядывать под увеличительным стеклом. Каждую ошибку запоминать и использовать. Но не будь я к этому готов, то и не вышел бы вперед.

Больше после этого никто не стал выдвигать претензий к Червонной Руке. Остальные банды разбирали свои мелкие текущие споры: о границах крышевания на рынках, о спорных долгах между рядовыми членами, о каких-то стычках на окраинах.

Я слушал вполуха, одной частью сознания следя за словами, за тем, как кто стоял, кто с кем переглядывался, кто молчал в ключевые моменты. Другой частью — анализировал только что закончившийся бой, каждое движение Алексея, искал в памяти моменты, где мог действовать эффективнее.

Где-то через час, когда солнце за окнами склада окончательно село, все второстепенные вопросы иссякли. Наступила тяжелая, ожидающая тишина, которую снова нарушил Лядов.

— Теперь к главному. Предложение от Топтыгиных. Охота на Зверя с Камнем Духа в ельниках за Сиверкой. Они просят поддержки силами банд. Если согласимся — рейд через полторы недели, на убывающей луне.

Я мысленно приготовился к шуму, ропоту, открытым возражениям. Риск огромный, потери гарантированы даже при успехе. Зачем бандам лезть в такую мясорубку? Большинство, думал я, будет против.

Однако Лядов, сделав небольшую паузу, добавил:

— Семь Соколов участвуют.

Лисицын, все еще бледный от злости и унижения, выпрямился, в его позе появилась вызов.

— Лисий Хвост — тоже. Нам есть что доказать.

Он бросил взгляд в нашу сторону, но теперь это был взгляд не на меня, а на Червина, полный застарелой вражды.

Борщ почесал свой огромный живот, обдумывая.

— Обжорный Крюк — за. Добыча того стоит. Да и с Топтыгиными лучше не ссориться по таким поводам. Не та контора, чтобы отказывать.

Весло из Веретенников вздохнул тихо, но слышно, и кивнул.

— Веретенники присоединятся.

Я смотрел на Червина. Его лицо было каменным, ни один мускул не дрогнул. Рядом с ним так же молчал и представитель Тихого Яра — тот самый худой мужчина с бесцветными глазами и впалыми щеками, которого, кажется, звали Семен.

Четверо из шести — за, причем настолько безапелляционно. Неожиданно. Почему они все так легко согласились? Уж явно не из-за страха перед Топтыгиными.

Лядов медленно перевел свой взгляд сначала на Червина, потом на главу Тихого Яра.

— Иван. Семен. Ваше решение?

Роза вернулась, неслышно встав позади Червина, как тень. На ее правом рукаве, чуть ниже локтя, виднелось темное, еще влажное пятно — кровь Алексея.

Я сделал шаг назад, сблизившись с ней, и наклонился к женщине.

— Почему все так рвутся на убой? — спросил шепотом, глядя на напряженную спину Червина. — Топтыгины явно поставят нас в первые ряды. Как расходный материал, чтобы свои силы беречь. Глупость какая-то, даже за добычу. Звери явно столько не стоят, тем более что тело вожака наверняка себе заберут Топтыгины.

Роза не повернула головы. Ее ответ пришел таким же тихим шепотом, губы почти не двигались.

— Не в одних Зверях дело. Дело в месте. Зверь с Камнем Духа не просто так там сидит. Такие твари селятся только там, где сила Духа бьет из земли настоящим ключом. А где такая сила бьет, там и растения особые растут. Те самые травы, из которых алхимики гонят эликсиры. Он, этот Зверь, вместе со своей свитой стережет целое поле сокровищ. И по договору с Топтыгиными все, что банды найдут и успеют собрать во время операции, их. Наша добыча помимо официальной награды. Вознаграждение от клана — так, формальность, чтоб лицо сохранить. А настоящие, серьезные деньги будут с продажи этих самых трав. Каждая банда хочет урвать свой кусок. Потому и рвутся.

Это была совершенно новая информация, меняющая все на корню. Эликсиры. Те самые, что я хотел купить за бешеные деньги после того, как мы с ребятами из моего «отряда» заработали бы их на переделе власти после войны с Сизыми Воронами.

А тут вдруг оказывается, что в случае участия в рейде эти травы — самую дорогую из-за их редкости часть эликсиров — можно свободно собирать просто с земли? Это все меняло, в том числе и в моем отношении к участию в рейде. Потому что, очевидно, те травы, что найдем не мы, нам достанутся в лучшем случае поделенными на двадцать, а то и на пятьдесят долей после распределения ресурсов внутри банды.

Да, всё будут контролировать Топтыгины. Их Маги — настоящие, на уровне магических кругов — будут там руководить. Сильные. Опытные. Возможно, среди них будут те, кто знал о Звездном и о том, что у него был мальчик-помощник. Дмитрий Топтыгин — тот самый, кто забирал тела Звездного и его противника из леса после падения.

Правда, решение, участвовать нам или нет, предстояло сделать Червину. И, насколько я его знал, судя по тому, как долго он думал, он собирался отказаться. Пару минут назад меня бы это только обрадовало, но сейчас я сам не мог сказать, какой из вариантов будет желаннее.

Лисицын вдруг снова заговорил. Его голос теперь был не просто злым, а насмешливым, ядовитым, растягивающим слова для большего эффекта.

— Что, Иван? Задумался? — Он качал головой, обращаясь уже ко всем собравшимся, играя на публику. — Или твоя Червонная Рука стала слишком ценной, чтобы рисковать шкурой? После одной победы мальчишки возомнили себя неприкосновенными? Трусость, знаете ли, она как вонь. Распространяется. И отсюда уже несет на весь склад.

Я стиснул зубы до боли, но не двинулся с места. На этот раз не мог себе позволить своевольничать. Червин тоже стоял, опустив голову, будто разглядывая трещины на своих поношенных сапогах.

Плевать. Пусть лает. Его слова — просто фон, шум, чтобы вывести нас из равновесия. Если ответить, ввязаться в перепалку — это уведет от сути, затянет, заставит Червина оправдываться. Молчание сильнее.

Но тут справа шагнул вперед Ратников. Его лицо было искажено негодованием — слишком уж резким, чтобы быть настоящим, спонтанным гневом.

— Хватит этого! — его голос прозвучал резко, перекрывая насмешливое гудение Лисицына. — Червонная Рука не трусы! Мы не прячемся за спинами других!

Он повернулся к Червину, и в его жесте, в наклоне головы была показная почтительность подчиненного, который вынужден поправлять начальника.

— Иван Петрович, прошу прощения, что перебиваю вас и выступаю без спроса. Но терпеть такие обвинения — ниже нашего достоинства. От имени всех, кто верен нашему делу и хочет видеть банду сильной, заявляю: мы участвуем в рейде! Мы покажем, на что способны настоящие бойцы Червонной Руки! Мы не будем сидеть в норе!

В складе наступила тишина. Воздух стал густым и колючим. Все взгляды метались то на Ратникова, стоящего с высоко поднятой головой, то на Червина.

Это был резкий, почти неприкрытый вызов. Заместитель главы банды публично, при всех главах и их людях, принимал стратегическое решение, вынуждая главу либо молча поддержать его, либо открыто опровергнуть, показав раскол и признав слабость.

Я же смотрел на Ратникова сейчас даже не со злостью, а с удивлением. Зачем? Почему он так рвался вперед? Он же всегда был осторожным пауком, плел сети в тишине. Что он…

Мой взгляд поймал его. Там была холодная, хищная, откровенная злоба.

И я понял.

Он видел в этом рейде не риск и не выгоду, а возможность. Хаос настоящего боя. Столкновение со Зверем невероятной силы, неразбериху, чужих людей вокруг.

Идеальное место для «несчастного случая». Для того, чтобы я не вернулся из леса. Он объявлял о готовности вступить в бой не ради банды, не ради добычи трав. Он соглашался, чтобы избавиться от меня раз и навсегда. И он только что, публично и красиво, привязал Червина к этому решению.

Червин смотрел на Ратникова несколько долгих секунд. Его формальный заместитель, его племянник, загнал его в угол. Он медленно повернулся к Лядову. Его голос прозвучал глухо, но достиг каждого угла:

— Червонная Рука… присоединяется к рейду.