Пламенев. Книга IV

Глава 13

Лядов кивнул, коротко и деловито, не выражая ни одобрения, ни сожаления. Затем он перевел свой непроницаемый взгляд на последнего колеблющегося — на главу Тихого Яра, того самого худого, какого-то даже костлявого мужчину с бесцветными, словно вылинявшими глазами.

— Семен? Твое слово. За или против.

Тот молчал еще несколько секунд.

— Тихий Яр — да.

Его голос был тихим, сиплым, но каждое слово звучало отчетливо.

— Решение принято. Я передам Топтыгиным. Теперь по Сизым Воронам. Здесь решение должно быть единым. Либо пускаем их в город на определенных условиях, либо ставим ультиматум и готовимся к войне. Никаких полумер. Никаких промежуточных вариантов.

Борщ из Обжорного Крюка тут же фыркнул.

— А чего их, собственно, не пускать? Сила — она всегда к месту. У них глава на пике Сердца, еще трое на поздней стадии. Это ж какой кулак в город добавится. С такими соседями и Топтыгины с нами считаться больше станут. Мы же все тут не от хорошей жизни крутимся.

— Поддерживаю, — кивнул Весло из Веретенников. — Новая кровь, новые связи, новые идеи. Они с Морозовска. У них могут быть торговые каналы, поставки оружия, информация, которых у нас здесь нет. Даже с учетом того, что их оттуда турнули. Это выгодно.

Сомневаться не приходилось: их уже купили. Или пообещали долю от операций Ворон.

Иначе они бы не толкали мирное решение так активно, не связывались бы с таким риском. Впрочем, тут сложно было кого-то реально обвинять. Каждый крутился как мог, и решения принимал зачастую далеко не от лучшей жизни. Тем более что даже это решение нельзя было назвать категорически неправильным.

Лядов выслушал, его лицо осталось гранитной маской, но в уголках губ появилась легкая напряженность.

— Семь Соколов — против, — сказал он без лишних объяснений.

Его позиция была очевидна и проста: сильнейшая банда города не хотела делить власть, влияние и доходы с равным по силе, голодным и чужим конкурентом. Это был вопрос выживания.

Поскольку получилось так, что отвечали главы по кругу, все взгляды, тяжелые и ожидающие, естественным образом перешли к Лисицыну. Тот стоял, скрестив руки на груди так, что мышцы вздулись, и его лицо было искажено не просто злостью или обидой, а чем-то глубоко личным, едким, как старая желчь.

— Против, — выпалил он, и слово вышло с таким усилием, будто его вырывали из глотки клещами. — Эти вороньи потроха здесь не осядут. Не приживутся. Особенно их нынешний глава, этот выродок Большой.

Он произнес прозвище с нескрываемым презрением. Его пальцы впились в собственные предплечья так, что костяшки побелели.

Тут явно были личные счеты. Старые и неразрешимые. Значит, если Вороны придут, у Лисьего Хвоста начнутся проблемы в первую очередь. Может, даже старые долги или кровь между ними. Хорошо. В этом вопросе он на нашей стороне. Ненависть сильнее алчности.

Остались двое: Тихий Яр и мы. Глава Тихого Яра, Семен, медленно повернул голову в сторону Червина. Его выцветшие глаза были абсолютно лишены какого-либо читаемого выражения.

— Я хочу сначала услышать Ивана, — сказал он тихо. — Если ты не против.

Все замолчали, затаив дыхание. Даже Ратников замер. Его взгляд прилип к профилю Червина, и в нем читалось пристальное, жадное внимание. Вес решения, вес возможной войны давил на пространство склада.

Червин стоял неподвижно и молчал. Секунду. Две. Три. Только легкое движение его груди под рубахой выдавало дыхание. Но наконец он выдохнул:

— Червонная Рука — против. — Роза рядом со мной охнула. Судя по всему, изначально он планировал согласиться принять Ворон. Но сначала мое выступление, а потом и выступление Ратникова серьезно изменили его взгляд на ситуацию. Как именно, знал только он. Но итог был очевиден. — Мы их не пустим. Если понадобится, будем драться. До конца.

Ратников едва заметно, но всем телом, вздрогнул. Его брови поползли вверх, в глазах мелькнуло чистое удивление, быстро сменившееся пересчетом. Он тоже, похоже, думал, что Червин выберет нейтралитет.

Семен из Тихого Яра коротко и жестко кивнул, как будто только этого и ждал. Как будто мнение главы Руки было последним аргументом.

— Тихий Яр — тоже против. Значит, четверо против двоих. Решение есть. Не пускаем.

Борщ аж побагровел, его жирная шея напряглась.

— Да вы что, совсем одурели все? Драться с такими? Они же неизвестно сколько положат, прежде чем мы их задавим!

— Лучше свою кровь сейчас пролить, чем потом им в ноги кланяться и крошки со своего же стола подбирать, — холодно парировал Лисицын, все еще не скрывая своей личной, пожирающей ярости.

Весло вздохнул, устало потер переносицу двумя пальцами. Он посмотрел на Червина, потом на Лядова, наконец на Борща, взвешивая расклад.

— Если четверо против… и среди них Соколы… то драться, если дойдет до дела, будут все. И мы, Веретенники, в том числе, хотим того или нет. Значит, шансов у Ворон в открытом столкновении нет. Даже с их силой. — Он сделал паузу, и в его голосе появилась деловая нота: — Ладно. Веретенники согласны на ультиматум.

Борщ булькнул что-то невнятное, махнул рукой — широкий, раздраженный жест капитуляции.

— Черт с вами! Крюк тоже согласен.

Лядов медленно, властно обвел взглядом всех собравшихся глав, сверяя, фиксируя решение в каждом лице.

— Решение принято. Готовим общий ультиматум. Последнее из серьезного. Магазин Феррейна. Кто претендует на крышу?

Мгновенная тишина, а потом — движение. Глава Обжорного Крюка, Борщ, уже открывал рот — его жирные губы растянулись в предвкушающей ухмылке. Лисицын выдвинул плечо вперед, готовый заявить о своих правах. Но Червин успел раньше всех.

Он не шагнул вперед. Он просто поднял свою единственную руку и опустил ее вниз — короткий, отрывистый жест, будто рубящий воздух.

— Червонная Рука снимает претензии. Не наше направление.

Борщ фыркнул, и его ухмылка стала шире. Лисицын скривил губы, бросив взгляд, полный презрительного понимания. Со стороны это выглядело именно так — как поспешное отступление.

Это выглядело как сигнал для остальных: мы боимся ввязываться, у нас нет сил на новый конфликт. И они на самом деле были правы. Но Червин был прав тоже. Чтобы ни у кого больше, ни у меня, ни у Ратникова, ни у кого еще, не возникло соблазна как-то сыграть на ситуации и подставить, он сразу открестился от Феррейна.

Все-таки у нас на носу был рейд на Зверя. Возможная война с Воронами. У банды появился Ситцевый ряд, который тоже нужно было взять под контроль. Плюс гнилая опора в виде Ратникова, только и ждущего промаха Червина.

Тянуть на себя конфликт из-за аптеки, за которую придется драться с кем-то, а потом, в невероятном случае победы, еще и защищать, было чистым безумием. Пусть думают что хотят.

Лядов кивнул, его каменное лицо не выразило ничего.

— Значит, претендуют Соколы, Крюк и Хвост. Весло? — он посмотрел на главу Веретенников.

Тот покачал головой, потер ладонью переносицу.

— Мы пас. И без того хватает хлопот.

Лисицын выпрямился, собираясь что-то сказать, но Борщ перебил его, хлопнув себя ладонью по огромному животу. Звук был густым, тупым.

— Давайте без долгих песен! Как заведено — сила решает. Выставляем по бойцу. Победитель забирает крышу и все, что к ней прилагается.

Лядов, казалось, только этого и ждал. Его глаза холодно блеснули.

— Согласен. Условия стандартные. До серьезной травмы или потери сознания. Убийство — проигрыш и штраф.

— А кто драться будет? — прошипел Лисицын.

Его глаза уже бегали от одного потенциального бойца к другому.

Лядов даже не оглянулся.

— Со стороны Соколов — Григорий.

Из-за его спины вышел высокий, сухопарый боец, с жилистыми руками и спокойным, сосредоточенным взглядом. Его Дух был на уровне Червина, хотя и не таким густым. Поздняя стадия. Сила в нем пульсировала глубже, увереннее — как мощное, ровное биение.

Борщ погладил живот, обернулся к своей свите. Один из его людей, такой же тучный, шагнул вперед. У него были маленькие свиные глазки, полные тупой, звериной злобы.

— От Крюка — Степан. — Борщ хлопнул своего бойца по плечу. — Давай, Степа, покажи этим пернатым, где настоящая сила живет.

Два поздних Сердца. На две стадии выше меня в обычном состоянии. Лисицын скрипнул зубами, сжал кулаки, но через секунду его плечи обвисли. За ним, помимо него самого, стоял один боец на поздней стадии, но я, оценив его Дух, даже без сражения мог понять, что с выставленными Соколами и Крюком людьми ему не сладить.

Похоже, Лисицын, хотя и не обладал духовным зрением, как у меня, тоже оценил расстановку сил правильно. И так как было не принято, чтобы дрались лично главы банд, он просто молча отступил на полшага, давая понять, что снимает свои претензии на аптеку.

Григорий и Степан вышли на пустое пространство в центре. Никто не потянулся за оружием, но скорее просто потому, что это был бой для решения спора, а не как в моем с Алексеем случае — для удовлетворения «попранной чести».

Григорий принял низкую, подвижную стойку: вес на передней ноге, руки прикрывают корпус. Степан просто встал, широко расставив ноги — как дерево, вросшее в землю. Его руки висели вдоль тела, слегка согнутые в локтях, ладони раскрыты.

Лядов махнул рукой.

Григорий двинулся первым — мелкими, шаркающими шажками, постоянно меняя ритм, направление. Он не бежал, он стелился, как дым. Степан почти не шевелился. Только его голова поворачивалась, взгляд следовал за противником, а корпус чуть-чуть разворачивался, подставляя самую защищенную часть.

Первую атаку начал тоже Григорий. Его тело дрогнуло, и он сместился плавно, почти бесшумно, оказавшись сбоку от Степана в момент, когда тот переносил вес.

Серия ударов ребрами ладоней и кончиками пальцев, сложенными в «клюв». Короткие, хлесткие, точно в ребра, в область почек, в бок шеи. Каждый удар сопровождался сгустком Духа — тонким и острым, как шило. Не для того, чтобы толкнуть, а чтобы проколоть, проникнуть сквозь мышечный слой, достать до органов.

Степан принял удары. Его массивное тело дрожало под их градом, но он даже не пошатнулся. Вместо этого развернулся на месте, поймал одну из летящих ладоней предплечьем и нанес ответный удар. Всего один.

Правый кулак, идущий по прямой траектории прямо в центр груди Григория. Не было финтов, уклонений. Только чистая, сконцентрированная мощь. Воздух перед кулаком сжался и хлопнул, как выстрел.

Григорий отпрыгнул, но удар зацепил его. Не полной силой, но достаточно. Его лицо на миг исказилось от сдавленного, резкого выдоха. Боль.

Скорость и точность против массы и пробивной силы. Григорий бил десять раз, но каждый его удар был — как укус змеи. Болезненно, опасно, но не смертельно сразу для такой туши.

Удар Степана — это удар стенобитного тарана. Одного попадания было более чем достаточно. Григорий не мог ошибиться ни разу. Он должен был изматывать, находить слабые места. А Степану нужно поймать его всего один раз.

Мой стиль был где-то посередине. Даже если опустить разницу в количестве Духа, я не был так быстр, как Григорий. Но я был выносливее его в десять раз. С другой стороны, я не мог выдать и такой разрушительной мощи, как Степан, в одном прямом ударе. Но моя комплекция и равномерное развитие всех мышц позволяли атаковать более сложными способами, используя вращение, разбег, прыжки и так далее, чтобы повышать урон.

Правда, сейчас в открытом бою против любого из этих двоих я бы не выстоял и минуты. Но тут вопрос был именно в количестве духа, который я использовал для стабильного и полного усиления, а они вкладывали во временные, но более мощные в моменте техники.

Теоретически я мог бы убить и Степана, и Григория. Между нами не было непреодолимого разрыва в силе. Однако нужны были особые условия, вроде атаки из засады, или помощи союзников, которые, например, отвлекли бы внимание противника. Тогда, активировав искру и наполнив тело белым пламенем, я, пожалуй, смог бы и поспеть за скоростью Григория, и пробить защиту Степана.

Но все-таки сравнивать себя с поздними стадиями Сердца пока что было очень преждевременно.

Тем временем на площадке Григорий перешел к тактике изматывания. Он кружил, как ястреб, быстро, больно, раздражающе нанося удары по суставам, каждый раз отскакивая, прежде чем Степан успевал развернуться для полноценного ответа.

Степан начал дышать глубже. Пот стекал с его лба ручьями. Его движения стали тяжелее, медленнее. Но каждый его контрудар был по-прежнему смертелен.

Один раз, когда Григорий, увлекшись, попытался ударить с разворота в висок, Степан не стал уворачиваться. Он подставил голову, принял удар на лоб — раздался глухой стук, будто били по дубовой колоде, — и тут же, воспользовавшись тем, что Григорий оказался вблизи, ударил сам. Короткий удар локтем — снизу вверх, под ребра.

Григорий взвыл — негромко, сдавленно. Он отскочил, держась за бок. Его лицо побелело. Но он не сдался. Быстрым, резким движением он одной рукой нажал на свой бок, вправив что-то внутри, и снова принял стойку. Но дыхание его стало свистящим.

Перелом в сражении наступил через минуту. Степан, видимо устав от этой игры в кошки-мышки, просто остановился. Перестал поворачиваться. Он словно бы вкопался ногами в пол, согнул колени, и из него вырвалась волна Духа. Ее эффекта я не понял, стоял слишком далеко, но было очевидно, что это — последний козырь, так как после его использования в теле Степана почти не осталось энергии.

Тем не менее это сработало. Григорий, который как раз готовился к очередному стремительному заходу, вдруг споткнулся, будто его ноги увязли в смоле. Его скорость упала в разы. Он попытался отпрыгнуть назад, но движение было медленным, тягучим.

В этот миг Степан рванулся к нему. Не быстро — его тоже сдерживала его же собственная область давления, — но неумолимо, как глыба, сползающая с горы.

Он сделал два тяжелых шага, сблизился и нанес удар. Не один кулак, а два, сложенные вместе. Двойной удар, вся масса тела и сконцентрированные остатки Духа за ними.

Григорий попытался поднять руки для блока, но его конечности двигались через силу. Защита была слабой, запоздалой.

Удар пришелся в грудь, чуть левее центра. Что-то лопнуло внутри.

Григория отшвырнуло назад. Он упал на спину, откатился, судорожно попытался встать на четвереньки, но из его рта хлынула алая, пузырящаяся пена. Он рухнул на бок, глаза закатились, тело билось в немых конвульсиях, хватая ртом воздух, которого не могло вдохнуть.

Лядов жестом остановил все. Его лицо оставалось каменным, но уголок глаза дернулся. Он не смотрел на своего бойца. Он посмотрел на Борща и кивнул.

— Победитель — Крюк. Аптека ваша.

Двое людей Лядова тут же бросились к Григорию, осторожно перевернули его. Один начал быстро накладывать ладони на грудь, пытаясь сжать Духом разорванные ткани внутри.

Борщ сиял, его жирное лицо расплылось в довольной улыбке. Он грубо хлопал подошедшего Степана по спине. Тот стоял, тяжело дыша, как кузнечный мех, пот стекал с него ручьями, смешиваясь с пылью в грязные потоки. Но на его тупом лице было тупое же удовлетворение. Он выиграл.

Лядов окинул всех собравшихся взглядом.

— Теперь перейдем к обсуждению частностей. Начнем по порядку. Рейд на Зверя. Кто сколько человек выставит?