Пламенев. Книга IV

Глава 9

Червин говорил о моей личной затее: о тихой, осторожной вербовке людей под собственные знамена. Он был единственным в банде, кроме Пудова, кто о ней знал. Я сказал ему сам, месяц назад.

Чтобы избежать кривотолков, чтобы старый волк не заподозрил, что молодой точит зубы на его место раньше времени, тая в стороне собственную силу. И отчасти в надежде на совет. Опыт Червина в управлении людьми, в удержании власти, был все-таки не сравним с моим.

— Есть, — ответил, сдерживая разочарование, чтобы оно не прокралось в голос, не изменило его тембр. — Но медленнее, чем я рассчитывал. За два месяца — семь человек. Только семь.

Червин не моргнул. Его лицо, изрезанное старыми шрамами и новыми морщинами, оставалось маской.

— Семь, — повторил он без интонации, просто констатируя факт. — И критерии те же? Возраст, сила, чистое прошлое?

— Те же, — подтвердил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — До тридцати. Не ниже поздней стадии Вен. Никаких нападений на гражданских, грязных преступлений, и уж тем более убийств без крайне веского повода.

Он вдруг усмехнулся. Коротко, беззвучно, лишь уголок рта дернулся вверх на мгновение.

— И ты все еще держишь эту планку? После двух месяцев поисков в этом дерьмовом городе? — Он покачал головой. — Тогда семь человек — не провал. Для парня без громкого имени, без родового состояния, без ничего, кроме слухов о том, что он сын калеки-главаря банды. Это много. Семь сильных, чистых парней, которые согласились слушать тебя, а не просто брать деньги… Очень много. Больше, чем ты думаешь.

Я, признаться, был удивлен такой оценкой, но от изначальной цели не отошел:

— Может быть, посоветуешь мне что-нибудь?

Червин покачал головой.

— У меня для тебя нет советов, Саша. Никаких. Ты идешь своим путем. Жестким. Чистым. Глупым, может быть, с точки зрения выгоды. Но своим. Продолжай так же. Найдешь еще семь — хорошо. Не найдешь — значит, не судьба, или время еще не пришло. Каждая неудача, каждый отказ — они тебя не ломают. Они тебя проверяют. И показывают тебе же, насколько твоя цель вообще кому-то нужна, кроме тебя самого. Это и есть самый ценный опыт. Делай, как делал. Медленно, но верно.

Я смотрел на него, на его изрезанное шрамами лицо, на культю. На человека, который выжил в огне, потерял руку, три четверти людей и все равно держал власть в ежовой рукавице, не позволяя ей выскользнуть.

Его слова не были похвалой или лестью. Это была сухая констатация факта.

— Понял, — сказал я, и в этом коротком слове было больше, чем просто согласие. Это было принятие его оценки, его взгляда на вещи. — Спасибо.

— Не за что, — отмахнулся он, и его взгляд снова стал деловым, острым. — Теперь иди. У меня дела. И у тебя, полагаю, тоже.

Кивнул, развернулся без лишних слов и вышел из кабинета, мягко прикрыв за собой тяжелую дверь.

Вышел из «Косолапого Мишки», и прохладный мартовский воздух ударил мне в лицо, смывая спертость трактирной залы. Дышалось глубоко, пахло талым снегом, лежавшим грязными комьями в тени домов, и едкой угольной гарью из бесчисленных труб. Я свернул в знакомый проулок, затем в другой.

Дверь в квартиру Гриши была закрыта. Я постучал, прислушался — тишина. Достал свой ключ, щелкнул замком и вошел в знакомую прихожую.

Ничего не трогал, только прошел к столу, заваленному документами. Достал из внутреннего кармана куртки обрывок чистой бумаги и короткий, остро заточенный карандаш. Написал четко, без лишних завитушек: «Завтра вечером, в семь. Моя квартира. Собери отряд. На полчаса, не больше. Для обсуждения. С.»

Положил записку на чистое место в центре стола, придавил пустой глиняной кружкой, чтобы не улетела от сквозняка. Постоял секунду, убедился, что она хорошо видна. Развернулся, вышел, снова защелкнул замок.

Семь человек. Плюс я. Плюс Пудов, если считать его связным, глазами и ушами. Мало. Смехотворно мало на фоне того, что назревает. Но для первого настоящего разговора — достаточно.

Нужно понять, что у них в головах на самом деле. Не только про силу, деньги и перспективы. Про дисциплину. Про готовность слушать приказы, даже тяжелые. Про умение молчать. Завтра это прояснится.

Домой, на квартиру Червина, я шел быстрым шагом. В прихожей скинул потную от дневной дороги куртку, сапоги. Заполнил жестяной таз холодной водой из ведра у печки, обтерся с головы до пят грубым полотенцем, смывая липкую пыль дорог и стойкий запах конюшни, въевшийся в кожу.

Переоделся в чистую простую рубаху из мягкой ткани и темные штаны. Те самые, о которых Аня как-то обронила, что они мне «идут» — с тех пор я выделял их среди прочих.

Проверил кожаную сумку через плечо. Все на месте, все в порядке.

На улице еще держался хмурый, серый свет угасающего дня. Я застегнул другую, более тонкую городскую куртку и вышел, направляясь к лавке скобяных товаров.

Колокольчик над дверью прозвенел высоко и звонко, когда я вошел. Густой запах ударил в нос — струганное дерево, сырая кожа, металлическая стружка и сладковатый лак. Тимофей Игнатьевич поднял голову от стойки, где что-то ковырял тонким шилом.

— Саша! Здорово! — Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он отложил инструмент, вытер руки о фартук и сделал шаг навстречу. — Ты же в Таранск ездил, по поставкам? Как съездил? Все гладко? Не подвели?

Поставки. Да. Алкоголь, провизию, кухонную утварь, бытовые мелочи. Логичное, простое прикрытие. Тимофей верит. Почему бы и нет: «Косолапый Мишка» и правда большой, шумный трактир, ему всегда что-то нужно, возят постоянно.

— Все в порядке, — кивнул я, возвращая улыбку, но не так широко, сдержанно. — Договорились о новой партии дубовых бочек из-под Морозовска. — Я сделал небольшую паузу, оглядев лавку: аккуратные полки, сверкающие начищенной медью инструменты на стенах, ящики под прилавком. — А Аня где?

— На складе, инвентаризацию доделывает, — махнул он рукой в сторону глухой задней двери, обитой железом. — Говорит, надо пересчитать остатки. Упрямая, как мать была, ей-богу. Сказал — завтра с утра, так нет, сейчас хочет, пока не забыла.

— Я тогда к ней, если можно, — сказал я, уже направляясь к узкому проходу за прилавком, где стояли рулоны кожи.

— Да давай, давай, только не мешай сильно работе! — крикнул он вслед своим добродушным басом. — А то она меня потом заругает, что я клиентов во время учета пускаю!

Я пригнулся, прошел под низкой деревянной перекладиной прилавка, отворил тяжелую дверь на склад. Оттуда пахнуло прохладой, пылью и старой бумагой.

Высокие стеллажи до потолка, забитые ящиками, рулонами грубой ткани, коробками со скобяным товаром. В конце узкого прохода, у небольшого высокого столика с толстой конторской книгой, стояла Аня. Спиной ко мне. Скудный свет от единственной керосиновой лампы падал на ее светлую, туго заплетенную косу и на напряженные плечи.

Я подошел бесшумно, обнял ее сзади, прижал к себе, почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности всем телом, и прикоснулся губами к теплой, мягкой коже между воротом платья и началом косы. Пахло мылом и чем-то простым — возможно, сушеными травами из платяного мешочка.

— А-ай! — Она вздрогнула сильнее, резко развернулась в моих руках. Глаза широкие, испуганные. — Саша! Что ты… как ты… испугал же!

Ее щеки моментально залились густым румянцем. Она попыталась отстраниться, сделала слабый рывок, но мои руки ее не отпускали, и сопротивление тут же растаяло.

— Что ты себе позволяешь! — прошептала она с напускной, плохо сыгранной строгостью, но уголки губ уже неудержимо дрогнули, пытаясь скрыть улыбку. — Я же работаю! Отец…

— Отец разрешил, — тихо сказал я, не отпуская ее, глядя прямо в глаза с близкого расстояния.

Они были большие, серо-зеленые, как мутный лесной ручей, и в них сейчас плавало больше смущения, растерянности и отчасти даже возбуждения, чем настоящего гнева.

Гораздо больше. Я знал: она любила, когда я был, возможно, даже излишне настойчив. Никогда не говорила об этом вслух, но по тому, как замирала на секунду, затаив дыхание, как потом старалась сохранить серьезное выражение лица, но не могла, — все было понятно.

— Ну и что, — выдохнула она, наконец мягко, но настойчиво выкрутившись из объятий и поправив сбившийся подол простого шерстяного платья. — Я же не разрешала!

— Когда закончишь? — спросил я вместо объяснений.

Она вздохнула, снова повернулась к раскрытой книге, провела указательным пальцем по строчкам, что-то сверяя.

— Минут сорок. Может, меньше, если не отвлекаться.

— Хорошо. Подожду в лавке, — сказал я и, прежде чем развернуться, легонько шлепнул ее по спрятанной под слоями юбок попке.

Она вздрогнула и, не глядя на меня, развернулась к конторке, но я заметил, как легкая улыбка тронула ее губы.

Я вернулся в лавку, снова протиснувшись под низкой перекладиной прилавка. Тимофей Игнатьевич, не отрываясь от работы, взглянул на меня, указал подбородком в сторону двери склада:

— Управилась?

— Говорит, минут сорок, — ответил я.

— Ну и славно, — пробурчал он и снова взялся за шило и кусок толстой кожи, прошивая ремень.

В углу, за небольшим столиком для разбора и упаковки товара, стоял свободный табурет. Я снял сумку с плеча, сел, расстегнул клапан.

Достал оттуда учебник — потрепанный синий переплет с золотым тиснением: «Начальная арифметика для городских училищ» — и тетрадь в дешевом коленкоровом переплете. Открыл на помеченной закладкой странице. Вынул короткий карандаш.

В последние два месяца я таскал эти книги с собой всегда, когда была малейшая возможность. В городской библиотеке прорабатывал более сложные труды по географии и истории Империи, а основы — грамматику, счет, простейшую логику — штудировал сам по таким вот учебникам.

Мозг, очищенный крещением в белом пламени Звездного, отточенный практикой Сбора и постоянной тактической оценкой обстановки, схватывал правила быстро, почти жадно. Цифры и правила подчинялись куда проще, чем я мог когда-либо ожидать, ложились в голову четкими схемами.

Тимофей, проходя мимо с тяжелым рулоном грубого холста, бросил взгляд на раскрытую тетрадь, где я выводил ровные столбики расчетов.

— Опять за учебу, Саш? — В его голосе звучало искреннее одобрение, смешанное с легкой, старческой завистью. — Молодец. Если бы я в твои годы так, может, и дело бы не в лавке скобяного товара вертелось, а побольше.

Он поставил рулон на прилавок с глухим стуком, вздохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Ум — острее топора и прочнее железа. Жаль, обычно поздно это понимаешь, когда от этого ума ничего не осталось.

Я поднял голову, улыбнулся.

— Спасибо, Тимофей Игнатьевич. Стараюсь наверстать, что упустил.

— То-то, старайся. — Он помолчал, будто что-то вспоминая, почесал щетину на щеке. — Книжку одну, вот, тебе порекомендую. Не про арифметику и орфографию, но, когда в детстве читал — от старшего брата досталась, — так меня тогда прямо перевернуло. «Практика жизни» называется, не помню уж, кто автор.

Мой карандаш замер над бумагой. Практика. Слово ударило где-то глубоко в груди, по нервам — как током. Путь. Мой путь. Совпадение? Возможно. Но я уже решил, что обязательно поищу эту книжку в библиотеке.

— «Практика жизни»? Никогда не слышал. Обязательно прочту.

— Прочти, — убежденно сказал Тимофей, его глаза на мгновение оживились. — Мудрая вещь. Про то, как не растерять себя в этой кутерьме. Про дела и про людей.

Он вернулся к своему шилу, а я снова уткнулся в цифры. Шум улицы за мутным стеклом (скрип телег, редкие голоса), скрип половиц под ногами Тимофея, густой запах кожи, металла и лака — все это отступало на второй план.

Я методично решал задачу за задачей, выводил цифры, отмечал найденные ошибки на полях короткими черточками, проверял решения. Время перестало иметь значение — оно текло вместе с движением карандаша по бумаге.

Скрип тяжелой двери со склада заставил вздрогнуть, вырвав из состояния глубокой сосредоточенности. Аня стояла на пороге, снимая грубый холщовый фартук. Лицо было усталым, под глазами легли темные тени, но глаза оживились, встретившись с моими.

— Готово, — сказала она, и голос был немного хриплый от пыли. — Ты… все ждал?

— Ждал. — Я быстро сложил учебник и тетрадь в сумку, защелкнул клапан, встал. Ноги немного затекли от неудобной позы. — Пойдем?

Мы вышли на улицу. Вечер окончательно вступил в свои права, небо потемнело до густо-синего, в окнах вовсю зажигались желтые огоньки, а фонарщик с лестницей уже двигался по противоположной стороне, зажигая масляные фонари. Мы шли не торопясь по узкому тротуару, ее плечо иногда, на поворотах, мягко касалось моего.

Деньги у меня были, разумеется. Червин не только хорошо платил за задания официальные доли, но и давал на карманные расходы, помогал закупать пилюли, да и бои приносили доход, хотя сейчас я участвовал уже куда реже, чем когда-то.

Я мог бы сводить Аню в тот ресторан у ратуши: с огромными стеклянными окнами и скатертями белее зимнего снега, с живой музыкой. Но она там не выдержит и пяти минут. Сожмется, будет смотреть на вилку с тремя зубцами, как на орудие пытки, на окружающих господ в сюртуках — как на инопланетных существ, а потом убежит под первым же предлогом, как в тот единственный раз, когда я попробовал.

Ей нужно было простое, знакомое, свое. Где не давил чужой оценивающий взгляд, где можно есть ложкой, а не вилкой, и не бояться пролить суп.

Мы зашли в столовую «У Марфы» — недалеко от ее дома, с выцветшей вывеской, деревянными столами без скатертей и густым, теплым запахом щей, жареного лука и ржаного хлеба.

Аня расслабилась сразу, как переступила порог: ее плечи опустились, дыхание стало ровнее. Заказали по порции котлет с картофельным пюре, по кружке брусничного морса. Ели молча, но это было удобное, насыщенное молчание, не требующее усилий.

Когда закончили с едой и взяли еще по чаю, она начала рассказывать про склад, про то, как отец хочет закупить новую партию гвоздей из Морозовска, но боится переплатить из-за спекулянтов. Я слушал, кивал, задавал короткие уточняющие вопросы, и она оживлялась, жестикулировала.

После ужина проводил ее до самого дома. Она повернулась ко мне на узком темном тротуаре, освещенном лишь тусклым желтым светом из окна их кухни.

— Я в ближайшие дни буду занят, — сказал я тихо, почти шепотом. — Дела. Срочные. Но как освобожусь, давай выберем день, когда ты не работаешь. Целый день. Только мы.

Она посмотрела на свои простые, прочные башмаки и быстро, почти неслышно кивнула, не поднимая головы.

— Хорошо.

Потом внезапно, как будто набравшись смелости, потянулась и коснулась губами моих губ. Я не позволил ей убежать после этого жеста, как она, кажется, собиралась, поймал за талию, притянул, растягивая поцелуй на несколько долгих и сладких секунд…

— Спокойной ночи, Саша.

И она исчезла в темном проеме двери, щелкнув тяжелым железным засовом изнутри. Постоял еще несколько секунд, прислушиваясь к ее шагам на лестнице, потом развернулся и пошел в обратную сторону. В ночь, которая теперь казалась чуть менее холодной.

На следующий день я отправился в кузницу на самой окраине Нижней Слободы. Дорогу знал — приходил сюда неделю назад делать заказ. Деревянное, почерневшее от копоти строение с высокой трубой, из которой валил густой серый дым. Воздух вокруг звенел от ударов молота по наковальне — ровных, мощных, как биение огромного сердца.

Я толкнул тяжелую дверь, обитую железом, и вошел внутрь. Воздух здесь был густым, обжигающе горячим, пропитанным запахом раскаленного металла, угольной пыли и пота.

Кузнец, мужик лет пятидесяти с обожженными, словно дубленой кожей обернутыми предплечьями толщиной с мою ногу, оторвался от горна, где что-то грелось до вишневого свечения.

Увидев меня, он коротко кивнул, бросил клещи и, не говоря ни слова, скрылся в темной подсобке за занавеской из грубой рогожи. Через минуту вернулся, неся длинный плотный сверток из грубой серой холстины.

— Готово, как заказывал, — сказал он хриплым голосом. — Попробуй.