Пламенев. Книга IV

Глава 6

Мы шли к городским воротам бок о бок. Я чувствовал, как Вирр движется рядом — не расслабленной, пружинистой походкой волка в лесу, а напряженно. Его уши, обычно стоящие торчком, были отведены назад и прижаты к голове. Лишь кончики дергались, улавливая каждый звук.

Взгляд метался от стволов знакомых деревьев к стене впереди. Он чуял все: плотное скопление человеческих запахов, вонь металла, дыма и пота. Рукой, лежащей у него на загривке между ушами, я слегка надавил.

— Спокойно, — сказал тихо, глядя прямо перед собой, а не на него. — Все в порядке. Просто идем.

Его мускулы под ладонью дрогнули. Он выдохнул через нос, и струйка пара вырвалась в морозный воздух. Его шаг стал чуть увереннее, тяжелее.

Когда мы вышли из последней полосы подлеска на широкую, утрамбованную колесами и ногами дорогу, ведущую прямо к воротам, люди нас заметили почти сразу.

Очередь на вход — пара телег с сеном, несколько пешеходов с узлами и корзинами, возница, починявший колесо, — замерла.

Сначала наступила тишина. Потом пошел шепот: низкий, испуганный, который быстро перерос в гул, как в растревоженном улье.

Люди не кричали. Они молча отступали, пятились к обочине, сползали с дороги, сталкиваясь друг с другом. Детей, которые секунду назад бегали вокруг телег, втиснули между ног взрослых, прикрыли полами тулупов.

У самых ворот стояли двое стражников. Увидев Вирра, они синхронно вздрогнули. Руки мгновенно схватились за древки копий, переменили хват из походного в боевой, наконечники опустились в нашу сторону, замерли в воздухе. Их лица, обветренные и невыспавшиеся, стали жесткими, как камень.

— Стой! — крикнул один, более старший, с проседью в грязной бороде. Голос у него сорвался на визгливую ноту, и он тут же поправился, добавив баса: — Стоять! Держи зверя, черт побери!

Вирр замер на месте как вкопанный. Его губы медленно, угрожающе приподнялись, обнажив белоснежные длинные клыки. Из груди вырвался тихий, почти неслышный для окружающих, но отчетливый для меня рык.

— Стоять, — скомандовал я ему твердо, не повышая голоса. Моя рука снова легла ему на голову, пальцы вцепились в густую шерсть у основания черепа. — Тишина.

Он замолк. Но шерсть на холке и вдоль позвоночника осталась стоять дыбом, образуя темный гребень. Его янтарные глаза не отрывались от стражников, от их копий.

Я посмотрел на стражников, потом обвел взглядом толпу, которая затаила дыхание, наблюдая за этой немой сценой. Присутствие человека, явно контролирующего такого зверя, сдерживало панику, но напряжение висело в воздухе — густое, осязаемое, как запах грозы.

Медленно подошел к хвосту очереди. Люди, стоявшие прямо передо мной — возчик с пустой телегой и две женщины с огромными корзинами, набитыми тряпьем, — молча, почти синхронно, шагнули в сторону, уступая дорогу, словно я нес заразу.

Их широко раскрытые глаза были полны чистого страха. Кивнул им коротко, не став отказываться или успокаивать. Чем быстрее мы пройдем этот путь, тем лучше для всех.

Подошел к стражникам на расстояние двух шагов. Остановился. Седеющий, тот, что кричал, уставился сначала на Вирра, потом на меня. Его глаза сузились.

— Что за зверь? Откуда? На каком основании ведешь хищника в город?

Я, не спеша, плавными движениями, чтобы не спровоцировать, достал из внутреннего кармана куртки сначала свой паспорт, потом книжечку с разрешением. Подал ему.

— Вот документы. На меня. И на него. Все в порядке, проверьте.

Стражник настороженно взял бумаги, не сводя глаз с Вирра, будто тот мог прыгнуть в любую секунду. Он пробежал взглядом по паспорту, мельком глянул на печать, потом развернул разрешение. Густые седые брови поползли вверх.

Он перечитал текст еще раз, медленнее, водя грязным пальцем с обломанным ногтем по строчкам, шевеля губами. Потом посмотрел на печати, прищурился, будто проверяя их на подлинность.

— Это… это что же, — начал он, наконец подняв на меня взгляд. В его голосе теперь был не столько страх, сколько глубочайшее, недоверчивое удивление. — Он у тебя… Зверь? Настоящий? С духом внутри?

— Да, — подтвердил я коротко. — Но он еще молод. И неопасен, если его не провоцировать.

— Молод… — Стражник усмехнулся и снова глянул на Вирра. — Ну ладно. Бумага… бумага вроде как правильная. Печати на месте. Только запомни, парень: в черте города на нем должен быть намордник. Обеспечь это в ближайшее время. Закон такой. Без этого хоть с какой бумагой — конфискация зверя, а тебя — под арест до выяснения. Понял? И чтобы, — он ткнул пальцем в сторону Вирра, — людей на улицах не пугала эта твоя… тварь.

При последнем слове Вирр, будто уловив враждебный тон, низко, из самой глубины груди, зарычал снова. Звук был уже не тихим предупреждением, а ясной, четкой угрозой. Его клыки обнажились полностью, губы натянулись.

Стражник аж подпрыгнул на месте, отшатнулся, едва не уронив копье. Его напарник вскрикнул.

— Ладно! — Я резко, почти грубо одернул Вирра за шкирку. Рычание прекратилось, сменившись недовольным, но покорным хрипом. — Понял. Ошейник и намордник будут сегодня же. Примем к сведению.

Я протянул руку за документами. Стражник, все еще бледный, с проступившей на лбу испариной, сунул их мне почти броском, будто бумаги обжигали пальцы. Отвернулся, махнул рукой второму стражнику, молодому парню, который смотрел на Вирра как завороженный.

— Пропускай их.

Тот, не говоря ни слова, отступил в сторону, широко раскрыв глаза. Он даже не попытался поднять свое копье.

Я сунул бумаги обратно в карман, еще раз надавил рукой на загривок Вирра, давая четкий знак идти вперед, и шагнул под низкий, темный свод ворот. Камень над головой пах сыростью и голубиным пометом.

Вирр последовал за мной, его мощное плечо почти касалось моей ноги. За нами на дороге, сдавленный гул толпы прорвался не криками, а одним общим, шумным вздохом облегчения, который тут же сменился взрывом возмущенных, испуганных перешептываний.

Путь от ворот до «Косолапого мишки» растянулся. На каждой улице, у каждой лавки и перекрестка люди замирали, оборачивались, тыкали пальцами в нашу сторону.

Дети визжали: одни от страха, забиваясь за юбки матерей, другие от восторга, пытаясь вырваться и подбежать поближе. Взрослые молча пятились к стенам домов, прижимали к себе узлы и корзины. Шепот, низкий и густой, катился перед нами, как предгрозовая волна, оповещая о нашем приближении раньше, чем мы сами появлялись в поле зрения.

Вирр шел вплотную — так он чувствовал мое присутствие, мой ритм. Его уши были плотно прижаты к черепу, лишь кончики дергались, на звуки: скрип полозьев, лай собак, испуганные вздохи.

Его глаза метались от одного резкого движения к другому, оценивая каждую фигуру. Шерсть на загривке и вдоль хребта то и дело поднималась темным гребнем, потом опадала, когда мы проходили мимо.

Я не снимал руки с его холки. Пальцы слегка надавливали в густую шерсть всякий раз, когда чувствовал, как напряжение в его теле нарастает. Когда кто-то слишком громко кричал, или когда сбоку неслись, звеня, сани.

— Спокойно, — повторял я тихо, раз за разом, почти шепотом, который был предназначен только для него. — Ничего. Просто идем. Все в порядке.

Дважды наш путь преградили патрули стражников. Первый раз — двое молодых, небритых, с новенькими, явно не обтертыми дубинками на поясах. Увидев Вирра, они синхронно вскинули руки к оружию, лица побелели.

Я остановился, не делая резких движений, и молча медленно достал из кармана разрешением. Они взяли его, переглянулись, стали читать, водя пальцами по строчкам, будто не доверяя глазам. Я сказал, что намордник будет сегодня же и мы как раз идем к кожевнику. Отпустили нас с неохотными, озадаченными кивками.

Второй патруль был другим: мужчина лет сорока с лицом, изборожденным морщинами, и шрамом через левую бровь. Он не хватал оружие.

Увидев нас, он лишь остановился, блокируя узкий переулок, и оценивающе, без спешки, окинул взглядом Вирра с ног до головы, потом перевел этот тяжелый, опытный взгляд на меня. Диалог, впрочем, был примерно тем же.

Вирр позволил себе низко, предупредительно зарычать лишь дважды. Первый раз, когда из дверей вонючего кабака вывалился пьяный детина в рваном зипуне и, увидев нас, начал орать нечленораздельные ругательства, размахивая руками. Второй — когда какая-то торговка селедкой, завидев Вирра, закричала на всю улицу, что «волк-людоед детей сожрет».

Оба раза рычание было глухим, идущим из самой груди, но не переходящим в лай или попытку броситься. Мне хватало одного сжатия пальцев на его загривке, одного «тихо», чтобы он замолкал, хотя недовольное напряжение из его тела не уходило.

Я и так это понимал, но теперь стало совсем уж очевидно, что водить Вирра по людным улицам в светлое время суток — плохая, рискованная идея. Слишком много глаз, слишком много шума, слишком много возможностей для случайной или намеренной провокации. Риск, что какой-нибудь дурак решит кинуть камень или натравить на нас собак, был слишком велик.

Наконец мы свернули в знакомый квартал и подошли к «Косолапому мишке». У входа, на скрипевшей от мороза деревянной скамейке, сидели трое членов банды. Двое кидали кости на расстеленной кожанке, третий, Леха, просто пил из жестяной кружки что-то горячее. Они подняли головы, увидев меня, а потом их взгляды прилипли к Вирру.

Игра замерла. Кости так и остались лежать на кожанке. Кружка в руке Лехи остановилась на полпути ко рту. Все трое вскочили как один.

— Боже ж ты мой… — пробормотал один из игроков, высокий, тощий парень по кличке Жила. Его глаза стали круглыми.

— Это что, волк? Настоящий? Откуда? — выпалил второй, коренастый Гришка, не отводя взгляда от Вирра.

Леха ничего не сказал, просто сглотнул.

Они окружили нас на почтительном расстоянии в несколько шагов, образовав неровный полукруг. Их лица выражали не страх, а совсем другую смесь эмоций: восторженное любопытство, неподдельный интерес и легкую, чисто животную оторопь перед Зверем.

С учетом того, что совсем недавно я участвовал в сражении против стаи волков, по сравнению с которыми Вирр выглядел совсем еще щеночком, а бойцы банды таких сражений повидали немало, это и не удивительно. Это были бандиты, привыкшие к грубой силе, и вид крупного хищника их не пугал, а скорее притягивал, как редкий, ценный трофей.

— Саш, это твой? — спросил наконец Леха, указывая подбородком на Вирра.

Его голос был приглушенным, полным уважительного изумления.

— Мой, — подтвердил я, не отпуская руку с загривка. — Зовут Вирр.

— Можно… потрогать? — Гришка сделал полшага вперед, его руки уже тянулись.

Я посмотрел на Вирра. Он напрягся, его губы слегка оттянулись, обнажая белые клыки, но глубокого рычания не последовало. Он терпел, но терпение было на пределе.

— Только осторожно. И не со спины. Давай руку, пусть обнюхает сначала.

Гришка осторожно, будто поднося руку к раскаленному железу, протянул ладонь, развернув ее тыльной стороной вверх. Вирр коротко фыркнул, влажно обнюхал пальцы, потом слегка коснулся холодным носом кожи. Гришка засмеялся — нервно, облегченно.

— Ну и зверь… шерсть-то какая, а?

Другие тоже потянулись: сначала Леха, потом Жила. Вирр переносил эти осторожные прикосновения, но я видел, как под густой черной шерстью мелко дрожат мышцы на его боках, как напряжена шея.

Я не переставал гладить его по шее ниже уха, где шерсть была особенно мягкой, и продолжал говорить тихие, бессмысленные, но успокаивающие слова. Постепенно, очень медленно, напряжение начало спадать. Он наконец опустился на землю, уложив огромную голову на передние лапы и позволив бойцам уже более уверенно проводить ладонями по его спине и могучим бокам.

Сам я сел рядом на корточки, чесал ему за ухом. Вирр прикрыл глаза, издавая тихое, глубокое урчание, больше похожее на мурлыканье огромного кота.

Мы так просидели несколько минут. Потом дверь трактира со скрипом открылась, и на пороге появился Червин. Он остановился, взгляд скользнул по мне, потом прилип к Вирру, лежащему посреди полукруга бандитов. Его густые брови медленно поползли вверх.

— Вот это габариты, — сказал он наконец, спускаясь со ступенек и подходя ближе. Бойцы почтительно расступились, давая ему дорогу. — На бумаге одно, в жизни — совсем другое. Я представлял себе крупного пса, а не… этого. Где держать-то его собрался?

— Я не собираюсь держать его в городе подолгу, — ответил, не вставая с корточек. — Ему нужно пространство. Воздух. Лес. Я привел его сегодня, чтобы он привыкал к запахам, к виду людей, к шуму, ну и заказать под него намордник, чтобы нас не останавливали постоянно. Чтобы совсем не одичал и не стал бояться города. Так что особого постоянного жилья ему здесь не нужно. Сегодня ночью он останется со мной в квартире. Завтра на рассвете — обратно в лес.

Червин почесал культю, разглядывая Вирра профессионально, оценивающе. Тот приоткрыл один глаз, посмотрел на него своим янтарным взглядом, но не пошевелился.

— Ладно, — Червин кивнул, видимо, удовлетворившись логикой. — Только смотри, чтобы квартира целой осталась. И соседи не начали жаловаться на вой по ночам.

— Не будут, — сказал я с усмешкой. — Он не воет просто так. Только по делу.

Червин повернулся и ушел обратно в трактир, хлопнув дверью. Я посидел еще немного, пока бойцы, окончательно освоившись, уже вовсю восхищались Вирром.

Леха даже сбегал внутрь и принес с кухни большой кусок вяленого бараньего мяса. Вирр принял угощение, осторожно взял его из протянутых рук, потом не торопясь, с достоинством разгрыз и проглотил.

Вскоре я встал, отряхнул колени от снега и пыли.

— Все, пошли. Пора.

Вирр тут же поднялся, отряхнулся всем телом, скидывая приставшие травинки и снег. Бойцы проводили нас взглядами, полными нескрываемого интереса.

— Эй, Саш, — окликнул Леха, когда мы уже отходили. — А на охоту с ним ходишь?

— Хожу, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Очень помогает.

Заказ намордника по параметрам Вирра занял где-то час, и к этому времени на улице уже начало смеркаться. Так что последний отрезок пути до квартиры Червина мы преодолели уже в сгущающихся сумерках.

Фонарщики только начинали обход, и длинные тени ложились на пустынные теперь улицы. Я свернул к знакомой мясной лавке, еще открытой, и купил пару килограммов дешевой, жилистой баранины — не лучший кусок, но на один раз сгодится. Попросил завернуть в грубую бумагу.

На квартире я открыл дверь и впустил Вирра внутрь первым. Он обошел все углы, тщательно обнюхивая каждый. Потом вернулся в комнату, лег на потертый ковер перед холодной пока что печкой, свернувшись калачиком.

Я развернул мясо, положил перед ним. Он принялся есть без спешки, методично разрывая крепкими зубами волокна. Тихий чавкающий звук наполнил комнату.

Вечер на квартире и последующая ночь прошли в почти полной тишине, нарушаемой лишь редкими звуками с улицы: далеким лаем собак, скрипом полозьев по укатанному снегу. Вирр, наевшись досыта, положил морду на передние лапы и заснул почти мгновенно.

Его бока мерно, мощно поднимались и опускались в такт глубокому, ровному дыханию. Я еще какое-то время сидел в кресле, потом встал и начал тренировку.

Сначала — позиции из книжечки. Работал медленно, в полумраке комнаты, сосредоточив все внимание на тончайших ощущениях тока Духа внутри мышц — как он следует за движением, как уплотняется в одних пучках и ослабевает в других. Вирр иногда приоткрывал один янтарный глаз, следил за моими плавными, неестественными движениями, потом снова закрывал его, не меняя положения.

Потом настал черед искры. Я сел на холодный пол скрестив ноги. Закрыл глаза. Вспомнил Аню. Теплое, спокойное, чистое чувство разлилось по груди, смягчая привычную жесткость внутреннего фокуса.

Через минуту, может полторы, искра отозвалась. Я тут же, не нарушая возникшего состояния, направил к ней плавный, устойчивый поток Духа.

Белое, невидимое глазу пламя заполнило тело изнутри на почти три с половиной минуты — я отсчитывал удары сердца. Уже немного привычное ощущение прироста сил, затем, ровно через отмеренный срок, — резкий спад. Пламя погасло, и навалилась знакомая, выматывающая усталость, будто я только что пробежал десять километров с невероятным грузом на плечах.

Я отдышался, ощущая слабость в конечностях, поднялся, дошел до кухни, подъел то, что осталось с утра. Потом вернулся, лег прямо на ковер рядом со спящим Вирром, спиной к его теплому боку, и почти мгновенно провалился в сон.

Утром, когда за заиндевевшим окном только забрезжил бесцветный зимний рассвет, мы вышли. Город еще спал, улицы были пустынны — только дымок из труб стелился над крышами.

Ворота только что открыли, и двое стражников, которые оказались теми же, что запускали нас с волком, увидев Вирра, поморщились, обменялись усталыми взглядами, но проверять документы не стали — просто молча кивнули, пропуская нас в проем.

В лесу на знакомой опушке я остановился. Вирр сел по команде, уставившись на меня своими серьезными глазами, в которых читался вопрос.

— Возвращайся, — сказал ему, присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Смотри, чтобы тебя не подстрелили. Я приду через несколько дней. Возможно, даже завтра, если дела позволят.

Он тявкнул в ответ — короткий, отрывистый, совсем не волчий звук, больше похожий на лай очень большой собаки. Лизнул мне ладонь шершавым теплым языком, развернулся и рысью рванул в заросли. Его черная шерсть лишь на мгновение мелькнула между темными стволами сосен и растворилась в утренней мгле.

Я вернулся в город один. Этот день и следующий провел в размеренном, почти монашеском ритме тренировок. Цикл был простым и жестким: позиции из книжечки до чувства глубокой проработки каждой задействованной мышцы, потом отдых, обильная еда — в основном мясо и хлеб, купленные по пути, — затем снова позиции.

Примерно раз в пять-семь часов, когда внутренним чутьем ощущал, что искра «отдохнула» и готова к новой попытке, я активировал ее. Всегда через одни и те же, уже отточенные до деталей воспоминания об Ане — это работало безотказно, как ключ к замку.

И каждый раз по итогу искра становилась чуть-чуть, на волосок больше. Едва заметно, но, если мысленно сравнить ее нынешнее состояние с тем, что было три дня назад, прогресс был очевиден.

Я старательно запоминал все сопутствующие ощущения, пытался уловить закономерности в росте, в длительности горения, но пока что это было скорее для галочки, а не чем-то реально полезным.

Тридцать первого декабря, ближе к вечеру, я оделся. Надел тот же самый темно-серый костюм, в котором ходил на встречу с Игорем, — хорошую шерстяную рубаху без лишних украшений, темные плотные штаны, вычищенные до блеска сапоги. Проверил на ощупь карманы — все ли на месте. Вышел на улицу, уже погруженную в предпраздничные сумерки.