Пламенев. Книга IV

Глава 4

Смеркалось быстро, как это бывает зимой. На фонарных столбах зажглись масляные фонари, заправленные с вечера — их тусклый, коптящий свет смешивался с более яркими отблесками гирлянд, отбрасывая на грязноватый снег длинные, прыгающие тени. Я стоял во втором ряду кольца зрителей, собравшихся вокруг импровизированной площадки — расчищенного от снега и посыпанного песком пятака мостовой.

В центре работал артист — тощий, жилистый мужик лет сорока в потрепанном, вылинявшем пестром камзоле, расшитом когда-то блестками. Он размахивал двумя длинными, узкими кинжалами, заставляя их сверкать в свете фонарей.

Он выкрикивал что-то хриплым, натренированным голосом про древнее цирковое искусство, про силу духа над слабым телом, про то, как настоящий мастер может обмануть саму смерть. Потом взял один кинжал, приставил кончик лезвия к голой руке и медленно провел им по открытой ладони, демонстрируя остроту.

Лезвие блестело стальным блеском и выглядело настоящим боевым, а не бутафорским. Затем он поднес рукоять ко рту, запрокинул голову…

Толпа затихла, замерла. Кто-то прикрыл ладонью глаза, но смотрел сквозь пальцы. Слышно было только завывание ветра в переулке и тяжелое дыхание самого артиста.

Он медленно, с преувеличенным, театральным усилием напрягая мышцы шеи, начал вводить клинок в горло. Он исчезал в его глотке сантиметр за сантиметром, без видимой крови.

Толпа ахнула единым, приглушенным, полным ужаса и восхищения вздохом. Все шло как по заведенному, по отработанной схеме — артист выглядел уверенно, его руки, державшие рукоять, не дрожали.

Мне это представление нравилось: человек, не владеющий ни каплей Духа, способен был творить такое, что не получилось бы ни у одного Мага, как и у меня. Впечатлило, что упорство и тренировки могут в каких-то вещах превосходить магию. Так что я смотрел этот трюк уже в четвертый раз и не ожидал, что что-то пойдет не так.

Но потом он внезапно, резко согнулся пополам, будто его ударили кулаком под дых. Легкое, сдерживаемое покашливание перешло в болезненный, судорожный хрип.

Его глаза, до этого прищуренные в актерской маске концентрации, расширились, и в них мелькнула настоящая животная паника, которую не сыграть. Он схватился обеими руками за торчащую изо рта рукоять и начал дергано вытягивать кинжал обратно, стараясь двигать его ровно, по той же траектории. Но было видно: тело сопротивляется, мышцы горла, видимо, сводит судорога.

Клинок вышел наконец с противным, влажным звуком, и на его залитом слюной лезвии я в свете фонаря увидел темно-алые прожилки.

Он откашлялся, сглотнул с видимым усилием. На его бледных тонких губах выступила ярко-алая пена. Он попытался улыбнуться, сделать расчетливый реверанс толпе, но через три секунды не выдержал: наклонился вперед и выплюнул порцию крови, шлепнувшуюся на мостовую почти черным пятном.

Толпа ахнула громче — с явной, пронзительной нотой настоящего ужаса. Раздались резкие женские визги, плач ребенка. Люди в первых рядах отшатнулись, кто-то повернулся, чтобы уйти, давя на стоящих сзади.

Девушка, стоявшая слева от меня почти вплотную, так что я чувствовал легкое касание ее плеча, резко вскрикнула — коротко, отрывисто — и отпрянула от зрелища.

Она повернулась ко мне и инстинктивно, всем телом прижалась, уткнулась лицом в мое плечо, схватившись тонкими пальцами за рукав моего бекеша. Она дрожала мелкой, частой дрожью как осиновый лист.

Я замер. Это было неожиданно, слишком близко и слишком лично.

Пару секунд просто стоял, ощущая ее легкий вес и эту передающуюся через ткань дрожь, запах дешевого мыла, снега и чего-то простого, женского с ее волос. Моя правая рука, независимо от разума, почти сама поднялась и легла ей плашмя на спину, между лопаток. Не обнимая, а просто чтобы ее удержать, стабилизировать, дать опору.

Мы так простояли, наверное, время двух ударов сердца. Вокруг нас толпа шумела, откатывалась, артист хрипел, пытаясь что-то сказать подскочившему помощнику, а я чувствовал под ладонью тонкую шерсть ее бурнуса и хрупкость костей под ней.

Потом она вздрогнула всем телом, видимо осознав, что делает, и отпрыгнула, будто обожглась о раскаленный металл. Ее лицо, бледное от испуга, теперь залилось густым пунцовым румянцем, доходящим до самых корней волос. Она упорно смотрела куда-то в сторону, в тень между домами, не решаясь поднять на меня глаза.

— Простите, — выдохнула она сдавленным, смущенным до предела голосом, почти шепотом. — Я… я не сообразила… я просто…

— Ничего страшного, — сказал я быстро, чтобы прервать ее смущение, — Все в порядке. Он, наверное, жив останется.

Она медленно, нехотя подняла на меня взгляд. Ей на вид было лет восемнадцать, не больше двадцати. Миловидное открытое лицо со вздернутым носом-пуговкой и большими, широко расставленными серыми глазами, в которых еще стояли невысохшие слезы от испуга.

По всему носу и скулам рассыпались мелкие золотистые веснушки. Светлые, льняного оттенка волосы, выбившиеся из небрежно уложенной косы, вились короткими прядками у висков и на лбу.

На ней был дешевый, но чистый бурнус из грубой шерсти, пестро окрашенный в синие и красные полосы, уже потертый по краям и на локтях. Из-под него виднелась простая домотканая юбка из серой ткани и грубые, но добротные ботинки на толстой подошве.

Девушка из довольно бедной, но не нищей городской семьи ремесленников или мелких торговцев. Но милая. И сейчас — растерянная, искренняя и беззащитная.

Мне она в эту секунду почему-то понравилась. Приятное, чистое лицо, честная, немедленная реакция. Никакой игры, никаких масок.

И я же устроил сегодня выходной. Можно позволить себе и просто пообщаться. Без последствий, без целей.

— Здесь, честно говоря, стало не очень приятно, — сказал я, кивнув в сторону артиста, которого уже поддерживали под руки и уводили за угол, к фургону. — И пахнет уже не праздником. Может, просто уйдем отсюда?

Она снова покраснела, но уже не так густо, оглянулась на пятно крови, содрогнулась и быстро, облегченно кивнула.

— Да, давайте. Пожалуйста.

Мы ушли от шумной, откатывающейся толпы, свернули в соседний узкий переулок, где было тихо и пусто. Снег здесь не расчищали, и он хрустел под сапогами.

Девушка шла рядом, на полшага сзади, сначала молча, сжимая края рукавов своего пестрого бурнуса, и я слышал ее учащенное, сбивчивое дыхание. Потом, видимо, чтобы разрядить неловкость, которая навалилась после того инцидента у плеча, она вдруг начала говорить. И говорила почти без остановки, как будто давно не с кем было по-человечески, просто так, поболтать.

— Меня Аней зовут. Анна, но все Аня. Мы тут недалеко живем, папина лавка на Торговой, скобяной товар — гвозди, петли, замки, всякое такое…

— Я в школе городской училась, пять классов отходила, читать-писать умею, считать тоже неплохо. Папа говорит, для девушки, которой лавку оставлять, этого хватит, но все равно настаивает, чтобы я продолжала учиться сама…

— В лавке помогаю: товар принимаю, когда подвозят, деньги считаю, покупателей обслуживаю, если папа на складе. Сегодня отпустил. Говорит, гуляй, праздник же, один день проживем и без тебя. А то я все время в лавке да дома, как в клетке…

— Мама у меня, когда я маленькая была, от чахотки умерла. Папа один меня поднял, не женился больше. Сейчас тетка с нами живет, сестра папина. У нее двое сыновей, они подмастерьями у кузнеца на Сенной работают, дома только ночуют…

Она вываливала факты своей жизни один за другим, будто перебирала и осматривала скромные сокровища, торопясь показать их, пока слушатель не потерял интерес. Говорила быстро, немного сбивчиво, иногда заплетаясь в предложениях, поправляя себя.

Я в основном молчал, просто шел рядом, изредка кивал, чтобы показать, что слушаю, и задавал короткие вопросы: «Давно лавка работает?», «А сыновьям тетки сколько лет, работать уже могут?». Редко говорил сам, отвечая на ее немногочисленные вопросы. Этого хватало, чтобы поток ее слов продолжался, обретая форму.

Мне было… непривычно и приятно. Не потому, что она говорила что-то важное или по-настоящему интересное, а потому, что это был просто разговор. Без подтекста, без скрытых угроз или оценок, без необходимости каждую секунду высчитывать, что можно сказать, а что нет.

Она не знала, кто я. Не знала про Червина, про банду, про пилюли, про то, сколько крови на моих руках, сколько ответственности. Для нее я был просто случайным парнем, который оказался рядом в момент, когда стало страшно, и не оттолкнул.

Мы вышли на более оживленную, но не центральную улицу, где еще работали лоточники. Я увидел знакомый с утра лоток, где продавали пироги — большие, румяные, прямо из переносной печки, от которой валил густой, слюнявящий пар.

Купил два: один с мясом и луком, другой с капустой и яйцом. Отдал Ане на выбор. Она смутилась, покраснела, пробормотала что-то про «не надо», но в конце концов взяла пирог с капустой — бережно, двумя руками.

Пошли дальше, откусывая от горячего, жирного теста, которое обжигало губы. Пирог был простой, грубый, на сале, но сытный и хорошо согревающий изнутри.

Аня с набитым ртом, осторожно жуя, продолжала рассказывать. Про соседку-портниху, которая вечно сплетничает и все про всех знает, про их рыжего кота Мурзика, который ворует колбасу прямо с прилавка, про то, как папа когда-то учил ее на глаз отличать хороший, каленый гвоздь от пережженного, который в доске согнется.

Ее мир был маленьким и понятным, ограниченным лавкой, домом в два этажа и несколькими знакомыми улицами. И в нем были свои заботы и мелкие драмы, но не было той всепоглощающей, ежедневной жестокости и борьбы не на жизнь, а на смерть, к которой я уже успел привыкнуть как к норме.

Я слушал, кивал, смотрел на украшенные гирляндами окна, на прохожих, несущих домой свертки и елки, и чувствовал странное, почти забытое ощущение — простую, ни к чему не обязывающую легкость. Как будто с плеч на время сняли тяжелый, невидимый плащ.

В конце концов, после нескольких поворотов, мы вышли на неширокую, немощеную улицу, застроенную в основном двухэтажными домами, где внизу были магазинчики и мастерские, а наверху — жилье.

Один из магазинов в середине улицы имел скромную, потертую временем и непогодой вывеску с плохо читаемыми буквами: «Скобяные товары. Т. Котов». Ставни на окнах первого этажа были уже плотно закрыты, за деревянными, обитыми железом дверями — глухая темнота.

— Вот, — сказала Аня, останавливаясь и указывая подбородком на лавку. — Мы здесь живем. Наверху. Спасибо… что проводил. И за пирог. Очень вкусный.

— Не за что, — ответил я. — Мне было интересно послушать.

Мы постояли в неловком, затянувшемся молчании. Фонарь через дорогу отбрасывал на ее лицо неровный желтый свет, делая тени от ресниц длинными. Веснушки на носу и щеках стали в этом свете заметнее, золотистыми точками.

— Как Новый год отмечать будете? — спросил я, чтобы продлить разговор еще на минуту, отдалить момент расставания.

— Дома. С папой, теткой и ее мальчишками. Поужинаем, папа, может, немного вина выпьет, тетка расчувствуется, начнет вспоминать молодость. Как обычно. А ты?

Я не стал объяснять, что у меня в этом городе нет «дома» в общепринятом понимании, что мой «праздник», если он и будет, пройдет, скорее всего, в «Косолапом мишке» среди бойцов банды, что, без сомнения, будет очень весело и даже, возможно, душевно, но до какой-то особой атмосферы там будет очень далеко.

— Еще не решил, — сказал, пожимая плечами. — Но в центре, на площади, говорят, после полуночи народные гуляния будут. С музыкой, может с фейерверками. Хотел сходить посмотреть.

Ее серые глаза при этих словах блеснули мгновенным, живым интересом, но тут же потухли.

— Я слышала! Папа говорит, там всегда давка и одни пьяные — опасно и девушке одной нечего делать.

— Может, и так, — согласился я. — Но если не одной, а с кем-то, то, наверное, не так страшно.

Она поняла намек, снова покраснела, но на этот раз в уголках ее губ дрогнула, а потом расплылась легкая, смущенная улыбка.

— Ты… предлагаешь?

— Если хочешь. Я могу за тобой зайти. После того как ты со своей семьей встретишь Новый год, поужинаешь. Где-нибудь в час ночи.

Она задумалась, прикусила нижнюю губу, глядя куда-то мимо меня, на темное окно своей лавки. Потом кивнула — быстро, будто боялась, что передумает.

— Ладно. Тогда в час.

— Договорились, — я тоже кивнул. — В час ночи я буду здесь, у лавки.

Аня еще раз кивнула, и в ее глазах теперь смешались и волнение, и страх, и предвкушение. Потом, явно неожиданно для себя, она протянула мне руку в грубой рукавице. Я пожал ее.

— Тогда… до встречи, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже.

— До встречи, Аня.

Она развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к узкой, неприметной калитке в стене рядом с лавкой, ведущей, вероятно, в темный проулок и дальше — во внутренний двор. Калитка скрипнула и захлопнулась за ней.

Я постоял еще немного, глядя на темную вывеску, слушая, как вдалеке гудят праздничные улицы. И было странно, почти нереально, но от этого лишь приятнее, что кто-то в этом огромном, холодном и опасном городе теперь ждал встречи со мной. Не из-за долга, не ради выгоды, не из страха или подчинения. А просто так.

Я дошел до квартиры Червина, поднялся по темной немытой лестнице, где пахло пылью и влажным камнем, отпер тяжелую дверь. Внутри было холодно, как в погребе, и абсолютно тихо — только собственное дыхание и отдаленный гул города за окнами.

Щелкнул выключателем — тусклый свет лампы-молнии осветил пустую прихожую и знакомую, аскетичную обстановку. Снял бекеш, аккуратно повесил его на спинку стула у стола.

Переоделся в старые, мягкие тренировочные штаны и поношенную, почти бесформенную рубаху. Лег на узкую жесткую кровать, закинул руки за голову, закрыл глаза.

Сознание требовало отдыха, но сон не шел, не цеплялся.

В голове против воли прокручивались яркие и несвязные обрывки сегодняшнего дня: залитые огнями и увешанные мишурой улицы, обжигающий вкус горячего пунша, хриплые крики скоморохов и треск их бубнов. И поверх всего — лицо Ани.

Сначала испуганное, растерянное, когда она инстинктивно искала опору, уткнувшись в мое плечо. Потом смущенное, раскрасневшееся, когда она торопливо, почти захлебываясь, рассказывала про лавку отца, про школу, про повседневные домашние дела.

Ее слова были простыми, лишенными какого-либо скрытого смысла. Они рисовали картину обычной, понятной жизни, которой у меня никогда не было.

Мысли возвращались к ней снова и снова, цепляясь за мелкие, ничего не значащие детали. Как свет фонаря ложился на веснушки у нее на носу, как она нервно прикусила губу, соглашаясь на встречу после Нового года, как ее пальцы сжимали край пирога.

Я не влюбился. По крайней мере, я не чувствовал ничего из того, что знал о влюбленности из книг и рассказов старших ребят.

Это было что-то другое — легкое, теплое, почти невесомое притяжение. Ощущение, что кто-то в этом огромном, равнодушном городе видит во мне просто человека.

Не сына Червина, не перспективного бойца, не инструмент в чьей-то игре, не наследника уничтоженных кланов. Просто парня, который оказался рядом.

И из-за этой простоты, этого наивного восприятия, я с удивлением обнаружил, что уже начал мысленно отсчитывать три дня до условленной встречи. Это было глупо, несвоевременно и абсолютно нерационально.

Чтобы выгнать навязчивые, мешающие мысли, я с силой тряхнул головой и встал с кровати. Нужно было потренироваться. Занять тело и разум.

Но не позами из книжечки — их я отрабатывал утром, перед уходом на встречу с Игорем. Да и, если начну, это растянется на пару часов, а уснуть все-таки хотелось до рассвета. Нужно было что-то другое, более сложное, требующее полной концентрации.

Искра.

После того боя у обоза, после смерти Севы, я несколько раз пытался снова вызвать ее отклик, пробудить то белое пламя. Безрезультатно. Холодный сгусток в груди оставался мертвым и безответным.

Логика подсказывала: в прошлый раз она пробудилась от чистой, дикой ярости, от чувства чудовищной несправедливости и личной потери. Значит, триггером была сильная эмоция. Значит, нужно снова разозлиться, вытащить на поверхность ту самую ярость.

Я сел на край кровати, скрестил ноги, положил руки на колени, закрыл глаза. Начал последовательно, словно перебирая архив, вызывать в памяти самые болезненные, самые острые кадры.

Сева. Его молодое, испуганное лицо в последнюю секунду, а потом — разрубленная почти пополам грудь.

Волчица. Ее огромное изуродованное тело, последний взгляд, полный понимания, и тишина после ее смерти.

Звездный. Его фигура, растворяющаяся в ослепительном пламени высоко в небе, и чувство бесповоротной потери.

Я старался не просто вспомнить картинки, а вжиться в них, снова почувствовать ту же сжимающую горло ярость, леденящее, бессильное отчаяние, которые тогда переполняли меня.

Но эмоции не приходили. Картинки в голове были четкими, детальными, но плоскими, как нарисованные на стене.

Между ними и мной, между прошлым и настоящим, стояла какая-то толстая, прозрачная стена отчуждения. А за ней, стоило ослабить контроль, тут же всплывало другое — яркое и живое: смущенная улыбка Ани, ее легкий смешок, когда рассказывала про кота-вора.

Я сердито тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и стиснул зубы. Сосредоточься. Не на этом. На злости. На боли.

Снова ушел в себя, сосредоточился на дыхании — глубоком, ровном. На циркуляции Духа в теле, на ощущении его теплого, мощного потока, бегущего по сосудам, насыщающего мышцы.

Направил этот ровный, спокойный поток энергии внутрь, к тому самому месту в глубине груди, где таилась искра — крошечный холодный сгусток, который не реагировал ни на призывы, ни на силу.

Снова попытался вызвать ярость. Заставил себя представить Ратникова, его самодовольную усмешку. Представил, как он отдает приказ тому бойцу на ринге.

Гнев был, но он был осознанным, холодным. Не тем всепоглощающим пожаром, что рождал пламя.

Не вышло. Снова. Как и не раз до этого.

Тем более что мысли, словно предатели, упрямо соскальзывали, возвращались к сегодняшнему вечеру, к теплому, жирному пирогу в руках, к обещанию встречи, к ее серым, доверчивым глазам.

В какой-то момент я просто физически устал от этой внутренней борьбы. Разочарование и утомление взяли верх.

Я перестал насильно гнать от себя воспоминания об Ане, о сегодняшней прогулке. Позволил им течь свободно, без сопротивления: как она говорила, сбивчиво и искренне, как краснела до корней волос, как пожала мне на прощание руку, и как от этого простого жеста в груди стало неожиданно спокойнее и теплее, будто выпил еще глоток того пряного пунша.

И в этот самый момент, почти неосознанно продолжая направлять к искре ровный, фоновый, ни к чему не обязывающий поток Духа, я почувствовал ответ.