Пламенев. Книга IV

Глава 14

Сходка завершилась часа через полтора. Лядов вместе с тремя бойцами (двое других унесли Григория), подведя итог и сказав последнее слово, развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь.

Остальные тоже стали постепенно расходиться, переговариваясь вполголоса. Слышался смешок Борща, сдержанное ворчание Весла. Лисицын что-то яростно шептал своему заму, кивая в нашу сторону.

Я отделился от нашей группы прямо у широких ворот склада. Свет фонаря на стене падал желтым пятном на утрамбованный снег.

— Завтра, — коротко бросил Червин мне в спину. — Обсудим детали утром. В трактире.

Он не спрашивал, приду ли. Сейчас ему было нужно одно: остаться наедине со своими мыслями, переварить все произошедшее, оценить новый расклад сил, который стал еще сложнее после этого вечера.

— До завтра, — ответил я и кивнул ему, затем Розе.

Она ответила кивком. Ратников с Климом уже растворились в вечерних улицах, даже не обернувшись.

Я свернул вправо — на узкую немощеную улочку, ведущую к Ткацкому переулку. На этот раз, когда я постучал в квартиру, внутри послышались шаги, потом — щелчок засова.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось усталое лицо Гриши. Он был в жилете поверх мятой рубашки, волосы взъерошены, на переносице красовалось пятно от чернил.

— Собери всех, — сказал я сразу, без приветствий. — Сегодня к полуночи у меня на квартире. Как в прошлый раз.

Он не спросил «зачем» или «что случилось». Просто коротко и деловито кивнул.

— Все будут.

— Хорошо.

Развернулся и пошел обратно. Слышал, как он вздохнул, и за моей спиной щелкнул засов.

Немедленные дела на этом кончились. Тренироваться сейчас не было ни малейшего желания — настроение совершенно не то. Нервы были напряжены до предела от необходимости каждую секунду анализировать слова, выражения лиц, просчитывать намерения и скрытые мотивы. Эта усталость была глубже физической, она сидела где-то в костях черепа, за глазами.

Так что я просто пошел куда несли ноги. Город вокруг жил своей обычной жизнью, не подозревая о закулисных договоренностях и будущей крови. В окнах домов мелькали огни, из труб вился густой, сладковатый дым печного отопления.

Редкие прохожие кутались в пальто и шали, спешили по своим делам. Я шел среди них, но был от них будто отделен невидимой стеной. Я не замечал улиц, не слышал обрывков разговоров. В голове безостановочно, по кругу, прокручивались одни и те же мысли.

Лисицын. Он проиграл сегодня трижды. Не получил аптеку. Его бойца, Алексея, вынесли на руках наши люди — это публичное унижение. И потерял магазин одежды из-за моего боя. Крупный, прибыльный кусок.

Он не забудет, будет мстить. Не в лоб: Лядов и остальные не допустят открытой войны из-за личной обиды в преддверии рейда и противостояния с Воронами. Но в том, что месть будет, я не сомневался.

На рейде, как и Ратников? В суматохе боя со Зверем очень удобно подставить под удар или пустить шальную пулю. Нужно будет держать ухо востро. И предупредить своих.

Сам Ратников. Его выходка на сходке. Он влез в разговор, навязал нам участие в рейде. Цель его была очевидна: он точно попытается меня прикончить.

Но если убью его, не имея железных, неопровержимых доказательств его намерений для всей банды, — а таких доказательств нет, только моя уверенность, — я расколю Червонную Руку окончательно.

Сторонники Ратникова взбунтуются. Червин может не удержать контроль. Это будет риск потери всего, что он строил.

Опять же, оставлять в живых того, кто уже пытался меня убить и явно точит нож для третьей попытки, — риск еще больше. Он может ударить не по мне, а по Червину. Или по Ане.

Меня передернуло от последней мысли. Холодный укол страха, чистого и острого, пронзил всю эту умственную жвачку. Постарался поскорее переключиться на что-то иное: тревога никогда не помогала.

Мой отряд. Я думал, что мы проявим себя во время внутренней войны, но рейд был не меньшим шансом. Настоящее дело, а не уличная драка и не охрана купца.

Возможность показать себя, заработать авторитет в глазах остальных банд. И возможность добыть эти травы, из которых можно сделать эликсиры. Но если поведу их туда, где сам буду главной мишенью для Ратникова и, возможно, для Лисицына, я подставлю под удар и их.

Они доверяют мне. Я не могу использовать их как разменную монету. Нужно продумать, как разделиться на рейде, как держать их в относительной безопасности, но при этом дать возможность действовать и получать опыт.

Дальше.

Сизые Вороны. Ультиматум будет передан. Как они отреагируют? Если прогнутся и уйдут — хорошо. Но они сильны. Глава на пике Сердца. Они могут отказаться. Тогда начнется война.

Нужно ли нам будет выступать на передовой? Это опять же шанс отличиться. Но это даже больший риск, чем рейд, так как в рейде хотя бы можно будет уйти подальше от основной линии атаки, а в прямом столкновении — нет. Кто-то из семерых даже может не вернуться.

Новые смерти на моей совести. Готов ли я к этому? Я должен быть готов. Иначе зачем все это затеял?

Голова начала ныть тупой, монотонной болью. Я стоял на низком каменном мосту через узкий городской канал. Подо мной черная, почти неподвижная вода поглощала отражения редких фонарей, превращая их в дрожащие, вытянутые столбы света.

Я смотрел на воду неотрывно в течение минут пяти и вдруг понял, что уже третий или четвертый раз безо всякого толку перебираю одни и те же аргументы, не продвигаясь ни на шаг к решению.

Нужно было остановиться. Выдохнуть. Занять голову чем-то другим. Чем-то, что не связано с бандами, убийствами и долгами.

И я вспомнил. Книга. «Практика жизни». Тимофей Игнатьевич говорил о ней с неподдельным почтением, даже благоговением, как о старом и мудром друге. И это слово. Практика.

Решено.

Я толкнул себя от холодного парапета моста и пошел уже с конкретной целью. Городская публичная библиотека находилась в старом двухэтажном каменном здании недалеко от ратуши, в относительно благополучном квартале. Я шел быстрее: теперь ноги знали дорогу. И через пятнадцать минут стоял перед тяжелыми дубовыми дверями с латунными ручками. Толкнул одну.

Внутри пахло особым, библиотечным воздухом: пылью старых бумажных страниц, древесиной полок, слабым запахом клея и тишиной. Не полной тишиной, а густой, насыщенной беззвучием, которое лишь подчеркивало скрип половиц и шелест переворачиваемой где-то вдалеке страницы.

За длинным дубовым столиком, освещенным лампой с зеленым абажуром, сидел пожилой библиотекарь. Лысый, с седой бородкой клинышком, в потертом пиджаке и очках в тонкой металлической оправе. Он что-то мелко и старательно выводил пером в толстой учетной книге.

Я подошел ближе, стараясь сделать шаги тише.

— Извините, — сказал, когда перо замерло. — Книга «Практика жизни». Она здесь есть?

Он поднял голову, поправил очки, посмотрел на меня поверх них. Глаза были бледно-голубые, внимательные и усталые.

— «Практика жизни»… — он проговорил название медленно, как бы пробуя на вкус. — Да, знакомое название. Кажется, Смирнов… или нет… не помню точно. Попробуйте в том конце зала. — Он махнул пером в сторону дальнего угла, где царил полумрак. — Третий стеллаж от большого окна. Философия, жизнеописания, моральные наставления, что-то в этом роде.

— Спасибо.

Я прошел между высокими стеллажами. Здесь пахло еще сильнее. На третьем стеллаже от окна начал просматривать корешки.

Шрифты были разные: выцветшие, вытертые, позолоченные, простые типографские. Многое было неразборчиво. Но примерно на уровне глаз, почти в середине полки, я увидел то, что искал.

Книга была не толстой — может быть, с палец толщиной. Переплет — простой серый картон, без тиснения, потертый по уголкам и корешку, а местами протертый до основы. На корешке четкими, но поблекшими от времени черными буквами было напечатано: «ПРАКТИКА ЖИЗНИ».

Вынул ее. Она была легкой, почти невесомой. Листать здесь, в тишине, под чужим взглядом, не хотелось. Я просто прижал ее к себе, ощутив под пальцами шершавую, прохладную поверхность картона, и вернулся к столику библиотекаря.

— Нашел, — сказал тихо, кладя книгу на стол рядом с его журналом.

Он кивнул, открыл другую, поменьше, книгу — читательский журнал.

— Билет?

Я достал свой читательский билет. Библиотекарь бегло взглянул на него, ничего не комментируя, аккуратно вписал название книги, номер, сегодняшнюю дату и мою фамилию своим мелким, каллиграфическим почерком.

— На две недели. Возвращать в том же состоянии. За порчу — штраф.

— Понял.

Я сунул книгу во внутренний карман куртки, где она легла плоским, твердым прямоугольником у груди. Кивнул библиотекарю и вышел на улицу. В голове, наконец, стояла тишина.

Когда вернулся на квартиру, до встречи с отрядом оставалось около двух часов: как раз достаточно, чтобы начать читать книжку. Я достал ее, сел на кровать спиной к холодной стене, поджал ноги и открыл первую страницу.

Бумага была плотной, желтоватой, шершавой на ощупь. Шрифт — четкий, но мелкий, без засечек. «Практика жизни» начиналась без предисловий, без вступлений.

С первой же строки она погружала в историю Георгия, сына деревенского кузнеца где-то на севере, в глухой, занесенной снегами волости. Язык был простым, почти бытовым, но цепким.

Автор не тратил слова на описание закатов над лесом или переживаний героя. Он описывал действия. Как Георгий в четыре утра таскал воду из проруби. Как рубил дрова — монотонные, изматывающие взмахи топором, от которых к вечеру спина горела одним сплошным костром, а руки не слушались. Как помогал отцу у наковальни — бесконечные удары молота по раскаленному металлу, жар, прожигающий лицо, и свист воздуха, вырывающегося из легких в такт работе.

Я узнавал это состояние. Это не было литературным преувеличением. Это была правда усталости, которая копится в теле капля за каплей, пока не превращается в свинцовую тяжесть в каждой конечности, а в голове не остается ничего, кроме тупого, пульсирующего гула.

Я прожил это. Не у наковальни, но на покосе, на переноске камней для нового забора, на бесконечных тренировках со Звездным.

Потом в повествование незаметно, как сквозняк, вплелся Дух. Георгий начал его чувствовать. Не как отдельную, мистическую силу, которую можно взять и направить. А как тепло, разливающееся по переутомленным мышцам после тяжелого дня.

Как едва уловимую дрожь, пробегающую по пальцам, сжимающим рукоять кузнечного молота, в момент точного, завершающего удара. Он не строил в себе каналы и не лепил сгусток энергии в груди, как учат магов.

Он просто продолжал делать свою ежедневную, черную работу: таскал, рубил, ковал — и с каждым днем замечал изменения. Усталость приходила на час позже. Раны от искр и случайных ударов молотом по пальцу затягивались к утру, а не через день. Сила в руках прибывала так, что тяжелый молот, от которого раньше к концу дня сводило запястье, теперь казался почти невесомым.

Для любого мага, который мог бы прочесть эти строки, описание показалось бы смутным, примитивным. «Укрепление тела через физический труд» — базовый принцип, с которого все начинают перед тем, как перейти к настоящей магии: к прокладке Вен, к формированию Сердца. Детская зарядка.

Но для меня каждое слово, каждая невзрачная фраза била точно в цель. Когда автор описывал, как энергия от удара молота остается внутри, вязнет в напряженных мышцах предплечья, медленно впитываясь, как вода в сухую землю, — я почти чувствовал знакомое, глухое жжение в собственных руках.

Это было то самое, что я проходил с позами из книжечки Звездного, с пилюлями, с мясом Зверя. Георгий не пропускал энергию сквозь тело для усиления удара. Он накапливал ее внутри мышц.

Он не проектировал силу наружу для удара на расстоянии. Он впитывал ее в кость, чтобы она могла выдержать чудовищную обратную отдачу от его собственных действий.

Когда он, спустя месяц работы у раскаленного горна, в спешке, голыми руками, выхватил из жаровни раскаленную докрасна заготовку и отшвырнул ее, почувствовав лишь легкое, быстро проходящее жжение на ладонях, я не увидел здесь художественного преувеличения. Лишь констатацию факта. Это была инструкция, замаскированная под бытовой эпизод.

Книга не учила конкретным позам или циклам дыхания. В ней не было схем и пояснений. Она описывала состояние. Состояние полного, безраздельного слияния с действием, когда Дух перестает быть инструментом и становится частью тебя.

Такой же естественной, как кровь, текущая по венам, или мышцы, сокращающиеся по одному желанию. Георгий через годы такой «естественной» практики, как утверждал автор, смог в гневе одним ударом кулака расколоть гранитный валун, мешавший проложить дорогу к его кузне.

Автор объяснял это силой духа, закалкой воли и божьей помощью. Для постороннего читателя — красивая, почти сказочная метафора о торжестве человеческого упорства.

Для меня, чувствовавшего под кожей движение собственного Духа, укрепляющего Плоть, — это была сухая констатация достижимого результата.

Весь текст был ловушкой и фильтром одновременно. Маг, ищущий сложных техник и тайных знаний, прочел бы мотивирующую историю о пользе тяжелого труда. Простой человек без дара — поучительную притчу о важности упорства.

И на самом деле, несмотря на довольно примитивный слог и скупость на образы, книга и правда была переполнена житейской мудростью и опытом, никак не связанным с Духом. Не удивительно, что Тимофей Игнатьевич так ее любил и советовал. Пожалуй, еще никогда я не встречал настолько ценных мыслей, написанных настолько простым языком, что его смог бы понять даже самый дремучий невежда.

Но только тот, кто уже качал Дух не по каналам, а в саму плоть, кто чувствовал, как энергия входит в структуру мышц, а не течет по проложенным в тебе искусственным руслам, мог увидеть здесь четкий, ясный след и намек.

Меня это не удивило. Насторожило — да. По спине пробежал холодок осознания, что я не одинок в своем «особом» пути. Но удивления не было.

Звездный говорил, что путь Практика редок, забыт, но не уникален. Значит, были и другие до меня. И кто-то из них, более словоохотливый или чувствующий долг перед такими же, как он, оставил эту записку. Записку в виде книги, которая для непосвященного была бессмысленна.

Я дочитал последнюю страницу с описанием того, как поседевший уже Георгий в одиночку поднял бревно, которое не могли сдвинуть шестеро здоровых мужиков, и медленно, шаг за шагом, понес его к месту новой стройки.

Перелистал к самым последним страничкам — к тому месту, где обычно печатают выходные данные. Шершавая бумага, все тот же мелкий, но разборчивый шрифт.

«Отпечатано в типографии „Прогрессъ“, город Вязьма. 1001 год от основания Империи. Тираж 1000 экземпляров. Автор: Петр Симонов».

Я задержал взгляд на этих строчках. Вязьма. Снова Вязьма. Сначала Федор Семенович в письме. Теперь эта книга.

Закрыл книгу окончательно. Тысяча экземпляров. Совсем немного на самом-то деле. Явно не для широкой публики. Не для продажи в лавках. Для очень узкого круга. Для тех, кто сможет прочесть между строк. Странно что эта книга вообще попала в библиотеку. Или может наоборот ее не было в свободной продаже?

Петр Симонов. Имя ничего мне не говорило. Но теперь, когда доберусь до Вязьмы, у меня в планах будет не только банковская ячейка номер семнадцать. Будет адрес типографии «Прогрессъ». И будет это имя. Еще одна ниточка. Еще один ключ, который, возможно, отопрет что-то большее, чем железная дверь в хранилище.