По прозвищу Святой. Книга четвертая

Глава шестнадцатая

Они проговорили два с половиной часа.

В основном вопросы задавал Гиммлер, но иногда отдавал инициативу и своим подчинённым — Мюллеру и Крихбауму (Пауль Кифер большей частью помалкивал).

Через час все заказали по кружке пива, а ещё через час — по второй и по большой рюмке яблочного шнапса.

Ещё бы. Новости и предложения, которые они услышали от этого странного человека Макса Губера, на абсолютно трезвую голову воспринять было трудно. Даже им — убеждённым националистам и при этом прожжённым и циничным политикам, аппаратчикам и карьеристам.

Максим повторил всё то же самое, что уже говорил некогда советскому лётчику-истребителю младшему лейтенанту Николаю Святу, штандартенфюреру Паулю Киферу и Людмиле.

Только акценты сместил, учитывая с кем разговаривает.

Да, Германия в том будущем, которое он знал, была разгромлена советскими войсками, а также войсками союзников, открывших второй фронт в начале июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года.

Наголову разгромлена и поделена на два государства: Федеративную Республику Германии и Германскую Демократическую Республику.

Первая отошла к Западному миру. Вторая — к СССР и его союзникам, которыми стали страны Варшавского договора. А именно: Албания; Польша; Румыния; Венгрия; Болгария; Чехословакия. Ну и ГДР, конечно.

— Вы должны понимать, что всякое государство, разделившись, в конце концов, гибнет. Это закон.

— Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит, — процитировал Мюллер.

— Евангелие от Матфея, — кивнул Максим.

— Вы коммунист? — неожиданно спросил Гиммлер.

— Пока нет, кандидат.

— Это здесь и сейчас, — догадался рейхсфюрер. — А там, в будущем?

— В будущем коммунистическая партия Советского Союза давно не играет той роли, которая принадлежит ей здесь и сейчас. Так что — нет, в будущем я не коммунист. Как и абсолютное большинство советских граждан.

— Это очень интересно, — сказал Гиммлер. — А НСДАП?

— Прекратила своё существование после капитуляции Германии и более не возрождалась.

— Вы говорили, что мы можем избежать участи безнадёжно проигравших. Каким образом?

— Я вижу только один путь, — сказал Максим. — Изменить политику. Отказаться от тотального уничтожения евреев, славян и других народов, которые вы считаете неполноценными. Отвести войска с территории Советского Союза. Прекратить войну. Таким образом, вы сбережёте не только Германию, но и миллионы человеческих жизней. Немецких жизней, в первую очередь.

Гиммлер рассмеялся.

— Я вижу другой путь, — сказал он, резко посерьёзнев. — С помощью сверхоружия и новых технологий, которые вы нам дадите, мы выиграем войну и приведём весь мир к тому порядку, который нам кажется единственно верным. Германия превыше всего, а немцы — высшая раса, хотите вы это признавать или нет. Когда я говорю «вы», то имею в виду не только большевиков и евреев, но также гнилых буржуазных интеллектуалов и либералов всех мастей, несущих чушь про гуманизм и права человека.

— Почему вы уверены, что я вам всё это дам?

— Потому что вы в наших руках, а не мы в ваших.

— Это вам только кажется, но спорить я не хочу. Просто спрошу. Что будет, если я откажусь?

— Не откажетесь. В наших руках не только вы, но и ваша беременная невеста. Неужели столь очевидные вещи нужно объяснять?

— Хорошо, — вздохнул Максим. — Попробую сказать иначе. Что вы называете сверхоружием? Ядерное, основанное на использовании внутриядерной энергии при делении ядер урана? Ракетное, вроде «ФАУ-1» и «ФАУ-2», которые вы сейчас с переменнымуспехом испытываете на полигоне в Пенемюнде? Новые танки, намного лучше ваших «Тигров» и «Пантер», которых пока даже не появились на поле боя? Сверхбыстрые истребители и бомбардировщики с реактивными двигателями? Что?

— Всё, что вы перечислили, и многое другое, — сказал Гиммлер. — Я уверен, что у вас в будущем имеется такое оружие, которое мы пока и представить себе не можем.

— Имеется, — сказал Максим. — И я даже готов поделиться примерными схемами и принципами действия. Но, повторю, с одним условием. Вы должны изменить политику. Про внутреннюю я не говорю, это ваше дело. Внешнюю. В этом случае Германия останется великой, приобретёт технологическое могущество (не сразу, это потребует времени гораздо большего, чем год-два), а вы лично останетесь живы и будете процветать. Сколько вам лет, господин рейхсфюрер? Сорока двух ещё нет? Насколько я помню, вы девятисотого года рождения. А вам, герр Мюллер? То жесамое. Два Генриха, два ровесника. Господину Крихбауму чуть больше, сорок пять. Самый старший здесь — герр штандартенфюрер Пауль Кифер, которому за пятьдесят, насколько я понимаю.

— Мне пятьдесят два, — признался Кифер.

— Примерно так я и думал, — кивнул Максим. — С моей точки зрения человека будущего, вы все — молодые, полные сил и энергии, люди. Вам ещё жить и жить, вершить великиедела с присущим вам талантом, — Максим, войдя в роль и поймав кураж, искренне и безбожно врал и льстил. — У нас, в будущем, средняя продолжительность жизни — девяносто лет (тут он сказал правду, умолчав, что девяносто лет — это средняя продолжительность жизни в Советском Союзе. В остальных странах мира жили меньше). Активной — восемьдесят. И поверьте, я поделюсь с вами и технологиями омоложения, и формулами лекарственных препаратов, которые продлевают жизнь. В том случае, если мы договоримся, разумеется. А если не договоримся… — он медленно оглядел присутствующих и театрально указал пальцем на Гиммлера. — Вы, господин рейхсфюрер, покончите жизнь самоубийством в конце мая сорок пятого года. Точного числа не помню, уж извините. Проглотите цианид. Вас, — он перевёл палец на Мюллера, — ждёт то же самое. Господину Крихбауму повезёт немного больше, и он дотянет до пятьдесят седьмого года, если память мне не изменяет. Про вашу судьбу, господин штандартенфюрер, сказать ничего не могу, не знаю. Но уверен, что ничего хорошего вас не ждёт.

Максим умолк и принялся спокойно допивать пиво.

— А фюрер? — спросил Гиммлер охрипшим голосом и прокашлялся. — Что будет с фюрером?

— Фюрер и его жена Ева Браун покончат жизнь самоубийством тридцатого апреля сорок пятого года. Их тела обольют бензином и сожгут во дворе рейхканцелярии в Берлине.

— Ева Браун выйдет замуж за фюрера? — пробормотал Мюллер. — Эта блондинка-секретарша? Невероятно.

— Станет, — подтвердил Максим. — Они поженились за сорок часов до самоубийства. Кстати, — добавил он, отчаянно блефуя, — передайте фюреру, что в свои пятьдесят два года он тоже человек в расцвете сил, и его впереди ждёт ещё лет тридцать полноценной жизни. С моей помощью, разумеется.

Они торговались ещё какое-то время.

Дошло до прямых угроз.

В какой-то момент Мюллер вытащил пистолет и, изображая из себя очень злого полицейского, стал орать, что прямо сейчас пристрелит это большевистское дерьмо, а вслед за ним его подстилку с ублюдком внутри, и пусть всё катится к чертям.

Даже не переходя в сверхрежим, Максим одним движением отобрал пистолет, разрядил его и вернул группенфюреру.

— Осторожнее, герр Мюллер, — сказал спокойно. — Ещё выстрелит, не приведи господь. Хотя да, вы же теперь не верите в Бога. Чем весьма огорчаете ваших почтенных родителей. Я прав?

— Однако, — побормотал Мюллер. — Как вы это сделали? И откуда вам известно про моих родителей?

— Я же из будущего, — ответил Максим. — Не забыли?

В конце концов, Гиммлер поднялся, сказал, что ему нужно позвонить фюреру и вышел.

Остальные остались ждать. Заказали ещё по пиву, рюмке шнапса и солёные орешки.

Закурили.

— Мне вот что интересно, — спросил Мюллер, как ни в чём не бывало. — Как всё-таки вышло, что Германия в будущем превратилась в столь отвратительную и ужасную во всех смыслах страну, о которой вы рассказываете? Мне даже не верится. Эмигранты какие-то, арабы, негры…

— Славяне, — подсказал Максим.

— Ну, эти-то ещё ладно, — буркнул Мюллер.

— Боюсь, фюрер бы с вами не согласился, — усмехнулся Максим.

— Ну, мы же о будущем говорим, верно?

— О будущем, о будущем. Немцы сами виноваты. Они попросту отказались размножаться и возжелали комфортной жизни. Как раз за счёт эмигрантов. Впрочем, не только немцы. Вся белая раса утратила пассионарность.

— Что утратила?

— Неудержимоестремление к высокой цели. Как и саму цель. Только русские её сохранили. Ещё отчасти американцы. Русские за счёт социалистической идеи и вечных поисков справедливости, американцы из-за своей неистребимой веры в частную инициативу и гений предпринимательства.

Они немного поспорили на философские темы, но тут как раз вернулся рейхсфюрер.

— Генрих, Вилли, мы возвращаемся в Берлин, — сообщил он. — Кифер, вы остаётесь здесь и продолжаете работу до особого распоряжения. То же самое касается вас, Губер, и вашей невесты. Остаётесь здесь и продолжаете работу с нашими учёными. К слову, послезавтра сюда должны прибыть ещё несколько человек. Напоминаю, что от вашей готовности к сотрудничеству зависит не только ваша жизнь и благополучие, но и жизнь и благополучие вашей невесты. О чём бы вы здесь нам ни рассказывали. Не заставляйте нас идти на крайние меры. Господа, нам пора.

Мюллер и Крихбаум отставили недопитое пиво, поднялись и вышли вслед за рейхсфюрером.

Зная истеричный характер фюрера, его неутолимую жажду власти и фанатичную уверенность в правоте и конечной победе немецкого национал-социализма, Максим быстро просчитал, что будет дальше. Гитлер отозвал Гиммлера, Мюллера и Крихбаума, чтобы выслушать их лично, ознакомиться с магнитофонной записью и убедиться в том, что идея дать Максу Губеру относительную свободу и даже предоставить ему возможность жить с будущей женой — плохая.

Обнаглел человек из будущего.

Условия ставит.

К тому же такие, на которые ни фюрер, ни его ближайшие соратники пойти не могут.

Да и с какой стати?

Неудача под Москвой временная. Уже в этом году победоносный вермахт нанесёт Красной Армии такие удары, после которых та уже не оправится. А следом придёт черёд Англии и ненавистным Соединённым Штатам. Никакой океан их не спасёт.

Что касается сверхоружия и технологий будущего, то мы их всё равно получим. Нет таких людей, которых не смогло бы сломать гестапо. Нет и быть не может. Не хочет «товарищ» Губер или как там его по-хорошему, будет по-плохому.

Для верности Максим подключил КИРа. Тот повёл анализ и сделал вывод, близкий к тому, к которому Максим пришёл самостоятельно.

Главное в нём было даже не то или иное решение фюрера. Даже, если представить невероятное и допустить, что Гитлер примет условия Максима, выполнять их нельзя. Потому что с нацистами не договариваются. Нацистов уничтожают. Желательно на корню.

Тем не менее, Максиму удалось выиграть, как минимум, один день. Завтрашний. Значит, нужно его использовать.

Утром, сразу после завтрака, Максим проводил Людмилу в номер и шепнул ей в коридоре на ухо:

— Улыбайся, смейся и слушай. Сегодня ночью мы отсюда исчезнем. Твоя задача — хорошенько отдохнуть и быть готовой в любую минуту.

— Спасибо, дорогой, я тоже тебя очень люблю, — ответила Людмила и, улыбаясь, чмокнула его в губы.

Из сегодняшнего меню, которое висело в столовой, Максим уже знал, что на ужин будет гуляш из свинины и компот из сухофруктов. Знал он также, что и охрана замка, и все работники, и начальство питаются из одного котла. Если на ужин свиной гуляш и компот из сухофруктов, значит, все будут есть свиной гуляш и запивать его компотом.

После семнадцати часов, когда работа с Эрвином Хёттгесом и Хорстом Лёром была закончена, он подошёл к дверям кухни. Огляделся — никого.

Ну, с Богом.

Открыл двери и вошёл.

Довольно жарко. Запахи готовящейся еды. Шкворчание и шипение. Стук ножей по разделочным доскам. Звук льющейся воды. Несколько человек в белых халатах и таких же шапочках деловито снуют туда-сюда, занятые своим делом.

— Что вам? — перед Максимом остановилась дородная женщина лет пятидесяти, облачённая в белый поварской халат. — Сюда нельзя посторонним.

— Прошу меня извинить, — он улыбнулся свой самой обаятельной улыбкой. — Мне очень нужен шеф.

— Зачем?

— Видите ли, моя жена беременна, и я хотел…

— Ясно, — смягчилась женщина. — Чего-нибудь особенного на ужин, да?

— Вроде того.

— Вон он, — показала женщина крупного мужчину с широкими покатыми плечами и выдающимся мясистым носом, который, казалось, жил своей жизнью, то и дело к чему-то принюхиваясь. — Колдует над гуляшом. Только халат наденьте.

— А…

— Сейчас, подождите.

Женщина нырнула в подсобку и тотчас вышла оттуда с чистым халатом в руках.

— Вот, возьмите.

— Спасибо. Ой, извините ещё раз, а шефа как зовут?

— Кох [1]. Герхард Кох.

— Символично, — улыбнулся Максим. — Спасибо, вы мне очень помогли.

Он поцеловал женщине руку (от чего та неожиданно зарделась) и направился к шеф-повару.

— Герр Кох! — с широкой жизнерадостной улыбкой начал Максим, подходя. — Наконец-то я вижу человека, благодаря которому питаюсь так вкусно и качественно, как, скажу вам честно и открыто, не питался никогда в жизни! Позвольте выразить глубочайшее восхищение вашим кулинарным талантом, а также поблагодарить вас от всего сердца за всё то, что вы делаете для нас, грешных…

Когда Максим хотел, он мог говорить без остановки. Этому нехитрому приёму он научился у одного своего приятеля времён студенческой юности. Тот при желании мог заболтать, кого угодно. Чем частенько пользовался на экзаменах, при соблазнении девушек или неприятных уличных встречах с хулиганами.

Кончилось тем, что герр Кох милостиво согласился приготовить что-нибудь лёгкое и необычное для беременной русской невесты этого безобидного психа по имени Макс Губер, с которым невесть почему так носится всё начальство.

В ходе продуктивной беседы Максим умудрился «нечаянно» свалить на пол стопку алюминиевых мисок, а также большой чайник с кипятком. И, пока, работники и работницы кухни под руководством Коха восстанавливали порядок, перешёл в сверхрежим и опорожнил большую часть фляжки с морфопропином в кастрюлю с гуляшом и остатки — с компотом.

После чего вышел из сверхрежима и кинулся помогать наводить порядок, причитая какой он неуклюжий.

— Идите, идите ужеотсюда герр Губер! — не выдержал Кох. — Не мешайте работать, пожалуйста. Я всё понял, вашу просьбу выполню, но только уходите, прошу вас.

— Ухожу, ухожу, — заверил Максим, прижимая руки к груди. — Ещё раз тысяча извинений.

Вышел их кухни и перевёл дух. Кажется, получилось. Теперь осталось недолго подождать.

К концу двадцать первого века, из которого пришёл Максим, немцы во многом утратили свою любовь к порядку и дисциплине. Но здесь, в тысяча девятьсот сорок втором году, эти их качества были ещё на высоте. Если ужин по расписанию в девятнадцать часов, то он начнётся ровно в девятнадцать часов, и ужинать будут все — от простого солдата и уборщицы до самого высокого начальства.

Все, кроме Максима и Людмилы.

Для невесты Макса Губера была приготовлена жареная форель с картофельным пюре, Максим же и вовсеобошёлся без ужина, сославшись на усталость и отсутствие аппетита.

Полчаса на ужин.

И ещё полчаса на то, чтобы морфопропин подействовал.

Он подействовал, как надо, и к двадцати ноль-ноль в замке Вартбург непробудным сном спали все.

Людмила уже была полностью готова.

— Посиди ещё немного здесь, — сказал Максим. — Мне нужно кое-что забрать и всё проверить.

Он действовал быстро. Нашёл ключи от подвала и забрал, упаковав в большой прочный рюкзак, всю свою корабельную «заначку», до последнего предмета.

Отнёс рюкзак в гараж и уложил его в надёжный, скоростной Horch 830 — служебную машину господина штандартенфюрера Пауля Кифера. Туда же добавил две канистры бензина. Проверил бак (полный).

Заглянул на кухню, побросал в сумку хлеб, копчёную колбасу из холодильника, несколько банок разных консервов, несколько пачек чая, полтора десятка обёрток кускового сахара (по два куска в обёртке). Налил воды в большую флягу.

Зашёл в номер Эрвина Хёттгеса и Хорста Лёра, убедился, что господа учёные спят, как младенцы.

Отобрал для себя гражданский костюм Лёра, несколько рубашек, галстук, а так же его шляпу и ботинки (и костюм, и обувь вполне подошли по размеру). Позаимствовал чемодан и оставил на столе деньги за взятое.

Затем отправился в номер Йегера. Господин штурмбанфюрер спал в кресле, свесив голову на грудь. На полу — номер журнала «Signal», столе — початая бутылка коньяка и бокал.

Максим открыл шкаф, где аккуратно висела форма Йегера. Достал, нашёл в кармане удостоверение личности. Как он и предполагал, удостоверение Йегер поменять не успел, или не захотел, и на фото был изображён ещё без обезображивающего ожогового шрама на пол-лица.

Они с штурмбанфюрером примерно одного роста и сложения. Даже черты лица чем-то похожи — рубленые, чёткие. Носы прямые, подбородки твёрдые, волевые. Глаза разного цвета (у Йегера серые, у Максима карие), но на чёрно-белом фото это не особо заметно. На фото Йегер в фуражке, и это тоже хорошо. Во-первых, головной убор закрывает волосы, которые у Максима темнее, а во-вторых, отвлекает внимание от самого лица.

Здесь же, во внутреннем кармане, Максим нашёл и водительские права Йегера, выданные в тридцать девятом году. Тут на фото штурмбанфюрер выглядел моложе, был без головного убора и в гражданском костюме.

Максим переоделся, надел фуражку и портупею с люгером в кобуре, натянул вычищенные до идеального блеска сапоги, которые так же оказались впору. Посмотрел в зеркало, кривовато усмехнулся — так, как иногда усмехался сам Йегер.

Сойдёт. Не идеально, но сойдёт.

Теперь главное.

Он подошёл к креслу, в котором спал штурмбанфюрер.

Вытащил пистолет.

Этот человек — враг и причинил ему столько горя, что убить его, как говорится, сам бог велел.

Максим передёрнул затвор, приставил ствол к голове спящего.

Один выстрел, и Георг Дитер Йегер больше никогда не встанет у него на пути.

[1] Кох по-немецки значит «повар».