По прозвищу Святой. Книга четвертая

Глава пятая

Максим просидел под замком всю ночь, день и ещё ночь.

Его поместили в какой-то на скорую руку сколоченный сарай с сеном для лошадей. Сарай, разумеется, не отапливался. Зато сена было навалом. Оно и спасало от холода, — Максим зарылся в него поглубже, и относительно нормально проспал обе ночи.

Хуже было днём. Но и здесь он нашёл выход. Главное — движение. Места в сарае хватало, и Максим за день дважды устроил организму хорошую нагрузку.

Сначала, как следует, разогрел мышцы и связки.

Почти сразу ощутил, что за ним наблюдают.

Значит, надо показать, что он умеет. Не всё, конечно же, малую часть. Но и этого, будем надеяться, хватит, чтобы им заинтересовались.

Используя в качестве турника деревянную балку, сорок раз подтянулся.

Зацепился за балку ногами, закинул руки за голову и сделал пару десятков подъёмов туловища, прокачивая пресс.

Пятьдесят раз отжался от дощатого пола, хлопая в ладоши в высшей точке подъёма. Присел двадцать раз на левой ноге, потом столько же на правой.

Сделал сальто назад и вперёд.

Походил на руках.

Сел, глубоко расслабился, давая живому теплу разбежаться по всему телу. Успокоил мысли, сидя в позе лотоса.

Потренировался в переходе в сверхрежим и обратно, но без движения, статично, чтобы сторонний наблюдатель ни о чём не догадался.

Находясь в сверхрежиме, определил точное местонахождение соглядатая — у южной стены, там, где у одной из досок обшивки выпал сучок, и сквозь образовавшуюся дырку можно было видеть, что делается внутри сарая.

В какой-то момент почувствовал, что соглядатай исчез.

Ага, пошёл докладывать начальству, подумал Максим. Давай, давай, докладывай, что вытворяет этот русский. Пусть начальство думает в правильном направлении.

За это время его трижды кормили, причём весьма неплохо.

На завтрак он получил кусок хлеба с маргарином и колбасой, кружку горячего эрзац-кофе и шесть сигарет.

На обед были разогретые мясные консервы с консервированными же овощами и макаронами, хлеб и горячий кисель с сахарином.

На ужин — варёный картофель с рыбными консервами, хлеб, кружка чая и маленькая баночка варенья.

Вот эта баночка вместе с сигаретами окончательно убедили Максима в том, что он на правильном пути. Не станут кормить и снабжать куревом перебежчика словно немецкого солдата на передовой.

Значит, он сумел их заинтересовать. Кормёжка и сигареты — своего рода аванс на будущее. Что ж, он готов отработать этот аванс.

Остальное время Максим тратил на чтение разной полезной литературы, которой у КИРа было в избытке, в основном исторической. Ну и выспался заодно на неделю вперёд.

Третьего февраля, ближе к полудню, Максима вывели из сарая и снова доставили в землянку фельдполицайдиректора Райнера Хассе.

На этот раз Хассе выглядел гораздо приветливее. Даже позволил Максиму сесть и закурить. Первое Максим сделал с удовольствием, от второго отказался, мотивируя отказ экономией курева.

— Думаешь о будущем, умеешь планировать и экономить, — сказал Хассе. — Это хорошо. И ты не соврал насчёт передислокации своей дивизии. Сегодня утром она действительно ушла с позиций, и на её место встала другая.

Максим молчал, ожидая продолжения.

— Я навёл необходимые справки, — сказал фельдполицайдиректор. — Ты действительно можешь пригодиться рейху. Готов к любой работе?

— К любой, — подтвердил Максим. — Но желательно к той, где я могу принести наибольшую пользу.

— Если согласишься с моим предложением, то получишь много привилегий, — продолжил Хассе. — Тебя будут хорошо кормить и снабжать сигаретами. Бесплатно учить новому делу. Ты будешь жить в тепле и чистоте. Тебе дадут новую одежду. Если покажешь достойные результаты в учёбе, то возможны даже встречи с женщинами, если понимаешь, о чём я, — губы фельдполицайдиректора тронула двусмысленная улыбка. — В перспективе, при условии честной и продуктивной работы, есть возможность получить полноценное немецкое гражданство. Ты же фактически, фольксдойче, твоя мать немка?

— Да, — подтвердил Максим. — Только я не могу этого доказать, документы не сохранились.

— С документами мы как-нибудь решим. Если, конечно, докажешь свою преданность рейху.

— Я готов, герр фельдполицайдиректор. В любой момент.

— Тогда прочитай и подпиши вот это, — Хассе положил перед Максимом отпечатанный на машинке документ на русском языке.

Максим прочитал.

Это было добровольное согласие его, Николая Ивановича Колядина, русского, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, на службу немцам. Какая именно предстоит служба, не уточнялось. Число стояло сегодняшнее.

Максим взял перо, окунул в чернильницу, уверенно подписал. Ещё на советской стороне он некоторое время упражнялся в своей новой подписи и весьма в этом преуспел.

— Молодец, — похвалил Хассе. — Рад, что не ошибся в тебе. Всё, на этом мы с тобой расстаёмся. Конвой! — позвал он.

Вошёл солдат, который забирал Максима из сарая и наблюдал за ним через дырку в доске (Максим узнал его запах).

Это был невысокий молчаливый ефрейтор лет сорока. В глазах его Максим не читал ничего, кроме презрения к представителю низшей расы (судя по всему, физические упражнения Максима его ни в чём не убедили и даже наоборот, — дикари часто бывают сильными и ловкими, это в порядке вещей), и готовности выполнить любой приказ начальства.

В общем, типичный оболваненный на всю голову геббельсовской пропагандой обыватель, на которого надели военную форму, дали в руки оружие и отправили воевать за интересы «великой Германии» на восток.

Так что Максим и попыток с ним хоть немного сблизиться не предпринимал. Зачем? Один — пленный, другой — конвоир. Встретились, разошлись и забыли друг о друге.

— Доставишь пленного в фильтрационный лагерь, — приказал Хассе. — Вот этот конверт передашь начальнику лагеря лично в руки, — он передал ефрейтору конверт, который тот спрятал во внутреннем кармане шинели.

— Всё ясно?

— Яволь, герр фельдполицайдиректор! — щёлкнул каблуками ефрейтор.

Максим помалкивал. Его дело десятое. Сказано в лагерь, значит, в лагерь. Тем более, прозвучало слово «фильтрационный». Что обнадёживает. Как и конверт, переданный начальству. Там с почти стопроцентной вероятностью сказано о Максиме. И с такой же вероятностью, чтобы к перебежчику Николаю Колядину отнеслись с особым вниманием. А иначе зачем было огород городить? Отправили бы сразу в лагерь. И не фильтрационный, а обычный концлагерь для военнопленных. Немцы любят порядок, вот и соблюдают его.

Он оказался прав. В фильтрационный лагерь, расположенный неподалёку от железнодорожной станции Залегощь, его доставили на попутном грузовике, который шёл в Орёл.

В лагере Максима поместили в барак, где уже было набито не меньше сотни военнопленных. Однако свободные места на нарах ещё имелись.

Максим едва успел занять одно из них, как раздалась команда всем выйти и построиться в двешеренги.

Вышли, построились с трёх сторон на импровизированном плацу перед бараками.

Сотня человек из их барака и ещё около двухсот из двух соседних. Охранники с овчарками на поводках и автоматами на груди встали за их спинами по периметру.

Максим в своём относительно чистом полушубке, кубанке с тёплым башлыком и в валенках (да, в стремя впихнуть ногу в валенке — та ещё задача, но зато ноги не мёрзнут) выглядел среди оборванных, голодных и давно не мытых людей натуральной белой вороной. На него бросали косые взгляды, но он не обращал внимания — не цепляются, и ладно.

Комендант лагеря — подтянутый и даже щеголеватый гауптштурмфюрер СС вышел перед строем с переводчиком.

— Тем, кого сейчас назовут, выйти из строя и встать вон там! — он указал на свободную сторону плаца ближе к выходу.

Переводчик — длинный, интеллигентного вида мужчина в чёрном замызганном пальто, очках и шапке ушанке перевёл его слова, затем вытащил из папки список и принялся громко зачитывать:

— Абраменко Иван Егорьевич! Алтухов Василий Ефремович! Белоглазов Павел Никифорович…

Из строя, один за другим, выходили названные люди, становились в указанном месте.

Максим насчитал тридцать два человека, когда дошло до двух Ивановых и одного Ильина.

Затем выкликнули Кривенко Евгения Корниловича.

Никто не вышел.

— Кривенко Евгений Корнилович! — повторил очкастый переводчик.

— Не поднялся он напостроение, господин хороший, — раздался чей-то скрипучий голос из строя. — Лежит пластом на нарах. Плохо ему, весь горит. Доктора бы. Или лекарства какого.

Ага, подумал Максим. Доктора и лекарства. Как же.

— Что случилось? — надменно осведомился комендант по-немецки.

Переводчик доложил.

— Продолжай, — махнул рукой комендант.

— Колядин Николай Иванович! — выкрикнул переводчик.

Максим вышел из строя и присоединился к тем, кого вызвали раньше.

Всего выкликнули восемьдесят шесть человек.

Всех их, за исключением неизвестного Максиму заболевшего Кривенко, построили в колонну по три, под охраной вывели за ворота лагеря и повели по зимней дороге к станции.

Максим шёл вместесо всеми, слушал, как под ногами скрипит снег, окидывал взглядом заснеженные чуть холмистые поля, там и сям покрытые редкими голыми рощицами, и старался не думать о том, что его ждёт. О чём тут думать, если он даже не знает, куда их отправляют? Однако всё равно думалось.

— Слышь, земляк, — негромко окликнул его справа среднего роста худой, заросший рыжеватой щетиной, мужичок лет за тридцать в красноармейской шинели без знаков различия и каком-то старом облезлом треухе. — Не знаешь, куда нас?

Максим покосился на мужичка. Чем-то тот напоминал исхудавшего и побитого жизнью, но по-прежнему хитрого, увёртливого и даже не теряющего оптимизма лиса. Возможно, едва уловимой улыбкой на длинных губах. Или острым, словно принюхивающимся ко всему подряд, носу. Или светло-карим, с рыжинкой, живым и быстрым глазам.

— Как звать? — спросил он.

— Меня? — охотно откликнулся тот. — Олег. Фамилия — Лучик. Красноармеец Олег Лучик. То есть, конечно, бывший красноармеец. Как все мы здесь. Попал в плен под Вязьмой.

— Ещё под Вязьмой?

— Ну да. С тех пор по лагерям. Чуть не сдох. Да и сдох бы, но немцы узнали, что я умею рисовать и чертить и сделали предложение, от которого было трудно отказаться.

— Догадываюсь, — сказал Максим и протянул руку. — Коля. Тоже красноармеец… Бывший.

— Казак, что ли? Кубанка на тебе, гляжу.

— Дед был казак, — сказал Максим. — Отец — сын казачий, а я хрен собачий.

— Извини, — сказал Олег, которого Максим уже прозвал про себя Лисом. — Я-то по штабам больше. Карты там чертить, наглядная агитация, девок голых штабистам рисовать, — он хихикнул.

— Умеешь?

— А то, — ухмыльнулся Лис. — Тоже хочешь? Нарисую, даст бог.

— Нет, спасибо, — улыбнулся Максим. Чем-то этот бывший красноармеец Олег Лучик ему приглянулся.

Он сунул руку в карман полушубка, вытащил, завёрнутый в вощёную бумагу кусок хлеба, который оставил со вчерашнего ужина. Развернул, протянул хлеб попутчику. — Будешь?

Лучик воровато огляделся, схватил хлеб и в два укуса съел его, как не было.

— Спасибо, — сказал искренне. — Век не забуду.

— Schweigen! — раздался грубый окрик конвоира. — Nicht reden! [1]

— Потом поговорим, — шепнул Максим и приложил палец к губам.

На станции уже ждал старый пыхтящий паровозик, к которому было прицеплено три вагона-теплушки и столько же открытых платформ. На каждой из них под брезентом угадывались силуэты танков.

Их колонну выстроили у вагонов в три шеренги.

Унтер-офицер из охраны в сопровождении двух солдат и одной овчарки прошёлся вдоль строя, считая военнопленных по головам.

— Гут, — сказал удовлетворённо и продолжил громко, перейдя на ломаный русский. — Сейчас мы открыть цвай вагон! Вы садить туда. Там есть печь и вода. Печь — топить. Нары — спать. Вам дать хлеб. Быть тихо. Кто шуметь кричать — того стрелять.

Он оглядел строй ледяным взглядом. Строй молчал.

Унтер-офицер махнул рукой:

— Macht auf! [2]

Солдаты отвалили в стороны двери теплушек.

— Alles einsteigen! [3]

Строй сломался, люди полезли по вагонам.

— Держись меня, — сказал Максим Лису и протиснулся вперёд, выставив локти.

Влез в теплушку одним из первых, быстро занял два места на нарах поближе к печке-буржуйке, установленной в центре вагона.

— Это твоё, — показал Олегу.

— Спасибо, — поблагодарил тот, усаживаясь. — Интересно, куда нас повезут?

— Приедем — узнаем, — пожал плечами Максим. — Но не думаю, что снова в лагерь.

— Почему?

— Вагоны утеплённые, с печкой. Даже дрова есть. Бак с водой. Хлеб обещали. Они хотят довезти всех в целости и сохранности, иначе запихали бы в обычные «телятники» и — мама не горюй.

Вагон заполнялся.

— Эй вы, фраера.

Максим поднял глаза.

Перед их нарами остановились трое. Один постарше, двое помоложе — справа и слева. Все трое худые, подвижные, словно на шарнирах, с хищными тёмными лицами уголовников. Пальцы — в синих перстнях-наколках. У того, что постарше, главаря, ножевой шрам на пол-лица.

— Это ты мне? — небрежно осведомился Максим.

— Тебе, тебе, — сказал главарь. — И корешу твоему. Собрали манатки и быстро канайте отсюда. Это наши шконки. Только клифт оставь — главарь кивнул на полушубок Максима. — Он мнекости согреет холодной ночью.

Максим почувствовал на себе тревожный взгляд Лиса.

Не ссы, Олежек, подумал. Всё нормально будет.

— Блатота недорезанная, — сказал Максим, чуть подобравшись. — По плодам их узнаете их [4]. Что, тюремные порядки решили здесь навести? Хрен вам по всей морде, а не ваши порядки. Проходите мимо, пока я добрый. Увижу или услышу вас ещё раз, добрым быть перестану.

— Ах ты сука, — главарь, как ему показалось мгновенно, выхватил из рукава заточенный до остроты шила гвоздь и ткнул им Максима в лицо, целясь в глаз.

Не попал, конечно.

Максим перехватил руку и сделал ей очень больно, одновременно соскакивая с нар.

Уголовник взвыл.

Не дожидаясь, пока его дружки сообразят, в чём дело, Максим ударил ладонью в основание носа одному, после чего развернулся и заехал локтем в горло второму.

Затем, чтобы не осталось ни малейших сомнений в том, кто здесь главный, ухватил первого уголовника за голову и от души врезал ему коленом по лицу, ломая нос и в кровь разбивая губы.

После чего подобрал с пола гвоздь-шило, сунул его в карман и, как ни в чём не бывало, уселся на нары.

Как раз вовремя, — в вагон заскочили двое немецких солдат с автоматами наизготовку. За ними появился унтер-офицер с пистолетом в руках.

— Скорее, господин унтер-офицер! — воскликнул Максим, вскакивая с нар. — Вот эти трое, — он указал на валявшихся на полу, хрипевших и матерящихся от боли уголовников, — хотели затерроризировать весь вагон и навести здесь свои порядки. Я не дал. Вот их оружие, — он протянул унтер-офицеру гвоздь-шило. — Наверное, умудрились спрятать при обыске.

— Имя? — спросил унтер-офицер.

— Николай, — отрапортовал Максим, вытягиваясь по стойке «смирно». — Николай Колядин.

— Кто может подтверждать его слова? — обратился унтер-офицер к заключённым.

— Так и было, господин офицер!

— Это блатные, уголовники, они первые напали!

— Он правду говорит! — послышалось со всех сторон.

— Гут, — сказал немец. — Всё так, как я говорить.

Он забрал у Максима отточенный гвоздь и кивнул подчинённым.

— Этих троих вывести и расстрелять, — сказал по-немецки.

Уголовники догадались и заголосили:

— За что, начальник! Мы не при делах! Эта подстава!

— Молчать! — прикрикнул унтер-офицер и угрожающе повёл стволом «вальтера» — Schnell! [5].

Уголовников безжалостно выволокли из вагона.

Вскоре две длинные автоматные очереди подтвердили, что унтер-офицер слов на ветер не бросает.

В вагоне притихли.

Кто-то начал разжигать печку.

Снаружи доносились обрывки приказов, голоса военнопленных, убиравших трупы с платформы.

— Ну ты силён, Коля, — с уважением сказал Лис.- Уважаю.

— Это не я силён, это они слабы, — сказал Максим. — Уголовники всегда слабы, хоть и бывают опасны. Шакалы. Да и чёрт с ними, забудь.

Он вдруг понял, что не испытывает ни малейших угрызений совести. Прежний Максим Седых остался в далёком двадцать первом веке. Здесь и сейчас, на нарах в теплушке, в немецком плену, в начале февраля тысяча девятьсот сорок второго года сидел совсем другой Максим. По прозвищу Святой. Святой, умеющий убивать.

Но я убивал и раньше, подумал он. Там, возле Кушки, в бою с «томми».

Там было иначе, ответил он сам себе. Немного, но иначе.

Ещё через несколько минут охрана зашла в вагоны и всем раздали по ломтю чёрного хлеба из большой корзины. После этого двери в теплушку закрылись, раздался паровозный гудок, вагон дёрнулся и тронулся.

— Поехали, — сказал Лис и перекрестился. — С Богом.

[1] Молчать! Не разговаривать! (нем.)

[2] Открывайте! (нем.)

[3] Садитесь все! (нем.)

[4] Евангелие от Матфея (глава 7, стих 16).

[5] Быстро! (нем.)