По прозвищу Святой. Книга четвертая

Глава двадцать третья

Сказать, что Генрих Луитпольд Гиммлер был в бешенстве — это не сказать ровным счётом ничего. Те, кто плохо знал рейхсфюрера, вряд ли бы что-то заметили, — Гиммлер не повышал голоса, и был подчёркнуто вежлив. Однако и Крихбаум, и Мюллер сразу поняли — их карьера и, возможно, жизни висят на волоске.

Главу тайной полевой полиции оберфюрера Вильгельма Крихбаума и шефа гестапо группенфюрера Генриха Мюллера срочно вызвали к Гиммлеру полчаса назад, и теперь они стояли в его кабинете навытяжку, в то время как рейхсфюрер сидел за столом, уткнувшись в какую-то бумагу.

Наконец, он зло смял бумагу и швырнул её в корзину.

— Идиоты, — пробормотал рейхсфюрер и вышел из-за стола.

Крихбаум и Мюллер подобрались, хотя и так стояли по стойке «смирно».

— Это не вам, — сообщил Гиммлер, пройдясь по кабинету (оберфюрер и группенфюрер поворачивались вслед за ним, словно два локатора). — Хотя и вам тоже, — добавил он. — Кто уверял меня, что роты охраны хватит за глаза? Вы, группенфюрер? — он остановился и вперился тяжёлым взглядом в Мюллера.

Тот выдержал взгляд.

— Её бы и хватило, — ответил группенфюрер. — Будь она надлежащим образом организована.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что организацией охраны на месте занимался штандартенфюрер Пауль Кифер. Возможно, наша ошибка заключалась в неверном выборе, и нужен был другой человек.

— Возможно?

— Наша ошибка, — признал Мюллер.

Гиммлер молчал, продолжая расхаживать по кабинету.

— Хватит уже тянуться, — наконец, буркнул он. — Вольно.

Крихбаум и Мюллер чуть расслабились.

— Мне сообщили, что он никого не убил, — сказал Гиммлер. — Только усыпил с помощью какого-то неизвестного препарата, который подсыпал в общий котёл. Это так?

— Так точно, — подтвердил Мюллер. — Этот препарат, скорее всего, был в его аптечке — той самой, которую нашёл штурмбанфюрер Йегер вместе с некоторыми другими вещами нашего пришельца.

— И каким же образом он получил доступ к этому препарату? — с сарказмом осведомился Гиммлер. — Просто узнал, где лежит, пришёл и взял?

— Идёт расследование. Мы всё выясним, можетене сомневаться, рейхсфюрер…

— И виновные будут строго наказаны, — закончил за него Гиммлер. — В этом я как раз ни секунды не сомневаюсь. Только мне ненаказание виновных нужно, а результат. То есть, сам Макс Губер, лично. Чёрт возьми! — закричал рейхсфюрер, не выдержав. — В руках был! В руках! Как можно было упустить⁈ Где он теперь, а? Я вас спрашиваю! Где его искать⁈

— По нашим сведениям, — осторожно сказал Крихбаум, — он, скорее всего, в Швейцарии.

— Скорее всего?

— Для того чтобы выяснить точно, потребуется ещё несколько дней.

— Три дня, — отрезал Гиммлер. — Три дня на выяснение и ещё два на разработку операции по взятию и доставке Макса Губера назад в Германию. Желательно вместе с этой его беременной женой, невестой, девкой, назовите, как хотите. Где бы они ни были и любой ценой. Слышите меня? Это нужно сделать любой ценой! Потребуется помощь Гейдриха, — обращайтесь к Гейдриху. Кальтенбруннера — к Кальтенбруннеру. Дьявола — к дьяволу! Главное, чтобы фюрер об этом провале не узнал раньше времени. В противном случае, я не знаю, что с вами всеми будет. О результатах немедленно докладывать лично мне. Всё ясно? Выполняйте.

— Яволь!

— Яволь!

Крихбаум и Мюллер щёлкнули каблуками и — один за другим — покинули кабинет рейхсфюрера.

Границу Швейцарии и Италии прошли без приключений. Максим слегка беспокоился за незадекларированные золотые монеты весом в шесть килограмм, но тайник с ними не нашли. Собственно, и не искали. Ни швейцарскиепограничники и таможенники, ни итальянские. Мельком осмотрели машину, спросили о цели путешествия, поставили нужные отметки в бумагах и отпустили.

Погода радовала. Деревья по краям дороги покрылись нежной зелёной дымкой, которая бывает только во второй половине апреля, а солнце, выныривая из облаков, бросало свои тёплые и яркие лучи на дорогу и в лобовое стекло так, что время от времени приходилось опускать солнцезащитный козырёк.

— Даже не верится, что где-то идёт война, — вздохнула Людмила, глядя в окно машины. — Льётся кровь от Балтики до Чёрного моря, немцы продолжают давить, а здесь — тишь да благодать. Италия!

— Здесь тоже фашистский режим, — сказал Максим. — Муссолини у власти. Дуче. Союзник Гитлера. Помним об этом.

— Я помню, — сказала Людмила. — Это дорога и пейзажи навевают. Красота же!

— Красота, — согласился Максим.

— Ты был когда-нибудь в Италии? Там, в своём будущем?

— Нет, — покачал головой Максим. — Хотел, но как-то не сложилось.

— Зато теперь оба побываем! — засмеялась Людмила. — Через всю Италию проедем!

— Ага, — согласился Максим. — Мы уже по ней едем.

— Да… Слушай, а этот наш Луиджи, он кто, как ты думаешь? Нет, я понимаю, что он работает на наших, но…

— Хочешь спросить, откуда у простого владельца кофейни в Базеле такие связи? — Максим посмотрел на жену, улыбнулся, снова перевёл глаза на дорогу.

— Ну да. Ты посмотри, он же нам всё путешествие расписал. Вплоть до отелей, где мы должны остановиться! Это же не просто так. Почему именно в этих отелях?

— Потому что там его люди, вероятно, — сказал Максим.

— Вот мне и интересно, что это за люди. Неужели все они тоже завербованы нашей разведкой?

— Конечно, нет, — сказал Максим. — Это мафия. Коза Ностра. Слышала о такой?

— Смутно. Это какие-то преступники, что ли?

— Не какие-то, а очень и очень организованные. В СССР ничего подобного нет, и в Российской империи не было, и в будущем не будет. А вот в Италии и США — есть.

Максим прочёл Людмиле короткую лекцию про мафию, не забыв упомянуть, что во время этой войны мафиози сражались против фашистов.

— Хотя сражались, пожалуй, неверное слово. Противостояли, скажем так.

— То есть, получается, мафия за нас?

— Грубо — да. Что мы и видим на примере Луиджи. Он не простой мафиози, организатор. Что-то вроде смотрящего мафии в Швейцарии. Отсюда его связи и влияние. Товарищ Андрей знал, кого вербовать.

— Товарищ Андрей — это Судоплатов?

— Он.

— Я всё думаю, — через некоторое время произнесла Людмила. — Что нас ждёт, Максимушка?

— Ты станешь мамой, а я папой, — ответил Максим. — И мы поженимся. По-настоящему.

— Я не об этом, — сказала Людмила.

— А, ты в целом… Что ж, у нас с тобой только один путь. Тот же самый, что и у всего советского народа. Вперёд, к победе. Сначала над фашизмом, а потом и над всеми другими вызовами, которые подбросит время. Поверь, они будут весьма и весьма опасные.

— Что может быть опаснее фашизма?

— Я тебе расскажу.

Они ехали по дорогам Италии, и Максим рассказывал жене о том, что случится в будущем.

О падении Берлина, разгроме нацистской Германии и дне Победы 9 мая 1945 года.

О «холодной войне», которая начнётся меньше чем через год после окончания Великой Отечественной войны. А именно — 5 марта 1946 года, после знаменитой Фултонской речи Уинстона Черчилля, в которой он призовёт Западный мир и, в особенности, англоязычную его часть противостоять распространению коммунизма и мировому влиянию Советского Союза.

О создании ядерного оружия в США и в Советском Союзе.

О Хиросиме и Нагасаки.

О восстановлении страны после войны.

О смерти товарища Сталина и о приходе к власти Хрущёва, который похерит многие достижения сталинской экономики и выпустит из лагерей матёрых украинских националистов, чьи дети и внуки через много лет подомнут под себя цветущую Украину, продадутся Западу и начнут против русского народа самую настоящую войну.

Но это будет уже в двадцать первом веке, а сначала в этом, двадцатом, распадётся великий Советский Союз. Холодная война будет проиграна, и тяжесть поражения обрушится на весь, теперь уже бывший, советский народ, который на себе ощутит всю истинность крылатой латинской фразы vae victis, что означает «горе побеждённым».

Людмила слушала, затаив дыхание. Что-то она уже знала из прежних рассказов Максима, о чём-то узнавала впервые. Но как первое, так и второе заставляло её душу трепетать, потому что более великой и драматичной истории она не слышала и не читала за всю свою жизнь.

— Шестьдесят пять лет, — рассказывал Максим. — Это время, когда на Земле не будет Советского Союза. Он возродится в дветысячи пятьдесят седьмом году, но уже на несколько иных принципах, присоединение к нему будет абсолютно добровольным, хотя вызовы по-прежнему останутся серьёзными и опасными. И самый главный вызов — всё тот же.

— Какой? — спросила Людмила. — Капитализм?

— Нет, — сказал Максим. — С капитализмом так или иначе можно ужиться. Главный вызов — природа самого человека, который в массе своей, хоть кол ему на голове теши, не хочет становиться лучше, а мечтает только о том, чтобы вкусно есть, сладко спать и ни за что не отвечать.

— То есть, обыватель, — сказала Людмила. — Мещанин.

— Можно и так сказать.

— И как же вы в СССР 2.0 справились с этим вызовом?

— А мы ещё не справились, только учимся справляться. В основном, с помощью учёбы. Учим людей мечтать. Об интересной справедливой жизни, о созидательном труде, о любви, о звёздах и детях. Сначала мечтать, а потом достигать своей мечты.

— Мы тоже об этом мечтаем, — сказала Людмила. — И учимся достигать своей мечты. Что же пойдёт не так?

— Рыба гниёт с головы, — сказал Максим. — Партийная верхушка прогнила и утратила способность вести за собой людей. Замкнулись сами в себе и забыли слова святого князя Александра Невского, что не в силе Бог, а в правде. А Бога так и вовсе давно забыли, и постарались сделать всё, чтобы о нём забыл народ. Люди это мгновенно почувствовали и утратили доверие к верхушке. Доверие и уважение. Началась сплошная показуха. А любая показуха рано или поздно заканчивается, падает под напором реальности. Нельзя всё время казаться, а не быть. Вот и Советский Союз пал.

О многом они ещё говорили и не могли наговориться. Дорога до Сицилии, была длинной, и уже чего-чего, а времени на разговоры им хватало.

Чем больше Максим общался с Людмилой, тем отчётливее понимал, какое это счастье, что они встретились. Ни одна женщина в его жизни — и там, в далёком будущем, ни здесь, в суровом военном настоящем, не понимала его так, как Людмила. С полуслова, с полувзгляда, с полунамёка. Ни одна не смотрела на него такими, полными любви, глазами. Ни одна не была столь прекрасна. Не говоря уже о том, что ни одна не носила под сердцем его ребёнка.

И ведь ей не было ещё и двадцати лет!

Удивительное время всё-таки. Здесь мальчишки и девчонки взрослеют уже в двенадцать-тринадцать лет, а тридцатилетние молодые люди берут на себя ответственность за страну.

Он вспомнил Михеева и Судоплатова. Первому едва за тридцать, второму тридцать четыре, а уже столько великих дел за плечами! Не перечесть. Великие дела и великая ответственность.

А сколько таких, как они, и ещё моложе он повстречал на дорогах войны!

А о скольких он просто ничего не знает? Миллионы. Бьют врага на фронтах, поднимают за Уралом заводы и электростанции, рожают, растят и учат детей. Пишут хорошие и нужные книги, лечат, изобретают.

Сидят в лагерях, сказал он себе.

Да, не без этого. Сидят. Зачастую по надуманным обвинениям.

Как там было в старой известной песне?

«Мы рубим лес, и сталинские щепки как прежде во все стороны летят». [1]

Ну что ж, сделать так, чтобы этих щепок летело поменьше, а в идеале и вовсе не было, и при этом не превратиться в щепку самому — тоже задача не из простых.

Время в дороге пролетело незаметно; никаких неожиданностей не случилось; машина достойно выдержала путь; КИР отлично справился с ролью переводчика в разговорах со служащими отелей и простыми итальянцами на улицах, заправках и в кафе; и к вечеру четвёртого дня Максим остановил машину в деревне Контрада-Ребуттоне, под Палермо, по указанному Луиджи Бруно адресу. Хозяева большого каменного двухэтажного дома, крытого черепицей, Антонио и Джоанна Моретти встретили гостей поначалу настороженно. Однако, прочитав записку от Луиджи, мгновенно поменяли отношение.

— Так вы от Луиджи! — воскликнул Антонио, улыбаясь. — Входите, входите, прошу! Джоанна, они от Луиджи! Вот письмо от него, почитай.

— Потом почитаю, что ты пристал? Не видишь, дорогие гости с дороги, а девочка ещё и беременная. Девятый месяц, я думаю, скоро рожать. Как тебя звать, дитя?

В дороге, кроме разговоров, оба ещё под умелым руководством КИРа учили итальянский. Поэтому последний вопрос Людмила поняла.

— Sono Luda [2], — ответила Людмила, придерживая живот рукой.

— Входи же, входи, дорогая. Антонио, что ты встал, как столб? Покажи молодому человеку, где во дворе поставить машину и сразу же веди его в дом…

Семейная пара Моретти оказалась истинно итальянской классической парой — такой, как их показывают в кино. Им обоим было уже под семьдесят, но годы не сказались на их темпераменте, — и Антонио, и Джоанна использовали любой повод, чтобы осыпать гостей и друг друга потоком слов, которые сопровождались живейшей жестикуляцией.

Им показали их комнату на первом этаже — большую, удобную, светлую, с окнами, выходящими во двор. В комнате имелся отдельный умывальник с ведром для воды и маленькая комнатушка с ночным горшком — эдакий импровизированный туалет. Настоящий туалет, в который следовало ночной горшок и ведро с водой выносить, располагался во дворе. Там же имелся колодец, погреб и целых два сарая, сложенных из дикого камня. Из такого же камня был сложен и первый этаж дома, а второй был кирпичным, оштукатуренным белой, с едва заметным желтоватым оттенком, штукатуркой. В сочетании с красными черепичными крышами дома и обоих сараев, а также старой большой оливой, росшей между колодцем и сараями, а также ярким весенним итальянским солнцем, заливающем своими весёлыми лучами всё вокруг, владения семьи Моретти смотрелись, словно на картинке. Хотелось немедленно усесться за стол в тенёчке, налить себе красного домашнего вина и уже никуда и никогда не спешить.

Об этом своём впечатлении и желании Максим не преминул поведать хозяевам, когда они с Людмилой умылись и переоделись с дороги.

— И правильно! — воскликнул Антонио. — Сейчас всё будет. И стол, и вино, и обед. Джоанна, что у нас с обедом⁈ — крикнул он.

— Уже скоро! — крикнула в ответ Джоанна из кухни. — Принеси пока вино из погреба, лепёшек дай, сыр порежь. Посуду достань, стаканы, сам знаешь, что делать!

— Posso aiutare [3], — сказала Людмила.

— Сиди, отдыхай, — сказал Максим. — Вот здесь, в тенёчке. Мы с Антонио всё сделаем. Антонио, тебе помочь? — по-итальянски обратился он к хозяину.

— Пошли в погреб, поможешь принести вино и сыр, я за один раз не справлюсь, — ответил тот.

День для конца апреля выдался на удивление тёплым, и стол накрыли на открытой, увитой виноградом, веранде, которая примыкала к дому со стороны двора.

Красное сухое домашнее вино, сыр, Pasta alla Norma — макароны с жареными баклажанами, тёртым сыром и густым томатным соусом, аранчини — обжаренные рисовые «колобки» с мясом внутри, свежая муфулетта [4].

У Людмилы проснулся аппетит, и она уплетала за обе щёки, нахваливая еду и кулинарные таланты хозяйки.

Джоанна цвела от удовольствия.

Максим поднял тост за хозяев и их гостеприимный дом.

Антонио — за гостей, сказав, что друзья Луиджи — его друзья, и они могут жить у них с Джоанной столько, сколько захотят.

— Спасибо, — ответил Максим, пригубив вино. — Мы постараемся вас не затруднить. Законы гостеприимства — это святое, но, если нам придётся задержаться, то расходы я оплачу.

— Об этом не может быть и речи! — запротестовал Антонио. — Мы не берём денег с гостей. А уж если они от Луиджи, тем более!

— Хорошо, — согласился Максим, — мы потом ещё об это поговорим и спросил, чтобы сменить тему. — Вы давно знаете Луиджи?

— Двадцать лет, — сказал Антонио. — Да, примерно столько. Когда-то он оказал нашей семье такую большую услугу, что мы будем за неё благодарны до самой смерти. Правда, Джоанна?

— Правда, Антонио, правда, — закивала Джоанна. — Дева Мария свидетельница, — она быстро перекрестилась всей ладонью. — Поэтому даже не думайте, что нас стесните. Нам с мужем иногда бывает скучно, и поговорить не о чем, всё давно переговорено, а вы, сразу, видно, люди хорошие, молодые, любите друг друга, и нам с Антонио будет веселее рядом с вами.

— Я сразу увидел, что эти двое отлично ладят и любят друг друга! — заявил Антонио. Он соединил перед собой два указательных пальца и потёр их друг о друга в характерном итальянском жесте, обозначающим именно то, что он сказал.

После обеда Людмила помогла Джоанне убрать со стола и прилегла отдохнуть, а Максим сел в машину и поехал в Палермо. Нужно было наведаться в порт и найти капитана Винченцо Гамбино.

[1] Юз Алешковский, «Товарищ Сталин», 1959 год.

[2] Я Люда (итал.)

[3] Я могу помочь (итал.)

[4] Сицилианский хлеб.