По прозвищу Святой. Книга четвертая

Глава восемнадцатая

— Нам направо, — сказал Максим. — Там город Базель. Не устала?

— Пока нет. Далеко до города?

— Километраполтора. За полчаса должны дойти. Ладно, пусть за сорок минут. Справишься?

— Чтобы русская женщина, пусть и беременная, не прошла жалкую версту? — засмеялась Людмила. — Ха.

— Ну-ну, — сказал Максим. — Самое главное, не перетруждайся. В крайнем случае, я разведу костёр, нарублю веток, мы поедим и отдохнём.

— Нет, — покачала головой Людмила. — Напартизанилась, хватит. Почему-то мнекажется, что ты способен обеспечить нам тёплую сухую комнату, чистую постель и нормальный туалет. В конце концов, мы в Швейцарии.

— Сделаю всё возможное, — сказал Максим.

Они ещё шли по лесу в полной темноте, когда Максим заметил уходящую вправо, к Рейну, дорожку. Не тропинку, именно дорожку, посыпанную толчёным кирпичом. Как раз к этому времени шаг Людмилы начал замедляться, и она всё крепче держалась за Максима, левой рукой придерживая живот.

— Погоди-ка, — он остановился, глядя направо и напрягая своё ночное зрение.

Дорожка терялась в темноте леса, но там, на границе видимого, он различил между деревьями смутные очертания небольшой хижины.

Лесная сторожка? Очень может быть. Лесной массив Зихехольц совсем невелик — километров пять в длину и около двух в ширину, но за ним, как видно, приглядывают. Значит, есть лесник. А у лесника должна быть сторожка.

Главное, в ней можно отдохнуть.

А если там люди?

Ничего, с людьми он договорится. Но почему-то ему кажется, что там никого нет.

Сторожка стояла метрах в семидесяти от дороги, посреди леса. Небольшая, одноэтажная, с острой двускатной крышей, наподобие той, что он уже видел в доме бакенщика Курта Пёльзена. Только крыша бакенщика была черепичной, а здесь крытой гонтом — деревянным клинообразными дощечками. Никакого забора вокруг. Ни людей, ни собак. Входная дверь закрыта на простой навесной замок.

Он посадил Людмилу на чурбак для колки дров, обошёл строение кругом, обнаружил деревянную приставную лестницу, ведущую на чердак; дождевую бочку, полную воды, небольшую поленницу под навесом и дощатый туалет неподалёку.

Культурная сторожка, однако, жить можно. И печка должна быть — вон труба железная из крыши торчит. Везёт мне со сторожками и разными заимками, — в каком лесу ни окажусь, всегда их нахожу. Спасибо тебе, господи, и тебе, ангел-хранитель.

Максим достал из рюкзака универсальный нож, покопался в замке отмычкой. Щёлкнуло, дужка отошла. Скрипнув, отворилась дверь.

Он быстро проверил комнату. Железная печка с поленьями и щепой для растопки перед ней, деревянный топчан с соломенным тюфяком, деревянные же стол и дветабуретки, полки на стенах, кочерга, топор и лопата в углу. На полках — несколько свечей, спички, алюминиевая тарелка, ложка, вилка, железная кружка, чайник, котелок. Крупная соль в деревянной круглой солонке. На вешалке — старый овчинный полушубок.

Ишь ты, запасливый лесник. Почти как у нас.

Через пятнадцать минут в печке весело трещал огонь, на печке грелся чайник, на столе горела свеча в подсвечнике. Людмила устроилась на топчане, положив под голову свёрнутое пальто, Максим бережно укрыл её своим.

— Поспи, если хочешь. Нам спешить некуда.

— А ты?

— Обо мне небеспокойся, — он поцеловал её в щёку. — Я найду, чем заняться.

— Только на охоту не ходи, — пробормотала она, сонно. — Обойдёмся сегодня без оленины…

Через секунду она уже спала, сунув под щёку ладошку и сладко посапывая.

Максим улыбнулся. Всё-таки жена с хорошим чувством юмора — это гораздо лучше, чем жена с плохим чувством юмора или, не приведи господь, вовсе без оного.

Он достал рацию, надел чужой полушубок (немного тесноват, но дело своё делает, тепло сохраняет), вышел на крыльцо. Ночная темнота помаленьку отступала, чувствовалось, что рассвет уже совсем скоро.

Что ж, попробуем. Волны короткие, частоту он помнил наизусть — 3,775 Мгц.

Не мудрствуя лукаво, взял приставную лестницу, прислонил к высокому раскидистому ясеню, росшему неподалёку. Сюда же принёс чурбак для колки дров, поставил на него рацию, вспоминая Янека Коса (как он, интересно, где воюет сейчас, жив ли?) и то, чему учили в немецкой разведшколе. Забрался по лестнице наверх, нашёл удобную ветку, перебросил антенну с грузиком, спустился вниз. Нашёл второй чурбак в качестве табуретки, сел, включил рацию. Зелёная светящаяся полоска уровня заряда аккумуляторной батареи показала 93%. Отлично. Максим настроил частоту, надел наушники.

— Я Гитарист, я Гитарист, — понеслось в эфир. — Гитарист вызывает Консерваторию, приём. Гитарист вызывает Консерваторию, приём. Я — Гитарист…

Прошла минута, вторая. Он продолжал монотонно вызывать Консерваторию. Ответа не было. Спят они, что ли? Должны быть на связи круглосуточно по идее.

Это по идее, сказал он себе. А в реальности дежурный радист тупо заснул во время своей смены, и сейчас смотрит эротические сны вместо того, чтобы. Почему эротические? Потому что молодой.

Он даже представил себе этого радиста. Молоденький-молоденький русоволосый коротко стриженый ефрейтор или младший сержант положил голову на руки и спит перед радиостанцией. Наушники у него сползли…

— Я Консерватория, — сквозь треск помех раздался голос в наушниках. — Слушаю вас, Гитарист, приём.

— Консерватория, я Гитарист. Передайте Дирижёру. Закончил музыкальную школу с отличием. Был оставлен на преподавательскую работу. Однако обстоятельства резко изменились. Нахожусь там, где умеют делать часы и хранить деньги. Требуется срочная помощь. Повторите. Приём.

Незнакомый радист слово в слово повторил сказанное (Максим прямо видел, как он быстро записал сообщение на листе бумаги).

— Консерватория, у меня мало времени, нужен Дирижёр. Он в Консерватории или дома? Приём.

— В Консерватории, — сообщил радист.

— Тогда будите, — он посмотрел на часы. — Сейчас пять часов десять минут утра. Следующий сеанс ровно через двадцать минут. В пять тридцать. До связи.

Он вернулся в сторожку. Людмила спала, чайник закипел.

Он заварил чай в железной кружке, бросил туда два куска сахара, соорудил бутерброд с колбасой. Неизвестно, когда в следующий раз будет возможность поесть, надо пользоваться моментом. Позавтракал в тишине и покое, прислушиваясь к звукам снаружи — не идёт ли кто. Тот же лесник, к примеру, а у него там рация на виду. Но — нет, тихо.

Он позавтракал, снова вышел на крыльцо. Подумал, не закурить ли, и отказался от этой мысли — начал уже привыкать, не нужно это. Сделать вид перед другими, что куришь — это одно. Курить по-настоящему, потому что организм требует никотина — совсем другое.

Время.

Максим спустился с крыльца, сел за рацию.

— Консерватория, я — Гитарист, приём. Консерватория, я — Гитарист, приём.

— Гитарист, я Консерватория, — услышал он голос Михеева. — Дирижёр на связи. Ты где? Говори открытым текстом, приём.

— В Швейцарии. Рядом с Базелем. Сегодня ночью перебрался через Рейн на лодке. Я не один. Со мной Людмила, моя жена. Она беременная, на восьмом месяце. Ребёнок мой. Приём.

— Не понял. Какая ещё жена? Приём.

— Гражданская, ещё со времён партизанского отряда. Людмила. Они её нашли, взяли и привезли в школу. После чего нас вместе с ней доставили в замок Вартбург. Это в Тюрингенском лесу, рядом с городом Айзенах. Нам удалось бежать, прихватив хорошую рацию. Но она без ключа и у меня нет книги для шифровки. Приём.

— Я всё понял. Вам нужно убежище в Швейцарии, деньги, документы и надёжная связь. Приём.

— На первое время деньги есть. Всё остальное — да, необходимо. Ещё не отказался бы от машины. Приём.

— Подожди десять минут.

Максим засёк время. Опять захотелось закурить. Нет уж, сказал он себе, обойдёшься.

Потянулись минуты.

В Москве, на Лубянке, комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев закурил и снял трубку служебного телефона.

Гудок, второй…

— Судоплатов слушает, — послышался ровный голос.

— Михеев на проводе. Извини, что разбудил, но только что на связь вышел Гитарист.

— Опа. Где он?

— По его словам, в Швейцарии, рядом с Базелем. Рассказывает, что ночью на лодке переплыл Рейн. Он не один, с ним беременная жена.

— Какая ещё, к чёрту, жена?

— Я спросил то же самое. Говорит, гражданская, с партизанских времён. Звать Людмила.

— Конец августа — начало сентября прошлого года. Значит, в мае рожать, — быстро посчитал Судоплатов. — Если это, конечно, его ребёнок. Но пока получается, что его… На этом они его взяли?

— На этом. Взяли, привезли в замок Вартбург, это в Тюрингенском лесу. Слышал про такой?

— Слышал. Известное место в своём роде, потом расскажу.

— Он утверждает, что ему вместе с женой удалось оттуда бежать и просит помощи.

— Сбежать из Вартбурга? Там охраны, небось, рота, не меньше. Да не просто вермахт, а из отборных частей СС. Интересно, как ему это удалось.

— Рассказать не успел, времени не было. Но узнаем обязательно. Впрочем, ты его знаешь. Коля может сбежать откуда угодно. Иногда мне кажется, что он вообще не из этого мира. Слишком многое умеет и знает.

— Ну, это уже мистика.

— Разумеется. И тем не менее.

— Ладно, об этом потом. Что ему нужно сейчас? Деньги, документы, конспиративная квартира и связь? — предположил Судоплатов. — Кстати, о связи. Откуда у него такая мощная рация? От Москвы до Базеля больше двух тысяч километров.

— Утверждает, что прихватил из замка. И ещё утверждает, что деньги на первое время есть. Нужны только квартира, документы, ключ радиста и книга для шифровки. Ещё машина. Думаю, чтобы быстро менять место радиопередачи. Швейцария — гнездо международного шпионажа, и местная полиция с удовольствием ловит незадачливых радистов.

— Это так, — согласился Судоплатов. — Но всё равно странно. Мощная рация без ключа, побег из Вартбурга, деньги у него есть… Чего-то наш Гитарист не договаривает.

— Думаешь, перевербовали?

— Мы не можем этого исключить.

— Исключить не можем, но я не верю. Не такой Гитарист человек. Он сам кого хочешь перевербует.

— Будем и об этом помнить. В любом случае, нужно начинать игру. Согласен?

— Разумеется.

— Тогда слушай. Есть у нас в Базеле человечек…

На девятой минуте в наушниках раздался шорох и следом голос Михеева:

— Гитарист, это Дирижёр. Слышишь меня? Приём.

— Дирижёр, это Гитарист. Слушаю. Приём.

— Значит так. Фробенштрассе шестьдесят девять. Кофейня «Палермо». Спросишь Луиджи, это хозяин. Его фамилия Бруно. Кличка — Сицилиец. Скажешь ему по-немецки: «Здравствуйте. Вам привет от старины Андреа». Ответ: «Спасибо. Мы с ним хорошо погуляли в Роттердаме». Он всё сделает. Повтори. Приём.

Максим повторил.

— Всё верно. В эфир прямым текстом больше не выходи. Следующий сеанс шифровкой десятого апреля в шестнадцать ноль-ноль по Москве. Как понял? Приём.

— Следующий сеанс шифровкой десятого апреля в шестнадцать ноль-ноль по Москве, — повторил Максим. — Один вопрос. Кто такой Андреа? Приём.

— Всё верно. Андреа — это Судоплатов. Андрей — одна из его кличек. Рад, был тебя слышать. До связи.

— Я тоже. До связи, — сказал Максим и выключил рацию.

Максим вернулся в дом, спрятал рацию, прилёг рядом с Людмилой и завёл внутренний будильник ровно на час. Он мог бы попросить разбудить себя КИРа, но не стал, нечего организму расслабляться. Как там было в замечательном древнем сериале «Семнадцать мгновений весны»? «Он решил, что должен поспать хотя бы полчаса. Иначе он не доедет до Берлина. Полчаса. Прошло десять минут. Он спал глубоко и спокойно, но ровно через двадцать минут он проснётся. Это тоже одна из привычек, выработанная годами».

У них с Штирлицем теперь много общего, и он тоже умеет спать ровно столько, сколько нужно, и многое другое.

Ровно через час Максим проснулся и разбудил жену.

Людмила сходила в туалет, умылась, позавтракала чаем с бутербродом, и они двинулись дальше, закрыв сторожку на замок. Дрова в печке к этому времени прогорели, и Максим сгрёб и выбросил золу, чтобы уничтожить следы их пребывания.

До Фробенштрассе, 69 они добрались пешком к девяти часам утра, пройдя, по расчётам Максима, около пяти километров.

Было заметно, что Людмила снова устала, хотя старалась держаться бодро. Но Максим видел, что жене (про себя он уже часто называл её именно так — жена) необходим настоящий глубокий отдых.

Кофейня «Палермо» располагалась на первом этаже и была уже открыта.

— Нам сюда, — сказал Максим.

Они вошли в тепло. Кофейня была полупустой, чистой, отделанной деревом. Вкусно пахло кофе и свежей выпечкой. Максим помог Людмиле снять пальто, повесил его и своё, а также шляпу на вешалку. Здесь же, у вешалки, оставил рюкзак.

Выбрали свободный столик, сели. Максим небрежным жестом подозвал официантку.

— Доброе утро, — поздоровался по-немецки. — Скажите, вы принимаете рейхсмарки?

— Да, но курс будет для вас невыгодный. Господину лучше обратиться в банк и обменять на швейцарские франки. Здесь рядом.

— Понял, спасибо. Позже — обязательно. А сейчас, с вашего позволения, расплачусь рейхсмарками.

— Как вам будет угодно.

— Отлично. Тогда два кофе с сахаром, один с молоком. И… что у вас из выпечки?

— Есть свежие круассаны. С ветчиной, сыром и обычные. Сицилийские бриоши с сыром.

— Вы бы что посоветовали?

— Бриоши, — улыбнулась официантка. — В тесте для них больше яиц и масла, чем в круассанах. Уверена, что фрау, — она посмотрела Людмилу, — в её положении понравится.

Людмила улыбнулась в ответ и даже кивнула головой.

— Уговорили, — сказал Максим. — Бриоши.

— Хорошо, — сказалаофициантка. — Сейчас принесу.

— Одну минуту. Скажите, где мне найти хозяина, Луиджи?

— Он должен скоро появиться, — сообщила официантка. — Я передам ему, что вы его ждёте.

— Спасибо, — кивнул Максим.

— Как плохо не знать языки, — тихо вздохнула Людмила, когда официантка отошла. — Чувствую себя ущербной. Ты вон как свободно говоришь. Обещай, что займёшься со мной.

— Обещаю. И не только языками.

Они успели съесть бриоши (булочки оказались, действительно, очень вкусными) и почти допить кофе, когда дверь отворилась и в кофейню уверенно вошёл невысокий полноватый мужчина лет сорока восьми в плаще и шляпе. В зубах мужчины дымилась сигарета, под крупным носом двумя чёрточками темнели тонкие усики.

А вот, кажется, и Луиджи, подумал Максим.

Мужчина уверенно направился в сторону кухни. По дороге его перехватила уже знакомая официантка и что-то сказала.

Мужчина оглядел зал, встретился глазами с Максимом.

Тот едва заметно наклонил голову.

Мужчина подошёл.

— Здравствуйте, — по-немецки сказал Максим. — Вам привет от старины Андреа.

— Спасибо, — ответил мужчина. — Мы с ним хорошо погуляли в Роттердаме.

Мужчина снял шляпу, повесил на вешалку, расстегнул плащ.

— Разрешите?

— Конечно.

Мужчина обернулся:

— Клара, мне как всегда. Ещё кофе? — посмотрел на Максима и Людмилу. Глаза у него были тёмно-карие, как у Максима, внимательные. Смуглое лицо, брюнет. И по-немецки он говорил с едва уловимым акцентом. Только Максим пока не мог понять, с каким именно. Итальянский? Может быть.

Людмила кивнула, поняла.

— Пожалуй, — сказал Максим. — Один чёрный и один с молоком. Сахар.

— Клара, и моим гостям повторить кофе! Меня зовут Луиджи, — он протянул руку Максиму. — Луиджи Бруно. Я хозяин этого заведения.

— Макс, — представился Максим. — Макс Губер. А это моя жена Людмила. Она почти не говорит по-немецки.

— Людмила, — повторил Луиджи. — Русская?

— Да.

— Очень приятно, Людмила, — Луиджи поднялся, протянул руку.

Людмила, помедлив, подала свою.

Луиджи наклонился, поцеловал Людмиле руку, снова сел.

Европа, мать её, подумал Максим весело. Надо будет тоже научиться целовать дамам ручки. Кажется, мы здесь надолго.

— Как поживает Андреа? — спросил Луиджи.

— Насколько я знаю, у него всё отлично.

— Это радует. Вы хорошо говорите по-немецки.

— Спасибо. А в вашей речи ощущается акцент. Только я не могу понять какой.

— Итальянский, — подтвердил предположения Максима хозяин кофейни. — Точнее, сицилийский. Я родом оттуда.

— Поэтому «Палермо»?

— Да, — улыбнулся Луиджи. — Именно поэтому.

Клара принесла кофе и бриоши для Луиджи.

— Итак, — сказал он, когда официантка отошла. — Я вас внимательно слушаю.

[1] Сладкие булочки.