По прозвищу Святой. Книга четвертая

Глава двадцатая

Десятое апреля тысяча девятьсот сорок второго выдалось в Базеле тёплым. С самого утра на небо время от времени набегали тучки, но дождём так и не проливались, и южный ветер уносил их дальше, куда-то во Францию. Солнце уже заметно пригревало, и деревья в парке Цологишер-Гартен стояли с набухшими почками, готовыми вот-вот раскрыться и выпустить листья.

— Как ты насчёт пикника? — спросил Максим Людмилу за завтраком. Завтракали они дома, а вот обедать и ужинать ходили в кафе неподалёку или ездили в «Палермо» к Луиджи, где тоже неплохо кормили.

— Когда?

— Сегодня. В шестнадцать часов нам нужно быть в Киленвальде. Удобную полянку я там уже присмотрел.

— С радостью, — сказала она. — Мне нужно проветрить голову, потому что она уже распухла. Глаза б мои на этот немецкий язык не смотрели, и уши его не слышали.

— Ты отлично продвигаешься, — сказал Максим.

Людмила действительно делала большие успехи. Память у неё была отличная — молодая, цепкая, ещё и Максим, как носитель языка, очень хорошо помогал и руководил процессом обучения.

— Правда?

— Правда-правда. Я тобой горжусь.

— Мне очень хочется забыть, что немецкий — это язык врага, — призналась она. — И что немецкий народ не виноват, что к власти в Германии пришли эти ублюдки национал-социалисты. Но не всегда получается.

— На самом деле виноват, — сказал Максим. — Это ошибка — считать, что народ ни в чём не виноват, а виновата только неправедная власть, которая народ обманывает ради какой-то там собственной выгоды. Власть она что, с Марса прилетела? Она из этого же народа вышла. Кто такие Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Геринг и все прочие высокопоставленные людоеды? Кто такие миллионы членов НСДАП? Знаешь, сколько их было в девятнадцатом году? Всего пятьдесят человек. А в сорок пятом, незадолго до полного разгрома Германии, их будет восемь с половиной миллионов. Это из общего населения в шестьдесят два миллиона. Каждый восьмой — нацист. Каждый восьмой, Люда! И все — немцы. Выходцы из собственного народа. Но вот язык не виноват, это правда. Язык замечательный, я его люблю.

— Да, наверное, ты прав, — вздохнула Людмила. Потом нахмурила брови. — Погоди, это что же получается, немцев в войну погибнет около восьми миллионов?

— Что-то в этом роде. Точную цифру не знает никто.

— А наших?

— Больше, намного. Почти двадцать семь миллионов.

— Какой ужас… Разве мы так плохо воюем и будем воевать?

— Пока не очень хорошо. Но с каждым годом всё лучше. Дело не только в этом. Мы не воюем с гражданским населением, а они воюют. Жгут города и сёла, расстреливают людей, угоняют в Германию, уничтожают в концлагерях. Гражданских за всю войну погибнет в Германии меньше трёх миллионов, а наших гражданских — восемнадцать миллионов.

— В шесть раз больше… — прошептала потрясённая Людмила.

— Да, — подтвердил он. — В шесть раз больше. К тому же большинство гражданских в Германии погибнет от бомбардировок союзнических войск, которые не разбирают и не хотят разбирать, что там внизу — военные заводы или жилые кварталы. К примеру, бомбардировка нашего с тобой «родного» Дрездена тринадцатого-пятнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок пятого года унесёт жизни двадцати пяти тысяч человек. Практически все — гражданские. Женщины, дети, старики.

— Хочешь сказать, американцам и англичанам всё равно, кого убивать на войне — гражданских или военных, лишь бы победить, а нам нет?

— Именно это я и хочу сказать. Немцам, как видишь, тоже всё равно. Иначе откуда возьмутся восемнадцать миллионов трупов мирных советских людей? Американцы ещё и две атомные бомбы сбросят на мирные японские города в том же сорок пятом году. В августе. На Хиросиму и Нагасаки. Точных цифр не назову, но в Хиросиме погибло больше ста пятидесяти тысяч, а в Нагасаки около восьмидесяти. Четверть миллиона, считай, р-раз и нету. Гражданские, как ты понимаешь.

— Всего две бомбы и четверть миллиона человек?

— Да. Атомные бомбы — страшное оружие. Пока его ещё не изобрели, но работа вовсю идёт.

Людмила помолчала, переваривая услышанное.

— Максим, родной, — наконец, посмотрела ему прямо в глаза, — ты должен что-то сделать. Тебе ведь известно будущее. И ты очень много знаешь из того, что пока не знает никто. Если немцы это поняли и решили использовать, то наши тем более должны понять и поверить.

Эх, любимая, подумал он. Знала бы ты, как бывает на самом деле, и что такое борьба завласть. Один пример Павла Судоплатова чего стоит. Человек сделал для победы, для Родины, столько, что должен был стать, минимум, Героем Советского Союза и примером для будущих поколений чекистов и контрразведчиков. Что с ним сделали? Пятнадцать лет лагерей и тюрем, член «банды Берии», чудом жив остался. А сам Лаврентий Берия, без которого Советский Союз вряд ли бы получил необходимое, как воздух, атомное оружие и многое другое? Расстреляли. А потом ещё и память о нём в грязь втаптывали десятки лет. Да что там Лаврентий Павлович или Судоплатов! Самого товарища Сталина не пощадили после смерти. Развенчание культа личности, видите ли. Чем кончилось? Советский Союз исчез с политической карты мира, и потребовалось шестьдесят шесть лет, чтобы люди опомнились и возродили великую страну (пусть и на немного других принципах). А уж сколько крови и горя нахлебались за эти годы, сколько детей так и не родилось, сколько ненависти выплеснулось в ноосферу — не поддаётся исчислению.

Однако ничего этого он Людмиле рассказывать не стал. Рано ещё. Пусть сначала родит. Но она права. Пора делать что-то посерьёзнее, чем командовать диверсионно-разведывательной группой в тылу врага или громить его в небе, будучи лётчиком-истребителем. Пусть и очень хорошим. История уже изменилась из-за его вмешательства. Так какого чёрта? Если появляется реальный шанс спасти миллионы жизней, пора им воспользоваться. И будь что будет.

— Сам об этом думаю постоянно, — сказал он. — И прихожу к той же мысли.

С учётом этого решения Максим и составлял свою первую шифровку в Центр. Лаконичную, ясную и убедительную. Здесь без помощи КИРа было никак не обойтись. И тот, конечно же, помог.

Максиму нужно было доказательство, что он сообщает правду. Точное предсказание, которое сбудется в течение буквально нескольких дней.

— Что далеко ходить, — сказал КИР. — Сеанс связи десятого апреля?

— Десятого, — подтвердил Максим.

— К этому времени тридцать третья армия генерала Ефремова Михаила Григорьевича окажется в окружении. Я говорю о Ржевско-Вяземской операции, если ты не понял.

— Теперь понял. И что можно сделать?

— Уже ничего. Но ты можешь передать в Центр, что будет дальше. Тринадцатого апреля исчезнет связь со штабом тридцать третьей армии. Четырнадцатого апреля части пятидесятой армии генерал-лейтенанта Болдина попытаются пробить коридор для выхода из окружения первого кавалерийского корпуса генерала Белова и тридцать третьей армии. Но неудачно. Немцы их остановят и отбросят назад уже пятнадцатого апреля. Я специально так подробно рассказываю, иначе тебе не поверят.

— Я понял. Что будет дальше?

— А дальше, девятнадцатого апреля, штаб Ефремова вместе с ним самим нарвётся на засаду. Ефремова тяжело ранят, он застрелится, чтобы не попасть в плен. Тридцать третья армия будет фактически уничтожена, из окружения выйдут разрозненные группы без техники и артиллерии. Там, вообще-то, история довольно запутанная и противоречивая. Дело в том, что Жуков дал команду выходить из окружения одним путём — направлением на Киров. Но Ефремов связался по радио непосредственно с Генштабом и попросил разрешения выходить кратчайшим путём — через реку Угру. Доложили Сталину. Тот позвонил Жукову. Жуков был категорически против, но Сталин настоял. Решил, что Ефремов опытный генерал и ему на месте виднее.

— Н-да, — сказал Максим. — Вот и думай, как всегда у нас, кто виноват и что делать.

— Кто виноват, не скажу, а что делать — понятно. Тебе нужно предсказание? Вот оно.

— Мало чем отличается от предсказания Кассандры [1], — пробормотал Максим. — Но должно впечатлить, согласен.

В семнадцать часов на стол Михеева легла расшифровка радиограммы, полученной от Николая Свята.

«Гитарист — Консерватории, — прочитал комиссар госбезопасности третьего ранга. — Сицилиец помог, мы в Базеле, документы на имена Макса Губера и его жены Луизы Губер получены. Обстоятельства изменились. Немцам стало известно, что я человек из будущего, который знает то, что ещё не произошло. А также обладает знаниями о некоторых научных открытиях и технологиях будущего на сто пятьдесят лет вперёд. Моё настоящее имя Максим Седых, год рождения 2071-й. В это время я попал из 2095 года. Поэтому немцы открыли за мной охоту. Они надеются с моей помощью создать атомное оружие, работы над которым уже ведут и они, и американцы, и мы. Но нам необходимо ускориться, чтобы всех опередить. Я могу в этом помочь. Понимаю, что всё это звучит как бред сумасшедшего. Поэтому привожу доказательства. 13 февраля исчезнет связь со штабом 33-й армии генерала Ефремова…»

Дальше Михеев прочитал всё то, что сообщил Максиму КИР. Про Ефремова, Болдина, Жукова и товарища Сталина. Прочитал, потряс головой, закурил, глянул на дешифровщика — молодого лейтенанта НКВД, стоя ожидающего дальнейших распоряжений.

— Как звать? — спросил.

— Лейтенант Яков Непомнящий, — отрапортовал тот. — Шифровальщик.

— Допуск какой у тебя? Хотя что я спрашиваю. Достаточный, если здесь работаешь…

Михеев оценил взгляд лейтенанта. Твёрдый, уверенный, даже спокойный. Это хорошо. Рефлексирующие, мягкие и эмоциональные нам не нужны.

— Значит так. Отныне все сообщения от Гитариста должны идти под грифом «особой важности». Это — государственная тайна. Нарушение которой во время войны карается соответственно. Тебе всё понятно, Яша?

— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности, всё ясно. Мне известно, что такое государственная тайна.

— Вот и хорошо, — кивнул Михеев. — Рад, что тебе это известно, но лишний раз предупредить должен был. Можешь идти.

— Слушаюсь, — лейтенант козырнул, развернулся через левое плечо и вышел из кабинета.

Михеев снова уткнулся в радиограмму.

«Кроме того, в Москве, в несгораемом шкафу у коменданта моего общежития на Красноказарменной Захара Ильича Кучерёнка, хранится пакет. То, что находится в пакете — материальное доказательство того, что я говорю правду. Забрать и вскрыть пакет могут только товарищи Михеев или Судоплатов лично. Жду дальнейших инструкций. Следующий сеанс 16 апреля в 16 часов. Запасная дата — 17 апреля в 16 часов. Гитарист».

Михеев в две затяжки докурил папиросу, затушил её в пепельнице. Хотел допить чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике, но чая там не оказалось даже на полглотка.

Чертыхнувшись, Анатолий Николаевич снял трубку телефона, набрал внутренний номер.

Через три гудка на другом конце провода тоже сняли трубку, и знакомый голос произнёс:

— Судоплатов у аппарата.

— Михеев говорит. Паша, можешь зайти? Прямо сейчас.

— Очень срочно?

— Как в сортир после молока с селёдкой.

— Ого, иду.

Через пять минут Судоплатов появился в кабинете Михеева, присел за стол.

— Ну, что у тебя?

Анатолий Николаевич молча положил перед ним расшифровку радиограммы.

Павел Анатольевич пробежал её глазами, потом прочитал ещё раз, медленнее.

— Какая-то фантастика, — сказал он. — Человек из будущего… Похоже на провокацию, не находишь?

— Нахожу, похоже, — согласился Михеев. — Но я уже не раз тебе говорил, что Николай Свят необычный человек.

— И я с тобой соглашался. Только вот вопрос. Он необычный в рамках, так сказать, разумного, или нам стоит расширить эти рамки?

— Я вижу три способа выяснить это, — сказал Михеев. — Один самый быстрый, второй займёт несколько дней и, наконец, третий может растянуться на две-три недели.

— Первый — мы прямо сейчас едем на Красноказарменную, забираем свёрток и смотрим, что там, — догадался Судоплатов. — Второй — ждём, когда сбудутся предсказания по тридцать третьей армии и Ефремову. Кстати, ты уверен, что мы ничего не можем сделать?

— Армия уже в окружении, — сказал Михеев. — Ты предлагаешь идти к товарищу Сталину и уговаривать его не соглашаться на предложение Ефремова о выходе через Угру? Мол, Жуков прав и нужно слушаться его?

— Н-да, — согласился Судоплатов. — Не пойдёт. У нас нет никаких доказательств, что наш источник в действительности тот, за кого себя выдаёт, а не сумасшедший, которому самое место в Кащенко [2]. Да и нам вместе с ним.

— Это в лучшем случае, — сказал Михеев. — В худшем — расстрел.

— Значит, только ждать, — сказал Судоплатов. — А третий способ — ещё раз тряхнуть тех, кто знал Николая Свята до того, как он частично потерял память?

— В точку, — сказал Михеев. — Всех, кого только можно. Каюсь, это нужно было сделать раньше. Обычная проверка показала, что он — это он. На фото его узнавали, во всяком случае. Вспоминали и беспризорное прошлое, и ловкость — на турнике «солнце» крутил! — и хорошую память. Кто-то даже говорил, что Николай действительно учил немецкий и довольно активно. Но главное — фото.

— Свят, если это Свят, очень хорошо себя зарекомендовал, — сказал Павел Анатольевич. — Воевал, как никто. Так что не кори себя. Но теперь нужно копать глубже.

— Поехали на Красноказарменную, — поднялся Михеев. — Не знаю, как тебе, а мне не терпится проверить, что там, в этом пакете.

Служебная машина Михеева домчала их от площади Дзержинского до Красноказарменной за десять минут, и вскоре они уже стучали в дверь коменданта.

— Открыто, входите! — раздался голос из комнаты.

Они вошли.

— Вы комендант общежития Кучерёнок Захар Ильич? — осведомился Михеев.

— Он самый, — спокойно ответил лысый и усатый человек лет шестидесяти пяти. — С кем имею честь?

— Комиссар государственной безопасности третьего ранга Михеев Анатолий Николаевич, — представился Михеев.

— Старший майор государственной безопасности Судоплатов Павел Анатольевич, — вслед за ним представился Судоплатов.

— Прошу садиться, — не дрогнув, сказал комендант. — Чаю?

— Благодарю, но у нас мало времени, — вежливо отказался Михеев. — Скажите, Захар Ильич, лейтенант госбезопасности товарищ Свят Николай Иванович ничего вам на хранениене оставлял перед тем, как отбыть в командировку?

— Как же, оставлял, — ответил комендант. — Оставлял и предупредил, чтобы я это отдал именно Михееву или Судоплатову, если придут. А тут вы сразу оба, значит.

— Показывайте, — сказал Михеев.

— Мы люди военные, — сказал комендант. — Хотя я уже и в отставке. Но порядок должен быть. Документы ваши попрошу.

— Конечно, — сказал Михеев. — Бдительность — прежде всего.

Он вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, продемонстрировал коменданту. То же сделал и Судоплатов.

Захар Ильич удовлетворённо кивнул, прошёл к несгораемому шкафу, стоящему в углу комнаты, позвенел ключами, открывая. Открыл, достал, перевязанный бечёвкой и запечатанный сургучом пакет из плотной коричневой бумаги, передал Михееву.

— Спасибо, — тот принял пакет, взвесил на руке. — Лёгкий. Что внутри вы не знаете?

— Коля не говорил, а я не спрашивал.

— Что ж, спасибо вам Захар Ильич. Как вы понимаете, распространяться обо всём это не стоит.

— Обижаете, товарищ комиссар государственной безопасности. Мы службу знаем.

Михеев и Судоплатов попрощались с комендантом, вышли из общежития, сели в машину и вернулись обратно.

Расположились в кабинете Михеева.

Открывай, Паша, — сказал Анатолий Николаевич. — А то я что-то волнуюсь, как мальчишка.

— Да мне самому интересно, — сказал Судоплатов.

Он достал из кармана перочинный нож и вскрыл пакет.

— Не понял, — сказал Михеев. — Что это? Нательная рубаха?

— Хм, — Судоплатов взял рубашку в руки, повертел так и сяк. Рубашка отливала мягким серовато-серебристым цветом и была лёгкой, почти невесомой.

— Она да не она, — сделал вывод товарищ старший майор государственной безопасности. — Это не ткань. Ну-ка…

Держа рубаху за ворот левой рукой, он полоснул по ней перочинным ножом крест-накрест.

Раздался звук, как будто лезвие прошло по твёрдой штукатурке.

— Смотри, — сказал Судоплатов.

Ни царапины, ни следа. Материал рубашки остался таким же чистым и гладким, каким был.

[1] Кассандра предсказала гибель Трои из-за действий Париса.

[2] Психиатрическая клиническая больница № 1 имени Н. А. Алексеева, бывш. имени П. П. Кащенко.