По прозвищу Святой. Книга четвертая

Глава семнадцатая

Прошла секунда, потом другая.

— Это, конечно, совершенно не моё дело, — услышал он КИРа, но время уходит. Чего ты ждёшь? Стреляй, давай, и поехали отсюда.

Крайне редко, но КИР позволял себе проявлять инициативу и начинать разговор первым.

— Тебе-то что?

— Как это — что? Сто раз говорил. Ты живой — и я живой. Ты мёртвый, и я мёртвый. Этот штурмбанфюрер спит и видит, как сделать тебя, а значит и меня, мёртвыми. Неужели не ясно? Другие, включая даже Гиммлера и Мюллера, а может, и самого фюрера, думают, как нас с тобой поиметь, и получить с этого наибольшую выгоду, а этот хочет именно убить. Будь его воля, он бы нас давно пристрелил.

— Да, наверное, — согласился Максим. — Но я не могу.

Он разрядил пистолет, вернул патрон в магазин, снова вставил магазин на место, спрятал люгер в кобуру.

— Чистоплюй, — сказал КИР.

— Какой есть, — Максим ещё раз бегло оглядел комнату и вышел.

Проверил посты в замке — все часовые спали беспробудным сном.

На всякий случай прихватил два MP-40 с двумя подсумками и шестью запасными магазинами.

Осталось последнее дело.

Поднялся на самый верхний этаж сторожевой башни. Здесь находилась радиорубка, и была установлена записывающая аппаратура. Не мудрствуя лукаво, Максим расстрелял всю аппаратуру, включая радиостанцию и магнитофоны из автомата. Затем нашёл большую брезентовую сумку, собрал в неё имеющиеся магнитофонные бобины, спустил сумку во двор. Облил бензином и поджёг.

Проследил, как чернеет и плавится в огне магнитофонная плёнка и удовлетворённо произнёс вслух:

— Вот так. Бережёного бог бережёт, а небережёного конвой стережёт.

Затем вернулся к Людмиле.

Та смотрела нанего с тревогой и ожиданием.

— Всё хорошо, — улыбнулся он. — Ты готова?

— Готова, — она поднялась.

— Забыл спросить. Ты из этого умеешь стрелять? — показал немецкий автомат.

— Коленька, — чуть снисходительно улыбнулась она. — Я партизанка. Конечно, умею.

— Извини. Это хорошо. Надеюсь, не придётся. Но на всякий случай имей в виду. Что до Коленьки…- он подмигнул. — Как говорится, назови хоть горшком, только в печь не суй.

— Прости, мне нужно привыкнуть. Ты не представляешь, сколько раз я мысленно называла тебя Коленькой. А вот Максимом как-то не сложилось. Поехали?

— Поехали.

Мотор хорьха завёлся, что называется, с пол-оборота, заурчал тихо и мягко, словно гигантский довольный кот.

Через пять минут Максим гнал машину по горной дороге, с каждым мгновением удаляясь от Вартбурга. Ему предстояло преодолеть около пятисот километров.

Здесь, в глубине Германии, Максим почти не опасался того, что в его времени, называлось «блок-постами», и с чем он не раз сталкивался на фронте. Проверки на дорогах, мать их. Сколько он их уже прошёл с разной степенью риска — и не сосчитать. Будем надеяться, что с ними покончено. Хотя бы на какое-то время. Ну, а если паче чаяния, придётся столкнуться, поможет форма штурмбанфюрера и его же документы. В самом крайнем случае — люгер и автомат.

— Если что, — сказал он Людмиле, которая спокойно сидела рядом. — Ты моя жена и ты немая.

— Немая жена — находка для мужчины, — ответила она.

Максим засмеялся.

— Люблю тебя, — сообщил. — Ничего, займёмся иностранными языками, перестанешь немотствовать.

— С радостью. Немецкий я уже лучше знаю, чем до войны. Но ещё, конечно, учить и учить. Французский ещё хочу выучить, он красивый.

— Французского практически не знаю, — признался Максим. — Так, несколько слов и выражений. Бонжур, пардон, уи и шерше ля фам, конечно же. А вот английским владею.

— Почему именно английским? Немецкий понятно, ты говорил, что твоя мама немка.

— Так сложилось, что английский к концу двадцатого века и у нас, в двадцать первом, стал языком межнационального общения для всего мира.

— Как русский для народов СССР? — догадалась Людмила.

— Точно.

Так они ехали, разговаривая о разном, перескакивая с одной темы на другую. Благо, поговорить им хватало о чём. Дороги за поздним временем были практически пустые, и Максим летел по ним, почти не сбавляя скорости.

В какой-то момент он поймал себя на том, что практически счастлив. Хорошая дорога, тихая ночь, послушная машина, скорость, любимая женщина, беременная его ребёнком, рядом, и никто не стреляет. Много ли человеку надо?

Однако полностью расслабляться было нельзя. Да, в замке Вартбург все спят и будут спать ещё довольно долго. Но существует, например, телефонная связь.

Достаточно одного незапланированного звонка из Берлина от высокого начальства, чтобы поднять тревогу.

Конечно, пока доедут до Вартбурга, пока обнаружат, что случилось и организуют перехват, пройдёт время.

Сколько именно он не знал.

Желательно, как можно позднее.

За несколько километров до Франкфурта-на-Майне в дальнем свете фар Максим заметил припаркованный у обочины Opel Kadett.

Из-за машины вышел полицейский в шинели и кобурой на животе. Властно поднял руку.

— Сделай вид, что спишь, — сказал Максим.

Людмила тут же опустилась глубже на сиденье, склонила голову к плечу, руки сложила на животе и закрыла глаза.

Максим сбавил скорость, остановился, не доезжая метров десяти до полицейского.

Тот, не торопясь, направился к машине. В свете фар Максим разглядел лейтенантские погоны.

Максим плохо разбирался в структуре немецкой полиции времён нацизма, но пока ему это было и не нужно. Достаточно того, что на нём самом была форма штурмбанфюрера.

Полицейский подошёл, постучал в окно.

Максим опустил стекло.

— Что-то случилось, лейтенант? — осведомился небрежно. — Я спешу.

Луч фонарика скользнул по форме Максима, по его лицу, переместился вглубь салона, быстро его обшарил, вернулся назад.

— Лейтенант Мартин Карль, — представился лейтенант. — Транспортная полиция. Проверка документов, герр штурмбанфюрер.

Максим протянул удостоверение и права.

Несколько секунд полицейский (на вид ровесник Максима или на пару лет моложе) изучал документы под светом фонарика, затем сказал:

— Выйдите, пожалуйста, из машины.

— Это ещё зачем? — надменно произнёс Максим. — Повторяю, я тороплюсь.

— Выйдите из машины и откройте багажник.

Это ты зря, лейтенант, подумал Максим. Впрочем, может и к лучшему.

— Хорошо, — сказал он и вышел из машины.

Открыл багажник.

Лейтенант включил фонарик, склонился, откинул в сторону эсэсовский плащ.

Блеснули два MP-40, уютно лежащие рядышком.

— Это… — начал лейтенант.

Договорить он не успел.

Одним движением Максим развернул его к себе и коротко ударил ребром ладони по горлу.

Полицейский захрипел и повалился.

Максим подхватил его, уложил на асфальт. Забрал свои документы.

Выпрямился, махнул рукой и крикнул:

— Скорее сюда! Лейтенанту плохо!

Со стороны водителя открылась дверь и вышел второй полицейский.

— Что случилось? — крикнул он.

— Вашему лейтенанту плохо! — повторил Максим. — Сознание потерял! Давай сюда, помоги его в машину отнести!

Полицейский — вахмистр лет сорока с роскошными густыми усами и лишним весом — тяжело подбежал, присел рядом с лейтенантом.

— Да как же это, — произнёс растерянно. — Он жив?

— Нет, — сказал Максим, выхватил люгер и дважды выстрелил. Сначала в голову вахмистра, потом — лейтенанта.

Тела дёрнулись, засучили ногами и затихли.

Где-то неподалёку громыхнул гром и на асфальт упали первые капли дождя. Максим посмотрел на часы. Двадцать три часа пять минут. Хорошее время, чтобы замести следы.

Хлопнула дверца машины — это вышла Людмила.

— Ты их убил? — спросила, подходя.

— Ага, — подтвердил Максим. — Другого выхода не было.

— Если ты думаешь, что я против, ты ошибаешься, — сказала она.

— Ты — лучшая, люблю тебя.

— И я тебя.

На то, чтобы перегрузить вещи в опель (Максим подогнал его ближе), а трупы в хорьх, ушло минут десять.

Шоссе по-прежнему оставалось пустым, и Максим невольно порадовался, — всё-таки в тысяча девятьсот сорок втором году есть свои плюсы.

Ещё десять минут на то, чтобы убрать хорьх с дороги и уткнуть его капотом в ближайшее дерево. Сильно не получилось, но и так сойдёт.

Он достал канистру и обильно полил хорьх бензином внутри и снаружи.

Зажёг спичку, бросил.

Машина вспыхнула.

Когда опель уже съезжал с автобана, сзади раздался приглушённый взрыв, и в зеркало заднего вида Максим увидел огненный шар, поднявшийся над лесом, — это рванул бензобак хорьха.

До границы со Швейцарией, которая пролегала по Рейну, добирались окольными дорогами. Эта часть пути прошла без неожиданностей, и к трём часам ночи Максим остановил машину на окраине городка Грёнцах, рядом с железнодорожной станцией.

Судя по карте, отсюда до Рейна было около километра. На той стороне уже Швейцария. Лесной массив Зихехольц, рядом город Базель. То, что нужно.

Километр — это многовато, подумал он, надо подобраться ближе к берегу.

— Ну что, любимая, — сказал он Людмиле. — Последний этап. Молись, чтобы всё получилось.

— Я комсомолка, — ответила любимая.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я помолюсь за нас обоих. Правда, я кандидат в члены партии, но мне можно.

— Я уже заметила, что тебе много чего можно, что нельзя другим, — сказала Людмила.

— Это тебя огорчает?

— Наоборот, радует. У меня муж не такой, как все. Особенный!

По нерегулируемому железнодорожному переезду опель пересёк железную дорогу и вскоре подъёхал к одинокому острокрышему домику, жмущемуся к реке. Свет в окнах домика не горел.

— Посиди здесь, — сказал Максим.

Он вышел из машины, подошёл к калитке, проверил. Закрыто на обычный крючок.

Постоял, вслушиваясь. Собаки нет, уже бы залаяла. Это хорошо, меньше возни.

Бесшумно сбросил крючок и отворил калитку (молодец хозяин, петли смазаны, порядок), бесшумно жевошёл. Обогнул дом.

Вот он — лодочный причал с вёсельной лодкой на привязи. То, что нужно.

Вернулся назад, поднялся на крыльцо, уверенно постучал в дверь. Раз, второй и третий.

За окошком затеплился огонёк свечи.

— Кто там? — послышался за дверью хриплый спросонья мужской голос.

— Гестапо, — сказал Максим. — Открывайте!

— Дева Мария… — испуганно произнёс голос. — Сейчас, сейчас…

Лязгнул засов, дверь отворилась. За ней обнаружился человек в длинной ночной рубашке и с горящей свечой в руке. Было ему на вид хорошо за пятьдесят — лысый, рыжая полуседая борода и такие же усы.

— У меня жена болеет, извините, спит, доктор снотворное прописал… — забормотал он.

— Ваша жена мне ненужна, — сказал Максим и перешагнул порог. — Ведите на кухню, есть разговор.

На кухне, которая располагалась здесь же, на первом этаже, хозяин зажёг керосиновую лампу, сел на табурет, предложил сесть незваному ночному гостю. Было заметно, что он испуган, но держится.

— Спокойно, не пугайтесь, — сказал Максим, садясь за стол. — Как вас зовут?

— Курт Пёльзен, — ответил хозяин. — Я простой бакенщик, ничего плохого не сделал, люблю нашего фюрера и…

— Спокойно, — повторил Максим. — Ещё раз. Вам нечего бояться. Кто в доме, кроме вас и вашей жены?

— Никого, мы одни.

— Хорошо. Лодка там, у причала, ваша?

— Моя, я на ней бакены проверяю.

— Какова здесь ширина Рейна?

— Точно не назову… Метров двести с лишним.

— Лодка вёсельная, мотора нет?

— Вёсельная. Зачем мне мотор? Он дорого стоит, я пока и на вёслах справляюсь.

— Речной пограничный патруль имеется?

— А как же, обязательно, — закивал бакенщик. — Каждые сорок минут проходит катер с пулемётом и прожектором. Вверх по Рейну, потом вниз.

— Когда был последний?

Бакенщик посмотрел на ходики, висящие на стене. Те показывали три часа двенадцать минут ночи.

— Э… полчаса назад, — сказал бакенщик.

— Значит, следующий через десять минут?

— Так точно.

— Вот что, Курт, — сказал Максим. — Я ведь могу называть вас Курт?

— Да, конечно, конечно, герр офицер, — закивал бакенщик.

— Мне нужна ваша лодка. Сколько она стоит?

— Но…

Максим вытащил пачку рейхсмарок, отсчитал две тысячи, пододвинул господину Пельзену. — Здесь две тысячи, — сообщил. — Хватит на хорошую новую лодку, хороший мотор и ещё останется внуков порадовать. У вас есть внуки?

— Нет, — покачал головой бакенщик. — Сын хотел, да не успел. Погиб на восточном фронте.

— Давно?

— В октябре прошлого года.

— Сочувствую, — сказал Максим. — Так что, Курт, мы договорились или мне привести другие аргументы?

— А что я скажу, если спросят, где лодка?

— Вы сами скажете. Сегодня же утром сообщите в полицию, что лодку украли. Жена крепко спала, вы тоже, ничего не слышали.

— Хм… — бакенщик поскрёб подбородок.

— Две тысячи рейхсмарок — это хорошие деньги, — сказал Максим. — Ну же, Курт, думайте быстрее. Сколько вы получаете в месяц, сто пятьдесят?

— Сто сорок марок. С них ещё налоги надо заплатить.

— Вот видите. Здесь ваша зарплата за полтора года. И без налогов. В самом крайнем случае, если вас совсем прижмут, можетесказать, что вас не обокрали, а ограбили. Опишите меня, разрешаю. Скажете, что отдали лодку под дулом пистолета. Вот он, заряжен и готов стрелять, — Максим вытащил из кобуры люгер и продемонстрировал бакенщику. — Три часа назад я убил из него двоих полицейских, которые пытались мне помешать. Понимаете, о чём я?

— Договорились, — Курт Пёльзен решительно протянул руку, взял деньги, пересчитал, встал, положил в буфет.

— И ещё, — сказал Максим. — Я не один, с женой. Она беременна, ждёт в машине. И не говорит.

— Дева Мария, — быстро перекрестился бакенщик. — Немая?

— Да, — сказал Максим. — Мы надеемся, что швейцарские врачи смогут нам помочь. Но это неважно. Сейчас я приведу её сюда и переоденусь. Потом мы дождёмся пограничного катера, погрузим в лодку вещи и вас покинем. Уключины, надеюсь, смазаны, не скрипят?

— Смазаны, — заверил бакенщик. — Буквально вчера смазывал.

Максим сходил к машине, привёл Людмилу, усадил на кухне за стол.

Вскоре с реки послышалось тарахтение мотора, по воде и по прибрежным кустам зашарил луч прожектора.

Глядя в окно, Максим дождался, пока сторожевой катер скроется из глаз.

— Ну, пора, — сообщил.

Они с бакенщиком погрузили вещи в лодку.

— Забыл спросить, — сказал Максим. — А как швейцарские пограничники? Велик ли шанс на них напороться?

— Только если будете сильно шуметь, — сказал Курт Пёльзен. — Ну, или совсем не повезёт. Патруль иногда появляется на берегу, но редко. Хорошо, если раз в месяц их вижу.

— Понял, — сказал Максим и протянул руку. — Спасибо тебе, Курт Пёльзен. Ты хороший человек.

— Пусть вам повезёт, — искренне ответил бакенщик. — Не знаю, кто вы, но я помолюсь Деве Марии, чтобы она вас сохранила.

Максим помог Лдмиле спуститься в лодку, усадил, сел сам, вставил вёсла в уключины и сделал первый гребок.

Лодка послушно и тихо отошла от причала.

Ночь была беззвёздной и безлунной. К тому же, на счастье, начал опускаться туман. Максим грёб аккуратно, но мощно, стараясь, чтобы вёсла не плескали. По расчётам Максима они должны были пересечь реку минут за пять, не больше. Скорее, меньше.

Минуты через три, когда лодка уже должна была пересечь границу, он оставил вёсла, подхватил тюк с эсэсовской формой, сапогами, двумя MP-40 и подсумками с шестью магазинами, осторожно опустил за борт. Тюк бесшумно исчез под водой.

Ещё через полторы минуты лодка ткнулась носом в низкий берег. Максим помог Людмилевыбраться, выгрузил рюкзак.

Прислушался. Тихо.

Оттолкнул лодку веслом, забросил весло в лодку.

Плавсредство бакенщика отошло от берега, скрылось в тумане.

Он надел рюкзак, сразу ощутив его тяжесть. Ничего, ещё не такие таскали, подумал.

— Та как? — спросил у Людмилы.

— Всё хорошо, — ответила она. — Только как мы пойдём? Я почти ничего не вижу.

— Ничего, — сказал он. — Я вижу. Пошли потихоньку, держись за меня.

И они пошли.

Максим со своим ночным зрением уверенно вёл Людмилу по лесу, выбрав тропинку, ведущую примерно в южном направлении. Это был лесной массив Зихехольц, и с русскими лесами он не имел ничего общего. Скорее он был похож на лесопарк, который только претворяется настоящим лесом. Тропинка, по которой они шли, только чуть размокла от недавно растаявшего снега и была вполне проходима. А метров через четыреста и вовсе вывела их на асфальтированную неширокую дорогу, пересекавшую Зехехольц примерно с юго-востока на северо-запад.