Под ризой епископа

ЖДИТЕ МОЕГО СИГНАЛА

Скорый поезд Москва — Ленинград прибыл поздно вечером. Из шестого вагона вышел на перрон краснощекий мужчина лет сорока, с окладистой бородой, одетый в серое поношенное пальто. Встретили его двое. Один из них представился приезжему, как только тот сошел с подножки, и повел в затененный конец вокзальной площади, предъявил по дороге небольшую икону девы Марии с еле различимой в темноте надписью.

— Вот, пожалуйте, прошу, — пригласил он прибывшего в легкую закрытую карету на резиновом ходу.

Сомнений ничто не вызывало: и пароль тот, и кони гнедые. Все было так, как заранее обусловлено и оговорено в зашифрованном письме.

— В храм Михаила архангела[32], — приказал приехавший, удобно усаживаясь на мягкое сиденье рядом с уже сидевшим там епископом Власием, пожилым, рыхлого сложения человеком.

— На Дровяной переулок? — уточнил кучер, повернувшись на облучке.

— Да, да, и пожалуйста, побыстрей!

Как только карета тронулась, двое в ней обменялись крепким рукопожатием. Застоявшиеся кони перешли на рысь, дробно цокая по брусчатке ленинградских улиц.

— Видали выкрутасы Сергия-то Нижегородского? — заговорил первым Синезий. — В лояльности к Советам поклялся, вторую статью в «Известиях» опубликовал. Пис-са-ка!

— Не волнуйтесь, дорогой Синезий, мы ему скоро покажем «лояльность», — успокоил собеседника Власий.

— Каким образом?

— Уберем с пути господнего.

Несмотря на поздний час, под сводами храма Михаила архангела на сборе священнослужителей-единомышленников был сделан перерыв. Он затягивался. Митрополит Иосиф[33] с нетерпением посматривал на часы. Наконец послышались шаги. В просторную келью вошел Синезий, сопровождаемый епископом Власием. Митрополит двинулся им навстречу. Поздравив гостя с благополучным прибытием, пригласил за длинный стол и объявил собрание продолженным. Многие вопросы были уже разобраны, но главные из них предстояло еще обсудить: о создавшемся в организации ИПЦ (истинно православная церковь) трудном и опасном положении, о сохранении сил для решающей борьбы.

— Наша плохо законспирированная деятельность насторожила ЧК[34], — предупредил митрополит Иосиф. — Не исключен провал. Но, братья мои, мы должны быть готовы и к такому, пусть не желаемому для нас исходу. Сейчас, как никогда, нам необходимо иметь запасной центр организации, чтобы заранее успеть передать полномочия. Есть предложения?

— Предлагаю Москву, — кто-то произнес, не вставая с места.

— Не годится! — недовольно возразил митрополит. — Наивно думать, что там, в Москве, ЧК работает хуже, чем здесь, в Петрограде.

— А Нижний Новгород?

— Глупо, — в голосе митрополита угадывалось раздражение. — Неужели вам до сих пор не ясно, что там сергиянцы свили прочное гнездо. Они ведут за собой паству на сближение с Советами. — Митрополит Иосиф посмотрел в сторону Синезия. — Я хотел бы послушать нашего гостя. Мне думается, располагать следует именно его возможностями. Это единственный вариант.

Епископ Синезий был готов к любым вопросам митрополита и поднялся с кресла уверенно и неторопливо.

— Мы пока с органами ОГПУ живем в мире и согласии, друг друга не обижаем. — Ирония Синезия пришлась по нраву присутствующим, в келье произошло некоторое оживление. — Своей деятельности не прекращаем ни на минуту, при этом, конечно, придаем конспирации первостепенное значение. От нее в конечном счете зависит успех нашего дела. У нас, как нигде…

— Если бы мы, епископ Синезий, попросили вас возглавить запасной центр, — перебил оратора митрополит. — Вы не отказались бы?

Такого оборота Синезий не ожидал. Он на момент был выбит из завидного равновесия. Но выдержка и на сей раз не подвела его, хотя все нутро в нем ликовало.

— Ваше преосвященство, я скромный священнослужитель, воспитывался у дяди иеромонаха. Беззаветная храбрость и геройство святых, мучения апостолов и терпение великомучеников — все это с ранних лет вошло в меня, можно сказать, с молоком матери. Она была страстно верующая женщина и научила меня высоко ценить и беречь жизнь для достижения идеалов. Но если потребуется, то я готов и умереть, не обесчестив веры, по образу и подобию святых, во славу духа истинно православной церкви. — Синезий глубоко вздохнул, а потом продолжил еще откровеннее и решительнее: — Я считаю, что среди духовенства, особенно среди его низших слоев — монахов, дьячков и прочих чернецов, появилось много вольнодумцев. Многие из них недостаточно подготовлены для великой миссии истинно православной церкви. Я считаю долгом своим приблизить их к нашим святым идеалам. Мой долг очистить лоно церкви от имеющих противную нам ориентацию. А посему рад служить иосифлянской ориентации за истинно православную церковь, — последнюю фразу Синезий подчеркнул особо. — Принимаю ее всем сердцем. Я весь на виду, отцы святые, верую в триединого бога-отца и сына и святого духа!

Послышался ровный гул одобрения.

— Не перевелись, оказывается, истинные служители церкви российской, — старческим надтреснутым голосом патетически произнес советник его преосвященства митрополита.

— Еще немного, и мы зададим большевикам такой бой, что им самим осточертеет собственная власть! — возбужденно воскликнул седовласый архиерей.

— Прошу тишины! — властно призвал митрополит Иосиф. Он поднялся из-за стола, обвел всех повелительным взором. Присутствующие притихли, стали слушать, стараясь не пропустить ни единого слова его преосвященства. — Программа наша такова. Мы против Советов и доведем нашу борьбу до победного конца. Дело лишь в том, что надо действовать расчетливо и благоразумно, в каждой епархии, в каждом нашем, отвоеванном у сергиянцев приходе надо создать приемлемую для нас обстановку. Ведь не секрет, что в каждом храме силы распределяются по-разному. Вот, к примеру, у вас, епископ Синезий, каких больше прихожан: из крестьян или пролетариев?

— Землепашцы в основном, — с готовностью ответил Синезий.

— Что ж, это, пожалуй, не плохо, надо их поднимать на борьбу, но главное, препятствовать созданию колхозов, а если потребуется — убирать с пути праведного всех, кто не с нами, кто мешает нам. Сколько у вас приходов? — поинтересовался митрополит.

— Яранская епископия — сорок семь, Вятская — шестнадцать, Уральская — десять, Московская — два… Общим счетом не менее сотни.

— И все очищены от сергиянцев?

— Да, ваше преосвященство. Я сам строго слежу за этим.

— Великолепно! Вот вам и карты в руки, действуйте! Отныне вы глава второго, запасного центра.

С того дня, как вернулся епископ Синезий из Ленинграда, в Успенском соборе были установлены новые порядки, по малейшему подозрению в сочувствии к сергиянской ориентации владыка убирал неугодных ему служителей из своих приходов. Во время церковного служения «перекрещивал» верующих, ввел присягу на верность истинно православной церкви. Собор превратился в штаб контрреволюционных сил.

— Восстанем все сплоченными рядами против врагов религии христианской, против врагов служителей церкви божией! Не будем бояться тюремных заключений, ссылок. Будем бороться с сатанинской властью, не жалея живота своего! — проповедовал он с амвона. — Недалек тот день, когда мы прикончим большевистскую нечисть. И тогда на всей Руси восторжествует власть божия!

Быстров не спешил с арестом Синезия, нужно было установить его связи, узнать, на какие силы он рассчитывает, призывая к столь грозному выступлению. К тому же были основания предполагать, что и кулацкие вылазки не иначе как результат развернувшейся деятельности ИПЦ.

Шла усиленная подготовка к ликвидации ИПЦ. Не знал тогда Синезий, что каждый его шаг был под контролем. Епископ как никогда нуждался сейчас в преданном человеке, которому можно было бы доверить секреты всей организации, может быть, сделать его связным. Ему нужен был человек не болтливый, умеющий держать язык на привязи в любых условиях, что бы ни случилось.

Несмотря на то, что Синезий хорошо знал Ложкина, доверять ему стал не сразу. Епископ сначала держал дьякона на почтительном расстоянии от тайных, келейных дел, лишь изредка доверяя ему второстепенные поручения. Ложкин непритворно исполнял роль преданного епископу слуги. Он еще больше стал ненавидеть Синезия, не верил его приближенным, даже не верил и в то, что сумеет сдержаться до конца, не умертвит его спящего. Епископ умел хранить секреты, с нужными ему людьми он встречался один на один. Все письма и документы, раскрывающие деятельность организации, предавал огню. Ложкин терпеливо ждал полного доверия Синезия. Он не был против богослужения. Верил в бога, но был за такую церковь, которая бы не шла против народной власти. Он словно прозрел после появления в «Известиях» откровений митрополита Сергия Нижегородского. А однажды услышал высказывание приезжего архиерея в разговоре с Синезием. Епископ утверждал, что не может одна неверующая страна существовать в окружении других, верующих стран, что скоро бесовская власть падет. На что архиерей заметил, что Советы существуют уже двенадцать лет — ведь это что-то значит! Власть окрепла и ее поддерживает народ.

— Верно, — согласился Синезий и тут же стал доказывать, что следующая цифра для советской власти роковая. — Именно в этот год будет покончено с новой властью и с колхозами.

Синезий становился все более мнительным и осторожным. С каждым днем он усиливал конспирацию, менял пароли, явки.

…Поздно ночью кто-то постучал. Синезий на этот раз не послал экономку, чтоб узнать, кто пришел, а подошел к окну сам, осторожно приподнял занавеску.

— Кто там?

— Свои, — ответил голос с улицы.

Синезий внимательно присмотрелся к стоящему под окном человеку, надел пижаму, прошел в сени, открыл дверь и провел ночного посетителя в переднюю.

— Какая нелегкая носит тебе, Фокей, в такой час? — спросил хриплым спросонья голосом Синезий.

— Важное дело, — ответил Фокей Плотников, — Мне кажется, что гепеушники напали на наш след.

— Типун тебе на язык! Откуда ты это взял?

— Филипп мне сказывал, будто какой-то человек частенько на Горскую мельницу стал наведываться, да и в Костряки тоже.

— Мало ли кого не бывает, тебе-то что? Вас не трогают, ну и сидите себе.

— Легко сказать — сидите, да как? Чего дожидаться?

— А ты что, струсил? — недобро усмехнулся Синезий. — Вроде бы на тебя не похоже.

— Я ничего не боюсь. Люди-то мои с меня требуют: надоело им нежитью лесной хорониться. Надо действовать.

— Вот это праведно, сын мой: без деяния люди могут потерять веру в наши силы и предначертания. Но время еще не подошло.

— Когда же оно подойдет?

— Скоро. Давай уточним детали, коль уж пришел. Сколько людей-то набралось у тебя?

— В лесных землянках, то есть в штабе, поди, около тридцати будет, да в округе два десятка вооруженных. Бродячих агитаторов с десяток где-то болтается Люди ждут сигнала. Каждый чем-нибудь да обижен советской властью, — докладывал Плотников. — Зло в людях уже через край хлещет, того и гляди не дождутся они вашей команды. Зарылись в землянки, сидим там, как кроты, а дела настоящего все нет и нет.

— Не паникуй, Фокей. Откуда все же ты взял, что чекисты, или, как ты их назвал…

— Гепеушники. Опасаюсь, что они уже напали на мой след.

— Не кажется ли тебе, что у страха глаза велики?

Плотников ответил не сразу.

— А вам разве это неважно? Разве он у нас не один, не общий, след-то? — В голову Фокея влезла страшная мысль: делают они все вместе, а как дойдет до ответа, то, выходит, он, отец святой, ускачет в другие края, а их брат как хочешь! Поиграли — и бабки врозь?

— Верно говорят, что пуганая ворона куста боится, — рассмеялся епископ.

— Шутить изволите, святой отец? — обиделся Плотников. — Ваше дело иное. Не каждому гепеушнику взбредет в голову, что за иконостасом контра может скрываться, вам легче. А каково нам, лесным братьям? Второй год из рук обрезов не выпускаем. Идем в деревню — под мышку берем, ложимся спать — в изголовье. А толку что? Многие ни разу так и не пальнули, а коли попадут в лапы чекистов — один ответ: все едино отправят всех на тот свет. Не обидно было б, кабы за дело.

— Торопиться не будем, — успокаивал Синезий разгорячившегося Плотникова. — Вот ты пришел, доложил за свою группу, а ведь у меня около сотни приходов. Когда все будут готовы, тогда и, выступим. И ударим наверняка — запомни.

— Я в это уже не верю. Вы мне прямо отвечайте: разве мы идем не по одному следу?

— По одной дороге идем, к одной цели, — твердо уверил епископ, — А ждать надо уметь…

— Выходит, сиди и жди, когда чека накинет петлю на шею? — не отступал гость. — Вас они не достанут, а я — вот он, для них готов, хоть сразу к стенке — без суда и следствия.

— Уже поздно, всем не накинут. На этих днях я выясню обстановку в Петрограде, — Синезий намеренно называл Ленинград по-старому, — Ждите моего сигнала. Таким сигналом будет бабий бунт.

— Где? Когда? — Плотников впился глазами в епископа.

— Не все сразу. А списки наших людей надо носить вот здесь, — Синезий коснулся пальцем лба собеседника. — Сегодня же сожгите все бумаги. Связь будем держать по-прежнему через Филиппа. Он вне всяких подозрений. Еще вопросы есть? И не вздумайте без призыва на то самовольничать. Передавят поодиночке, как котят. Запомните: одиночные убийства из-за угла нас не устраивают.

— А как же раньше-то устраивали? — ощетинился гость. — Значит, теперь все то не в счет?

— Раньше и года два тому назад этот метод был приемлем. А почему — не догадываешься? Тогда народ, как стадо скота, еще не знал, что такое колхоз и за каким вожаком идти. Понимать надо! А теперь? Ну, подумай сам, что ты сделаешь одиночными выстрелами, когда многие лапотники убедились в выгоде артелей, а рабочие лезут в профсоюзы да в коммунисты. И вот мы готовимся с участием большинства прихожан, да что там прихожан — при поддержке из-за кордона, готовимся столкнуть Советы в канаву истории.

От последних слов Синезия у Фокея перехватило дыхание. Он и подумать не смел, что за спиной епископа могут стоять такие силы, что епископ имеет связь с чужеземными странами. Обрадованный, а главное, успокоенный, он покинул дом Синезия.