Под ризой епископа

ДЕД АРХИП УДИВЛЯЕТ

— Что же ты сегодня не в жилетке? — спросил Ковалева начальник.

— В какой жилетке? — не понял тот вопроса.

— В той, в которую плакать собираешься.

Ковалев чуть покраснел: ни плакать, ни радоваться пока еще нечему.

— Каждый день добываю что-то новое, а конца-краю не вижу. С утра до вечера одни расспросы да хождения по деревням.

— Э, братец, — Быстров хитровато прищурился. — По глазам вижу, чего-то ты не договариваешь.

— Есть немножко, товарищ начальник, — согласился Ковалев, обрадованный тем, что наконец-то получил возможность высказать мысли, не дававшие ему покою много дней.

— Как бы это вам сразу объяснить и ввести в суть момента. Дело тут одно получилось… неважнецкое.

— Говори прямо, без обиняков, должен знать — не люблю, когда водичку льют.

— Тогда так: в Костряках я квартирую у Шубиной Ефросиньи. Ее недавно судили, хотя и не осудили.

— За что?

— Оговорили в краже мешка с зерном из колхозного амбара.

— То есть что значит: оговорили? Кто, зачем? Суд — я сужу по твоему «не осудили» — разобрался, чем же ты не доволен? И при чем тут я? Обжалуй в высшие судебные инстанции, законы знаешь. Или считаешь, без оснований оправдали?

— Да нет, меня заинтересовало другое: почему и для чего оклеветали.

— Считаешь, что это может иметь отношение и к твоему делу?

— Вполне возможно, жену председателя тоже больно оговорили.

— И чего же ты хочешь?

— Я хотел бы посмотреть следственное дело, по которому ее пытались обвинить. Вы понимаете, товарищ начальник, она такая, что никогда и ничего украсть не может, она очень прямодушная. Я очень хорошо ее знаю, верю ей.

Начальник снова прищурился:

— Ну, добро. С этого бы и начинал.

— Понимаете, над ней вначале устроили самосуд, избили. Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы не вмешались комсомольцы и председатель сельсовета Саблин. Так вот, возможно, мне удастся установить, кто заварил эту кашу.

— Резонно. Считай, что убедил. Хотя не упускай из виду, что бывают и случайные совпадения. И помни: времени у тебя мало. Вот полюбуйся, коли уж сам заявился, — Быстров пододвинул бумагу. — В твой огород камушки.

Ковалев стал читать:

«Надо передать слугам сатаны, чтобы они больше не ездили в Костряки, не копалися в старых делах. Прихожане истинно православной церкви все видят, но греха не вкусят. А кто приедет, того ждет то же, что и председателя колхоза Романова. Поклянемся же перед господом богом, что в противоборстве со слугами сатаны выполним любой его наказ…»

— Это что же? Церковная листовка?

— Анонимка, случайно оказавшаяся в районном отделении милиции. Прочитайте еще и на обороте. — Быстров перевернул листок.

«Скоро будет огненный дождь, начнется светопреставление, свет канет в бездну. И кто не будет иметь письма, а будет помогать коммунистам, того сила господня сурово покарает. Аминь!»

— Не помешаю? — войдя, спросил невысокого роста мужчина в штатском, склонный к полноте и годами постарше начальника.

— Никак нет, — ответил Быстров.

— Начальство, над чем-то задумалось глубоко? Стука не слышит, — сказал вошедший, здороваясь за руку. — Есть новости?

— Есть, — Быстров подал листовку Чекову, секретарю обкома партии, которого Ковалеву уже приходилось встречать, но не так близко. Секретарь пробежал глазами по бумаге.

— Вот, значит, как! Кого же они пытаются припугнуть?

— Должно быть, нас прежде всего, чекистов, — ответил Быстров. — Вон как возвеличивают — слугами самого сатаны называют.

— Что ж, можете гордиться, — полушутя сказал Чеков, потом сел на стул и уже серьезно добавил: — Значит, зашевелились. Еще что?

— Еще вот идет у меня разговор с Димитрием Яковлевичем, уполномоченным по делу об исчезновении председателя колхоза Романова.

— Что-то важное случилось в Костряках? — насторожился Чеков.

— Квартирную хозяйку его судили, — ответил за Ковалева Быстров.

— И что же? А ну, рассказывайте.

— Якобы за кражу колхозного зерна, — включился в разговор Ковалев. — Но у меня сложилось мнение, что это дело было кем-то ловко сфабриковано.

— Доводы? — Быстров энергично поднялся из| за стола. Он вообще не умел долго сидеть.

— Пока одна только интуиция, — ответил Ковалев.

— Но ведь руководствоваться одной интуицией, а более того личными эмоциями нам не положено. Это, конечно, на курсах вам говорили?

— Стоп, стоп! — вмешался Чеков. — У вас есть основания сомневаться в квалифицированности действий товарища Ковалева?

— В общем-то, никак нет, — замялся Быстров. — Но… согласитесь со мной, личные симпатии к молодой хозяйке квартиры следовало бы попридерживать, не время: дело-то пока почти не продвигается.

Ковалев, готов был сквозь землю провалиться, упрек он считал более чем справедливым.

— Та-ак, — протянул Чеков, повернулся к Ковалеву и потребовал: — расскажите самую суть.

— Эта женщина, то есть Ефросинья Шубина, говорила мне, что писала жалобу в район о том, что односельчанин Глебов, у которого хозяйство очень крепкое, не платит и половины государственного налога.

— И как? Стали с него взыскивать полную меру причитающегося?

— В том-то и загвоздка, что все осталось по-прежнему.

— Вот это уже полное безобразие! — Чеков нахмурился. — Продолжайте! Слушаю.

— Я поинтересовался, дошла ли жалоба, отправленная по почте, до райисполкома, зашел свериться. Оказалось, ее там нет, не могли же ее потерять в исполкоме.

— Куда же она могла деться? Как по-вашему?

— Должно быть, ее перехватили заинтересованные лица.

— Допустимо. И что же дальше последовало?

— Я считаю, что самосуд — это и есть следствие, а потом еще и уголовное дело, но, к сожалению, не на тех, кто устроил его, а…

— Просто вы рассудили, — улыбнулся Чеков. — Но ведь это надобно доказать еще.

— И докажу! — заверил Ковалев. И еще одно: на суде как-то подозрительно предвзято выступал прокурор, я понимаю, обвинитель есть обвинитель, но обвинять бездоказательно никто не дал ему права.

— Н-да, — согласился Чеков без особого доверия. — Новости вы привезли не пустые, они не только заслуживают внимания, но и требуют немедленных действий. Однако, Иван Григорьевич, — обратился он к Быстрову, — одному Ковалеву со всем этим не справиться.

— Расследование самосуда я думаю поручить начальнику районного отделения милиции. Вот относительно прокурора…

— Я буду сегодня в областной прокуратуре и подскажу там, чтоб разобрались, — упредил мысль Быстрова Чеков. — Думаю, не стоит отвлекать товарища Ковалева от его основного дела. — Чеков закурил. — Завидую вам, Ковалев, по пальцам вижу, что не курите. Кстати, сегодня мне уже привелось встретиться с одним вашим знакомым из Костряков. Выхожу из обкома, а тут ко мне обратился ладный такой старичок в лаптях: «Где тут найти облисполком или другую какую главную контору?» — спрашивает. Ему что-то важное сообщить надо было.

— Неужто Архип Наумович? — обрадовался Ковалев.

— Он самый, Архип Наумович Кузьмин. Так вот он заявил, что в Костряках у Аксиньи Ложкиной в сундуке за семью замками хранятся какие-то таинственные бумаги. Вам известна такая гражданка?

— У Ложкиных вся семья — церковные служители, она сама жила смолоду в монастыре, брат Егор и сейчас дьяконом в церкви служит, — проинформировал Ковалев.

— И все-таки я должен упрекнуть тебя, Иван Григорьевич, не догадываешься в чем? — спросил Чеков. — А вот в чем: надо знать, чем такие люди дышат в наше время. Еще недавно на повестке дня стоял вопрос: кто кого? А теперь партия поставила задачу ликвидировать кулачество как класс. Попы же, как известно, никогда с богатеями дружбы не теряли.

Ковалева всегда удивляла осведомленность секретаря обкома. В прошлом чекист, он хорошо знал их работу, не раз встречался с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, под его непосредственным руководством участвовал в некоторых операциях. И теперь, руководя областью, Чеков часто бывал здесь, в ГПУ, присутствовал иногда на оперативных совещаниях. Этого, небольшого ростом, простоватого на вид человека знал каждый сотрудник. Обычно он был немногословен, а на сей раз немало удивил даже Быстрова.

— Недавно был на Пленуме ЦК, встречался с питерскими друзьями. От них узнал, что здешний епископ Синезий, в миру — Сергей Зарубин, когда-то служил в Петрограде. Его там хорошо помнят: встреч с представителями власти избегал, настроен враждебно. Надо нам не упускать его из виду, внимательнее присматриваться к его деятельности, причем повседневно и осторожно. Вас это удивляет, товарищ Ковалев? Что отцы святые не сделали надлежащих выводов из того, что советская власть живет и здравствует вот уже двенадцать лет?

— Конечно, удивляет.

— Трагедия русской православной церкви, — продолжал Чеков, — заключается в том, что она в прошлом слишком прочно срослась с монархическим строем. Вследствие этого священнослужители и после свершившейся революции, долго вели и ведут себя как ярые враги советской власти. Вспомните их поддержку Деникина, Колчака, Дутова и других белых генералов. Однако лучшие умы церкви хоть и не сразу, но поняли величие свершившегося переворота, а вернее, полностью смирились с ним. Перед смертью и патриарх Тихон, как известно, ведь тоже признал советскую власть. Недавно в печати выступил митрополит Сергий Нижегородский, который призвал паству к лояльному отношению к. советской власти. Многие вняли обращению Сергия Нижегородского к верующим, но объявились и такие, которые, напротив, отмежевались от него и стали сколачивать контрреволюционные организации. С ними нам предстоит еще немало повозиться. Спешить, однако, в этом деле нельзя. Как говорят, деревья скоро садят, да не скоро с них плод едят.

— Яков Михайлович, а вам Архип Наумович больше никаких новостей о Костряках не привез? Если не секрет, понятно, — обратился Ковалев к секретарю обкома после того, как тот встал и подошел к окну.

— А он сам тебе все расскажет, сейчас увидитесь, он здесь, в приемной. Я попросил покормить его и привести сюда. Очень любопытный старик. Вот и выясним, зачем он в такую длинную для него дорогу тронулся. — Чеков подошел и открыл дверь в приемную: — Заходите, заходите, Архип Наумович, — пригласил он. — Накормили вас?

— Да, да, наелся, как на поминках, — старик улыбаясь погладил живот и взглядом поздоровался с Димитрием.

— Добро.

— Да вот ногу смозолил. Тьфу, как на грех, все одно к одному, спасу нет, хоть плачь, — он показал на новые лапти, один из которых, видимо, был тесен.

— Что же, придется и здесь помочь вам, — сказал Чеков и, повернувшись к Быстрову, добавил: — Вызовите врача из санчасти да подберите бате подходящие ботинки.

— Ничего мне не надобно, товарищи начальники, я ведь по сурьезному делу к вам.

— Вот им сейчас и займемся. Говорите, слушаем.

— Я насчет сына сгинувшего нашего председателя, Василия Романова. Плохо его дело. Малец он, однако, а живет навроде как в кабале, округ его все божественные люди.

— А сам-то как? В бога-то веришь? — спросил Чеков.

— Верую, — в глазах Архипа запрыгали веселые чертики. — Только в одно верую, да простит меня родимая Советская власть, — в сотворение всевышним бабы, как сказано в священном писании: «И навел господь бог на человека сон, и вынул одно ребро и закрыл то место плотью, И создал бог из ребра жену и привел ее к человеку. И сказал человек: вот эта кость от костей моих, плоть от плоти моей, она будет называться женою ибо взята от мужа»[24]. Стало быть, отженена от мужа, — пояснил Архип. — Ребро бог взял, знамо дело, какое покрепче. Всякий раз, когда моя Пелагеюшка пилит меня за что-нибудь, я вспоминаю про это. Наизусть читаю это место писания и кляну создателя за то, что сотворил женскую половину. Вот, к примеру, по сегодняшнему случаю. Ни в жись бы Пелагея меня в город не пустила, но я выпросился на базар: лапти, мол, надобно продать. А приеду поздно, непременно начнет выпытывать: где, мол, так долго околачивался.

— Сердитая она, выходит? — весело спросив Чеков.

— Строга, — ответил Архип, но, спохватившись, добавил: — Однако не подумайте, что я под башмаком у бабы, — он важно разгладил бороду. — Просто она у меня заботливая и чересчур оберегает меня от всяких неприятностей. А так она у меня добрая. Вон сверстники мои давно померли, я же все живу и живу. Пять гробов сделал для себя, пришлось уступить, кого раньше бог позвал, себе новый стругать. Не Федору Романову, а мне бы, знать-то, пропасть пора. Молодым жить надо, вот за этим и пришел. Мальчонка один-одинешенек остался, живет у родственницы с материнской стороны, а она старуха страсть как набожная, даже в монастыре пребывала. Совесть меня заела, был грех: отпустил его от себя, думал, так лучше будет. Как теперь обратно-то его заполучить? Опять же опасаюсь: не прокормлю, слабеть сильно стал, ехидное дело, — Архип закашлялся. — Приходят туды разные странники, я так думаю, сектанты аль колдуны какие. Но об этом, знамо, парнишке не велено говорить. А если узнают, что проболтался… Беда, она незримо подкатится, ее тогда и на кривых оглоблях не объедешь.

— Вы, так можно вас понять, испугались, значит? — спросил Чеков.

— Так оно, ведь не за себя, а за мальца, за Ваську. Сама судьба нас с ним свела, как в прошлые годы с его отцом. Расскажу я вам, однако, все наподряд. Мне бояться нечего, всего навидался в жизни, пора и честь знать. Жил и служил честно, под трибуналом или там судом не бывал. Я это говорю к тому, уж больно наш председатель сельсовета товарищ-то Саблин любит стращать трибуналом да судом, — отошел Архип от начатого разговора. — Можно обмануть людей раз, два, а потом тебе совсем верить перестанут. Жись, она вся как на ладони перед людьми.

— Это верно, — согласился Чеков, не очень понимая ход мыслей Архипа. — А все же, что будем делать с Васей?

— Прямо не знаю. Я хотел об нем сообщить товарищу уполномоченному, — Архип посмотрел на Ковалева, — но их в эти дни в селе не было. Дело-то не терпит, у меня прямо мозги начали сохнуть с этого ералаша. Что округ творится, ума не приложу, чую лишь, что-то неладное вершится. Нивесть отчего у мальца мать умерла, потом отец сгинул. Что за напасти, ехидное дело?

— За сообщение спасибо, товарищ Кузьмин, — Быстров перевел взгляд на Чекова. — Дадим ему лошадку, Яков Михайлович?

— А вот товарищ Ковалев недолго здесь задержится, он и прихватит с собой Архипа Наумовича. — Чеков посмотрел на Кузьмина и добавил: — О том, что здесь говорили, пока никому ни слова, даже Васе. Понятно?

— И Ваське?! — удивился дед.

— Да, да, никому, — подтвердил Быстров.

— Эх, братцы, похоже, что мы с этим секретом опоздали.

— Что вы имеете в виду? — спросил Чеков.

— На этих днях мне Васек сказывал, будто он обо всем уже рассказал Саблину.

— Вот как! — Чеков задумался. — Зачем?

— Ну, как сельской советской власти.

Впервые Архип Наумович сидел за одним столом с большим начальством и разговаривал по душам, как равный с равными. Да не просто с каким-нибудь начальством районного масштаба, а с самим начальником ОГПУ и с первым секретарем обкома большевистской партии Ленина. До его сознания постепенно доходило, что не советская власть, а некоторые из начальников виноваты в том, что порою нарушаются законы, ущемляются права граждан, не устраняются недостатки. Внимание, с которым принял его Чеков, растрогало старика. Тогда он решил распахнуться до конца.

— Хотите верьте, хотите нет, но скажу так: наш сельский председатель, Саблин-то, стало быть, какой-то не такой.

— Как это понять? — спросил Чеков.

— Не нашенский он. Сдается мне, он только по бумагам советский. Форсистый и повелительный больно.

— Ну, с этим вы, наверное, перегибаете, его ведь партия рекомендовала к вам. На усмотрение общего собрания. Вы-то сами тоже, поди, голосовали за него?

— Знамо, голосовал, это так. Однако теперь вот душой я не в согласии, ненашенский он, старинкой от него припахивает. Глядит вдоль, а живет поперек. С вами, начальством, как разговаривает он — не знаю, а вот с нашим братом… В общем на худой козе к нему не подъехать, то он занят, то в отъезде… Насчет его я так скажу: не ищи правды в людях, коли ее в тебе самом нет.

— Хорошо, Архип Наумович, учтем и это ваше мнение, — Чеков похлопал по плечу старика, в душе не очень разделяя его тревогу за «ненашенского» председателя сельсовета. — Разберемся. А вы поезжайте домой со спокойной душой.

Быстров нажал кнопку звонка, в кабинет вошел дежурный.

— Проводите товарища Кузьмина в АХЧ и подберите там для него обувь, — приказал он. — Вот видите, какая обстановка в ваших Костряках? — заговорил он, обращаясь к Ковалеву, когда за дежурным закрылась дверь. — Ознакомьтесь со следственным делом Шубиной. Если больше вопросов нет, то вы свободны.

Ковалев и сам уже хотел просить разрешения покинуть начальство и заняться своим материалом. Приободренный, он стремительно распрощался и покинул кабинет.

— Уполномоченный-то, видно, не на шутку озабочен судьбой своей молодой хозяйки. Дело по Романову висит, кулачье пошло в наступление. Церковь тоже не дремлет, а он шашни развел. Видали? — обратился Быстров за сочувствием к Чекову.

— Стареем мы, с тобой, Ваня, стареем. Все ведь это — жизнь, зачем же от нее открещиваться, — Чеков оглядел Быстрова. — Тебе сколько, за пятьдесят, так ведь? То-то. А ему вдвое меньше. Самое время, и любить запрещать ты не вправе. Вспомни-ка гражданскую. Ведь нам не разрешали об этом даже думать, жили, как аскеты. Кончились те времена. У наших висков теперь пули не свистят, ну, бывает, конечно, но не очень часто, не как на фронте. Но особой передышки не жди. Черта с два. С врагами еще долго придется повозиться, так? Чекисту, по-твоему, любить строго воспрещается, что ли? Не выйдет! Жизнь, она свое берет, братец мой. Хоть камни с неба вались, а люди и любить, и целоваться будут. Ковалев, конечно, уважает тебя, Иван Григорьевич, за храбрость и отвагу, но по нынешним временам уже этого мало. Современный начальник обязан проводить разъяснения, беседы. Например, на темы: «Чем крепче семья, тем крепче государство» и тому подобные. Для этого надо знать каждую семью, и не только семью, но и невесту каждого своего подчиненного. Уяснил?

— Вот только этого мне еще и не хватает, — вскинулся Быстров, — Нет уж, увольте.

— А вот и не уволим. Нет, дорогой, не уволим, а заставим. Сама жизнь заставит, и будешь делать именно так. Ты, начальник, обязан знать, на ком он женится и каково ее социальное положение, а может, даже и сватать самому придется. Не буду больше тебя расстраивать, — полушутя, полусерьезно закончил Чеков. — А вот насчет Саблина… Не верится, но все же проверьте-ка всесторонне. Да что мне тебя учить, ученого учить — только портить.

— Будет сделано, Яков Михайлович, — сказал Быстров, пожимая руку, протянутую на прощание Чековым. — Мне Ковалев пересказывал, о случае с Саблиным, тот в гражданскую в бою брата родного заколол штыком. Сначала постараемся проверить это.