Подвиг доктора Бушуева

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Недели через две доктора Бушуева опять везли в немецкий госпиталь. Доктор Корф встретил его, как говорится, с распростёртыми объятиями, сестра-немка поднесла ему белый шёлковый халат.

Я рад, коллега, видеть вас, — мешая русские и немецкие слова, говорил доктор Корф. — Полковник Дикман загорелся желанием познакомиться с вами, чтобы выразить вам самую горячую благодарность.

«Очень я нуждаюсь в его благодарностях», — с неприязнью подумал Фёдор Иванович.

— Прошу вас, коллега, прошу, — пригласил немецкий врач, и доктору Бушуеву ничего не оставалось делать, как последовать за Корфом.

Комендант лежал в небольшой отдельной палате. Увидев доктора Бушуева, он улыбнулся и по-русски сказал:

— Я обязан вам жизнью, мой доктор, и никогда этого не забуду.

Фёдор Иванович исподлобья наблюдал за комендантом.

Ему хотелось отыскать в его лице, услышать в голосе, заметить в поведении что-то отталкивающее. Но полное, чуть бледноватое, чисто выбритое лицо Дикмана с узко расставленными голубовато-серыми глазами было даже привлекательным, в голосе слышались дружеские нотки.

— Кстати, можете проверить успешную работу вашего ножа, — продолжал Дикман и протянул ему руку.

Фёдор Иванович машинально взял её, и привычные пальцы врача сразу нащупали пульс.

— Пожалуйста, коллега. — Доктор Корф протянул ему свой фонендоскоп с длинными, похожими на макароны резиновыми трубками.

Фёдор Иванович всё так же машинально выслушивал оперированное сердце коменданта. Сердце работало уже сносно, и только чуткое ухо опытного врача улавливало едва заметное нарушение ритма.

«Фашист пошел на поправку», — невесело подумал доктор Бушуев. И опять ему припомнился раненый охотник. После операции Фёдор Иванович двое суток не уходил из больницы, он часами просиживал у постели дяди Бори, будто только от этого зависело выздоровление. А сколько было радости, когда дядя Боря впервые встал с койки и прошёл по палате.

Майя тогда стремительно подбежала к Фёдору Ивановичу и на радостях поцеловала его в щеку, потом смутилась, покраснела.

— Извините, Фёдор Иванович, я случайно, — растерянно проронила она.

— А я не случайно, — и он тоже поцеловал её. — Это за помощь в операционной, это за то, что дядя Боря у нас молодец!

Когда охотник выписывался, в больнице был настоящий праздник. Все подходили к Фёдору Ивановичу, все поздравляли его с успехом.

— Я хотел бы когда-нибудь испытать подобное, — сказал тогда доктор Безродный. — Хотя я человек независтливый, но сейчас завидую вам…

— Если завидуют хирургу, это, Матвей Тихонович, хорошо. Если завидует хирург успешной операции, это тоже хорошо, это значит, он сам думает спасать больных. А только для этого мы и живем на свете, — ответил Безродному Фёдор Иванович.

Доктора Бушуева не забыл поздравить профессор Гейманович, видимо, узнавший о редкой операции из газет.

А сейчас Фёдор Иванович совсем не радовался. С отсутствующим взглядом он сидел в душной палате, и у него было единственное желание — поскорее уйти отсюда. Он почти не слышал слов благодарности спасённого.

Глаза ослепила какая-то вспышка. Фёдор Иванович вздрогнул, поднял голову и увидел офицера-фотографа.

«Вот ещё чего не хватало», — со злостью подумал он и отвернулся. Но фотограф, по всей вероятности, был мастером своего дела, и поведение русского доктора ничуть его не смущало. По-обезьяньи прыгая, он то вставал на колени, то взбирался на стулья и щёлкал, щёлкал, озаряя палату ослепительно яркими голубоватыми вспышками.

— Я надеюсь, мы будем друзьями, — уверенно говорил доктору на прощание комендант.

Из душной палаты доктор Корф повёл гостя в свой кабинет. В кабинете, где когда-то была сестринская комната, он, снова смешивая немецкие и русские слова, говорил о том, что в госпиталь прибыл новый хирург и что этот хирург был просто потрясён операцией русского врача, что за одну такую операцию немецкое начальство не пожалело бы очередного воинского звания и железного креста. О воинском звании и награде доктор Корф говорил с мечтательным вожделением.

Дня через три Фёдора Ивановича опять пригласили в госпиталь и опять, после осмотра коменданта, они сидели вдвоём с доктором Корфом в его кабинете. На этот раз доктор Корф, видимо, считавший русского коллегу безобидным собеседником, пожаловался:

— Мы далеко от фронта, но задыхаемся от раненых. Это невозможно, это, наконец, непостижимо! Если армия вступила с оружием в руках на территорию, значит, эта территория окончательно завоевана и сопротивление бесполезно. А здесь продолжается война, продолжаются бои. Это нарушает все наши понятия о военной науке. — Доктор Корф немножко помолчал, будто обдумывая сказанное, потом спросил: — Вы, коллега, когда-нибудь интересовались военной наукой?

— Нет, я невоеннообязанный, в армии, никогда не служил.

— Вы самый счастливый человек на земле! — с фальшивой горячностью воскликнул доктор Корф. — А нам в университете преподавали военные науки. Любой наш врач должен уметь командовать батальоном. Я, коллега, всегда всё понимал во Франции, в Бельгии, в Польше, а здесь не понимаю. В городе наша власть, а на улицах каждый день убивают и ранят наших солдат, а за городом взрываются и летят под откос эшелоны — и каждый день раненые, раненые… Нам говорили, что русские покорны и гостеприимны, что они уважают силу и готовы подчиниться сильному. А мы, сильные, не видим этой покорности…

Фёдор Иванович сперва рассеянно слушал немецкого врача — пусть, мол, поболтает, если есть охота. Ему не хотелось ввязываться в этот бесполезный разговор, но последние слова оскорбили его, русского человека.

— Позвольте быть с вами откровенным, — начал он.

— О да, конечно, — закивал головой доктор Корф. Он снял роговые очки, дохнул на них, протер полой халата стёкла и опять водрузил на мясистый нос, как будто получше хотел рассмотреть собеседника. — О да, конечно, — повторил он, — мы — коллеги и можем говорить откровенно.

Фёдор Иванович продолжал:

— Вы сильны, спору нет, сила, как говорится, солому ломит. Вы говорите о гостеприимстве русских. Да, они гостеприимны, они хлебосольны. Друзей они встречают по-русски, широко, и душевно. Однако русский народ, как, впрочем, и любой другой народ, не всегда бывает гостеприимным. Знаете, кто с мечом к нам придёт…

Доктор Корф удивлённо посмотрел на русского врача.

— Да, я это выражение слышал… И вы думаете, что это когда-нибудь случится? — усмехаясь, спросил он.

— По логике вещей — да, случится, — уверенно ответил Фёдор Иванович. — Случится потому, что другого исхода быть не может.

— Но мы уверены, что битва кончится в нашу пользу, — живо перебил доктор Корф.

— Я могу повторить ваши же слова, ничего не прибавляя к ним, кроме содержания, — ответил Фёдор Иванович.

Их взгляды скрестились. За стёклами очков в серых, стального цвета, глазах немецкого врача доктор Бушуев увидел колючие злые искорки.

— Вы, коллега, забыли, что наши войска под Москвой, — горделиво заявил доктор Корф.

— Наполеон даже был в Москве, но всем известно, чем это кончилось.

— Теперь другие времена, — с досадой отмахнулся доктор Корф.

— Согласен — времена другие, — отвечал Фёдор Иванович. — Времена меняются, меняются нравы, и только любовь к Родине остается неизменной.

Однажды доктор Безродный осторожно, бочком втиснулся в тесную приёмную с газетой в руках.

— Фёдор Иванович, читали? — спросил он, показывая газету. — О вас пишут и даже портрет ваш поместили. Посмотрите.

Фёдор Иванович сразу не понял, о какой газете идет речь, и вдруг мелькнула мысль: а что, если газета каким-то чудом пришла оттуда, из-за линии франта, что, если там кто-то написал о нём… Но нет, это была местная газетенка «Городское слово». В ней на снимке Фёдор Иванович увидел себя, коменданта и доктора Корфа.

— Вот послушайте, что пишут о вас. — Безродный каким-то захлебывающимся голосом читал: — «Известный хирург Фёдор Иванович Бушуев, которого население наше знало как самого чуткого и самого отзывчивого врача, совершил достойный подражания подвиг по спасению жизни храброго офицера вооруженных сил Германии нашего уважаемого коменданта господина полковника Вальтера Дикмана. В беседе с нашим корреспондентом Фёдор Иванович Бушуев заявил: «Освободительная миссия армии фюрера…»

Не помня себя, Фёдор Иванович выхватил из рук Безродного газетенку и разорвал её в клочья. Задыхаясь, он зло предупредил:

— Я вас прошу, Матвей Тихонович, не читать в моём присутствии эти грязные листки. Очень прошу…

Вскоре о «благородном поступке» русского хирурга Фёдора Бушуева передало берлинское радио, а потом доктор Корф развернул перед ним свежую берлинскую газету, и Фёдор Иванович снова увидел себя у постели улыбающегося коменданта.

Завистливо поглядывая на русского врача, доктор Корф рассыпался в любезностях и поздравлениях.

Фёдор Иванович чувствовал себя до глубины души оскорблённым, униженным, ему казалось, будто его с ног до головы облепили несмываемой грязью, заклеймили на веки вечные позором, и это страшное клеймо видно всякому.

«Дожил, доктор Бушуев… Тебя нахваливает лютый враг, а если хвалит враг, подумай, кто ты есть», — с огорчением раздумывал он. Порою им овладевало желание взять в руки кухонный нож и, явившись в палату к Дикману, всадить его по рукоятку в заштопанное сердце коменданта. И пусть потом фашистские газеты пишут об этом, пусть печатают его портреты, пусть говорят люди… Он искупит свою вину перед ними…

Фёдор Иванович стал замкнутым, неразговорчивым. Ему совестно было смотреть в глаза сотрудникам больницы. Он даже старался избегать встреч с Майей.

К часу дня, когда начался приём, в больничном коридоре снова стало тесно. Люди, пришедшие на приём, вполголоса переговаривались, делились новостями. Слышалось чье-то болезненное оханье, доносился надсадный, с присвистом, кашель. Матери успокаивали расплакавшихся детей.

Словом, всё было, как всегда. Но проходя по коридору, Фёдор Иванович заметил, что люди осторожно жмутся к стенкам, опускают головы, словно боятся взглянуть на него. Здесь же он встретил знакомую старуху — бабушку пятилетнего Миши. Она снова привела на приём внука. Увидев доктора, малыш заулыбался, но бабушка дернула его за рукав.

— Сиди уж, нечего вертеться, — грубовато сказала она внуку.

— Заходите, пожалуйста, — пригласил Фёдор Иванович Мишину бабушку.

Старуха вскинула на доктора тёмные строгие глаза.

— Нам не к спеху, можно обождать Матвея Тихоновича. К нему пришли на приём нынче, — отчужденно сказала она и, отвернувшись, о чём-то заговорила с соседкой.

Только маленький Миша доверчиво улыбался и недоумённо посматривал на бабушку, точно спрашивая: и почему ты не ведешь меня к доброму дяденьке доктору?..

Фёдор Иванович тоже улыбнулся малышу.

«Что с тебя взять, Миша, ребенок ты… И к немецкому солдату побежал за куском хлеба, и меня ты, брат, не осуждаешь за ту злополучную операцию. Да знаешь ли ты, несмышлёныш, что для врача нет на свете более тяжкого наказания, чем то, когда больной отказывается от его помощи», — так думал доктор Бушуев, тяжело шагая к двери приёмной.

И пусть потом к нему всё-таки приходили на приём (больше ведь некуда податься больному человеку), и он оставался всё тем же внимательным, чутким врачом, но в глазах пациентов он читал молчаливое осуждение, в их словах не было прежней доверчивой откровенности. Люди стали опасаться и презирать его.

Даже Елена Степановна Соколова, та самая Елена Степановна, с которой они вместе спасали раненого красноармейца, случайно встретившись на улице, отвернулась, молча прошла мимо, как будто не заметила его, доктора Бушуева. Он окликнул её. Она не обернулась, ускорила шаги.

Только одна Майя была по-прежнему заботливой и внимательной, как будто ничего не произошло. Порою ему казалось, что она лукавит, умело скрывая свои истинные чувства. Но странное дело — и в тоне её голоса он слышал былые дружеские нотки, и в её голубых глазах он видел прежнее расположение к нему.

За это время Фёдор Иванович ни разу не видел Зернова и не знал, как тот отнёсся к его операции. Спросить об этом Майю он не решался, а сама она молчала. Но тот факт, что Зернов с тех пор ни разу не появился в его квартире, казался подозрительным.

Однажды Майя сказала доктору:

— С вами очень хочет встретиться Зернов. Он зайдёт вечером.

Фёдор Иванович настороженно взглянул на сестру, как бы спрашивая: а зачем? Впрочем, ясно зачем — Иван Егорович придёт судить его по всей строгости.

Зернов пришёл на квартиру к доктору часам к восьми. Он был в замасленной фуфайке, в такой же замасленной бобриковой кепке, старых кирзовых сапогах и сейчас походил на человека, не привыкшего следить за своей внешностью. К щекам вдобавок давно не прикасалась бритва, и они заросли буйной с проседью щетиной. Выглядел Зернов значительно старше своих лет, и только горячие карие глаза смотрели бодро и молодо.

Пожимая руку доктора, Иван Егорович с иронической улыбкой спросил:

— Ну как, Фёдор Иванович, не обременяет вас европейская известность?

Доктор Бушуев нахмурился, догадавшись, о какой известности идёт речь, и хотел было резко ответить, но гость опередил его.

— Любопытный подарочек принес я вам, — тоном заговорщика продолжал он. — Взгляните.

Зернов достал из кармана вчетверо свёрнутый лист и бережно развернул его на столе. Первое, что бросилось в глаза Фёдору Ивановичу — неуклюжий чёрный орел, державший в когтистых лапах белый кружок с чёрным крестом свастики, потом увидел себя и опять улыбающегося коменданта. Доктору Бушуеву почудилось, будто лицо коменданта растёт, увеличивается, как на экране в кино, и неотвратимо наплывает на него. Чёрные крылья орла и чёрный крест свастики с хищно загнутыми концами тоже росли, увеличивались, наплывали и охватывали его, как липкие щупальцы спрута. Фёдор Иванович содрогнулся, чувствуя, что ему не хватает воздуха.

— Любопытная вещица, — как ни в чём не бывало продолжал Зернов.

— Я понимаю — достоин презрения, — глухо проговорил Фёдор Иванович. — Мне стыдно смотреть в глаза людям, я теперь, как прокажённый, от меня шарахаются даже мои пациенты… Мне жить на свете не хочется из-за этих газет, из-за этих листовок. Ведь люди и в самом деле могут подумать и уже думают, что русский врач, советский врач продался фашистам, предал Родину. Вы понимаете?

— Понимаю, — участливо ответил Зернов. — Отлично понимаю. В жизни всякое бывает… А мне, вы думаете, легко обслуживать гараж полиции? А приходится, и машины ходят, как часы. Иной раз хочется взорвать каждую, хочется своими руками задушить каждого, кто садится в машину, а я говорю «гут, пан, гут», сдерживаю себя.

— А зачем сдерживать?! — воскликнул Фёдор Иванович.

— Поспешишь, людей насмешишь, да вдобавок пропадёшь ни за понюшку табаку. А нам погибать ещё рано, ой, как рано погибать, — говорил Зернов, прикуривая от зажигалки. — Всем уже известно, что вы сделали блестящую операцию коменданту. Я, например, лежавший когда- то у вас на операционном столе, не сомневался…

— Я проклинаю ту ночь, — вспылил Фёдор Иванович.

Зернов улыбнулся.

— Погодите, Фёдор Иванович, Давайте спокойно разберёмся в том, что произошло. После вашей операции фашисты лезут вон из кожи, чтобы и по радио, и в газетах и вот в этих листовках доказать, что русские на оккупированной территории лояльны, что они даже помогают гитлеровской армии. Как видите, прицел у них дальний… Я слышал, вас часто приглашают в немецкий госпиталь?

— Сегодня тоже приезжали — отказался. Ноги моей там больше не будет, — оживлённо ответил доктор.

— Вот это напрасно. Наоборот, нам очень нужна ваша дружба с комендантом. Как раз об этом мы вчера говорили в горкоме партии. В подпольном, разумеется. Быть может, ваша хирургическая операция поможет нашим боевым операциям. — Зернов немного помолчал, потом как бы между прочим произнёс: — Конечно, вас никто не собирается неволить, вы врач…

— Прежде всего я гражданин своей страны.

— Другого ответа мы от вас не ожидали, — обрадовался Зернов.

— Я готов выполнить любое задание горкома, — твёрдо заявил Фёдор Иванович.

— Спасибо за такую готовность, однако это не так просто. Враг силён и хитёр. А мы должны быть и сильнее и хитрее. Горком просит вас принять на работу одного очень нужного нам человека.

— И это задание горкома? — разочарованно спросил Фёдор Иванович.

Зернов рассмеялся.

— А вы что же думали — вам поручат взорвать комендатуру? — сквозь смех говорил он. — Нет, Фёдор Иванович, для таких дел у нас есть другие люди. Помните, сейчас любое, даже самое маленькое задание — очень серьёзное и очень важное, — предупредил он. — В нашей сегодняшней жизни, в нашей непримиримой борьбе нет мелочей, всё важно, всё нужно и за всё можно поплатиться жизнью. Будьте осторожны и, пожалуйста, не горячитесь, ничего не предпринимайте сами. Всё, что потребуется от вас, вы узнаете от Майи Александровны. И вот ещё что — не забудьте завтра посетить вашего высокого пациента коменданта Дикмана. Он предлагал вам свою дружбу, не отказывайтесь, больше того, сами напрашивайтесь на эту дружбу, — посоветовал на прощание Зернов.