Попаданец. Чужая империя

Глава 57 Великий экзекутор

Он почти забыл своё имя. С трудом мог назвать свой точный возраст, что-нибудь рассказать о детях. Кто они? В какую школу ходят? Чёрт, старший ведь уже целый гвардеец… Какая там школа! Дело не в памяти и не в рассеянности, нет. Дело — в увлечённости. Фанатики никогда и ничего не замечают вокруг. И фанатизм нелегко скрыть: он сквозит в глазах, в жестах, в словах.

Чарльз давно разменял шестой десяток, но в свои пятьдесят два года выглядел молодо и свежо. Подтянутый. Поджарый, стройный. Словно в него вонзили длинную спицу — настолько прямым и несгибаемым он казался. Правда, полностью лысый, до такой степени, что выпали даже брови. У фанатика была весьма прозаичная и неприятная для большинства подданных империи должность.

Экзекутор.

Даже на излёте двадцатого века Российская империя не отказалась от телесных наказаний. Разумеется, нет! Таковые нельзя было назвать чистыми пытками. Отнюдь, мой дорогой читатель. Ведь пытки применялись, чтобы получить информацию. Чтобы поиздеваться. Чтобы унизить и потоптаться. Цель телесных наказаний совершенно иная: перевоспитать. И применялись таковые только по постановлению уполномоченного лица.

Только в присутствии медицинского работника. С соблюдением строжайшего регламента. Отчего же эти варвары, этот марионеточный орган власти — Мировой Совет, сотни раз призывал прекратить подобную практику? Отчего называл её средневековой? Эти варвары всех цветов кожи, что заседали в Совете, ничего не смыслили в перевоспитании.

К слову, в России телесные наказания применялись только и исключительно к людям простого происхождения. Дворяне ничем не рисковали. Отсюда — ещё одна претензия Совета, которую успешно игнорировали. К слову, Екатерина Третья публично никогда не призывала к поркам провинившихся. Но и не запрещала их.

— Наказание должно быть в тягость всем участникам процесса, — заявляла она. — Иначе не может и быть. Наказание — важный и непреложный шаг на пути к исправлению.

Впрочем, не всегда в России всё шло гладко. И заставить полицейских соблюдать законы и уклады тоже не может быть легко. В тридцатые годы никто не шагал в ногу в вопросах порки. Если в Москве использовали тонкие металлические цепочки, то за Уралом вполне могли побивать резиновым молотком. А во Владивостоке пороли замороженной рыбой и крабами.

Но! Екатерина Третья и в этом вопросе навела порядок.

Спустя долгие десятилетия проб и ошибок, споров и драк в Государственной Думе достигли компромисса. Латексные плети. Учёные пришли к выводу, что таковые вызывают максимальную боль и причиняют минимальный вред здоровью. Да, кожные покровы повреждались. Да, особо чувствительные могли погибнуть от болевого шока (не более одной десятой доли процента!). Но что говорил в таком разе Чарльз?

— Не стоило преступать закон. Я — лишь инструмент в руках справедливости. Только орудие в длани Фемиды.

У этого экзекутора никто и никогда не умер. И дело не в лёгкости руки или в нежелании причинить боль. К этому вопросу мы ещё вернёмся. Если бы вы завели разговор с Чарльзом, он прочитал бы целую лекцию о пользе порки. Привёл бы примеры, козырнул бы свежайшей статистикой.

Наказание было регламентировано строжайшим образом. Постановление. Подписи экзекутора и участников. Возражения нарушителя. Не более пяти ударов в сутки (в исключительных случаях — десять). Осмотр медицинским работником, обеззараживание ран.

— Генри Форд позавидовал бы такому конвейеру! — восклицал экзекутор.

Чарльз говорил высокопарно. Он обожал поэзию, любил театр и кинематограф. Впрочем, был и нюанс. Никто не любил Чарльза. Все знали, кем он работает, подозревали в нём любовь к ремеслу. Шутили над его лысой головою. Над странными ужимками. Когда-то давно приход в полицию для Чарльза браком по расчёту. Ему, выходцу из мелких мещан, предоставили комнату (а со временем — квартирку), довольствие, форму и кожаный фартук.

Но со временем он проникся истинной любовью к своей профессии. Настолько искренней, что Чарльза негласно называли самым преданным экзекутором Москвы. Долгое время он не мог признаться самому себе, что любит телесные наказания. Во время первых порок Чарльз испытывал страх, неловкость, а потом — долго плакал ночами.

Спустя несколько недель он уже держал руку твёрдо. Всхлипы и вскрики клиентов уже не отзывались в нём такой бурей чувств. Напротив: он научился отличать искреннюю боль от её имитации. И симулянтов порол сильнее. Мог потребовать от осужденного сдерживать эмоции. А затем начались метаморфозы в его голове.

Примерно с третьего месяца службы мужчина начал получать только удовольствие от новой работы. Крики и стоны стали для него музыкой. Если ему нездоровилось, если он был грустен — достаточно исполнить несколько постановлений. И боль, как рукой сняло! Вот и в то утро он пришёл на работу, несколько расстроенный. Дело в том, что у него было отвратительное предчувствие. Чтобы разогнать его, продекламировал:

— За что не любят палача?

За что боятся, как врача?

Но даже импровизация не сняла тревогу и испуг. Пока он двигался к своему кабинету, услышал позади стук каблуков. Таковой мог издавать только хозяин жизни. Человек, который уже добился всего, а хочет большего. Это мог быть только…

— На секундочку, Чарльз, — произнёс его начальник, Леонид Платонович.

Потомственный дворянин, тот был заместителем Цискаридзе и отвечал за социальное благополучие в Центральном округе. Так завуалировано здесь называли порядок. А вместе с благополучием — и за «общую зону» полицейского участка. Так называли кабинеты, камеры, залы и другие места, где обитали простолюдины. «Дворянская зона» была меньше в разы, зато исполнена с невиданным размахом.

Вместе они проследовали по подземному коридору. Поднялись по красивой лестнице, отделанной мрамором. Кованые перила. Статуи.

— Ваше благородие, — произнёс экзекутор, хватаясь за возможность поговорить вне кабинета начальника, как за соломинку. — Неужели нельзя было поговорить в экзекуторской? Я, право, стесняюсь дворянской зоны…

Но Леонид Платонович молчал. Он в целом не был словоохотливым. А в то утро и вовсе казался излишне молчаливым. Он продолжил идти, и вместе они вошли в кабинет большого начальника. Ковёр с толстым ворсом и замысловатым рисунком задавал интерьер помещению. Портрет Екатерины Третьей — в полный рост — укреплял его.

Золотые письменные принадлежности. Небольшой газон (натуральный!) и клюшки для гольфа. Статуэтки породистых лошадей и собак. Кабинет не был огромным, как у Цискаридзе, но олицетворял собою старое дворянство. Кричащая роскошь.

— Вам уже пятьдесят два года, — строго произнёс Леонид Платонович. — Свыше тридцати лет службы. Не устали ли вы пороть людей?

— Никак нет, товарищ полковник, — отчеканил Чарльз.

Он хотел добавить: кому-то ведь нужно выполнять эту грязную работу! Кто-то ведь должен восстанавливать справедливость! Но решил промолчать, и попал в точку. Следующая реплика у Леонида Платоновича была заготовлена заранее.

— Я принял решение, — сказал начальник. — Вы либо переходите в охрану. Конвой, социальное благополучие, этапирование…

— Но… я… — прошептал полицейский.

— Либо я отпускаю вас на пенсию, закончил начальник. — Пятьдесят два года! Это — солидный срок. Тридцать лет выслуги имеете. Служебную квартиру за вами распоряжусь сохранить.

«Что там ещё нужно простолюдину?» — хотел добавить Леонид, но сдержался. Лицо Чарльза вытянулось. Быть может, творец и не догадывался, насколько пластична эта часть тела его созданий. Губы, нос, подбородок — всё выдвинулось вперёд, будто экзекутор хотел дотянуться до своего начальника.

— Меня? — возмутился Чарльз. — Разжаловать в охранники? Вышвырнуть вон⁈ Я не просто экзекутор. Я — великий экзекутор!

— Вот! — сказал Леонид и поднял вверх указательный палец. — Я знал, что вы это скажете. Сие меня беспокоит. Знаете ли, раньше действовал принцип. Каждый сотрудник должен был участвовать в экзекуциях. Раз в неделю, раз в месяц. Это было верно. Увы, постепенно от такой практики отказались. В том числе благодаря людям вроде вас.

Чарльз сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Теперь он корил себя за несдержанность. Да, в душе он считал себя великим экзекутором, но старался не говорить этого вслух. Тем более — начальнику. Тем более — дворянину.

— Я прекрасно справляюсь со своей работой… — промямлил экзекутор. — Вы ведь были в моём рабочем кабинете. Всегда чисто. Плети дезинфицированы. Дышу этими ядами, всё ради справедливости!

— Видит бог, я не хотел говорить это вслух, — вздохнул Леонид. — И время тратить своё не хотел. Приказ — роспись — свобода. Но я решил самостоятельно провести беседу с вами, старший сержант. Дабы избежать всяких кривотолков и обид. В том числе — на почве нашего разного происхождения.

— В чём же дело? — спросил экзекутор, забыв о субординации.

— Ваша жена, — начал Леонид. — Ваша супруга…

На этих словах зубы экзекутора свела боль. Глаза затмила ярость. Ну вот, дожаловалась! Дописалась! Он теряет работу… А с ней — солидное довольствие. Двести рублей. Пенсия — хорошо, если треть этой суммы. А то и четверть. Да, со своей супругой вот уже семь лет он жил, как сосед. Не делил ложе. Не целовал по утрам. Отношения их и раньше не были безоблачны, но в последнее время ухудшились.

— Я — любящий муж, — возразил экзекутор. — У нас прекрасные дети. Сын уже служит в корпусе срочную. Дочке пока десять лет. То есть, девять… В смысле, одиннадцать. Ну не больше двенадцати!

Леонид Платонович подошёл к дорогостоящему шкафу из персидского ореха. Открыл одну из створок, достал из встроенного холодильника графин. Он обожал холодный коньяк. Налил рюмку, выпил, даже не предложив подчинённому. Взял лимонную карамель: сочную, жёлтую. Положил на язык и застонал от удовольствия.

— Нам не нужны скандалы, — произнёс Леонид. — Её Величество смотрит на нас. Вот, в полный рост. Мы обязаны соответствовать! Многие лета.

— Многие лета, — механически повторил Чарльз.

Он, в отличие от своего руководителя, алкоголь не употреблял вовсе. Не курил. Терпеть не мог жирную пищу и людей, которые не в силах побороть пагубные привычки. Но Леонид Платонович — это ещё куда ни шло. Вот Генрих Цискаридзе! Вот где настоящая туша. Тот, наверно, к этому времени уже бутылку уговорил. И съел целого поросёнка.

— Смею уверить вас, — продолжал экзекутор. — Я добр к своей супруге. Ни разу не поднял руки. Не обманывал. Не…

— Она пишет, что вы её оскорбляете, — перебил начальник. — Называете падшей женщиной. И это я на великорусский язык перевёл. С вашего, разночинского.

— Никогда! — настаивал старший сержант. — Её слово против моего. Кому вы поверите?

— Она прилагает письмо, — спокойным голосом парировал Леонид. — Там всё написано почерком, идентичным вашему. Что, изволите взглянуть⁈

Чарльз вздохнул. Он недооценил коварство супруги. Последние годы они не общались, а лишь писали друг другу письма. Часто передавали их через дочь. Вот она и стала предметом раздора. В дни, когда обстановка накалялась, Оксана писала, что дочь не его. Чем выводила из себя великого экзекутора. Он не сдержался, и написал ей всё, что о ней думает. Используя множество неприличных слов.

— Вы не понимаете! — воскликнул Чарльз. — Мне нужна работа. У меня займы. Чем я буду рассчитываться?

Леонид улыбнулся, и выражение лица начальника не понравилось экзекутору. Вот ведь, полицейский до мозга кости! Прежде чем перейти к разговору, тот собрал все возможные справки. Изучил его письмо супруге. И, видимо, запросил сведения из банков. Никаких займов у Чарльза не было — только накопления. Капитал уже пересёк отметку в пять тысяч.

— Проблема не в том, что вы называете себя великим экзекутором, — произнёс Леонид. — И даже не в том, что вы оскорбляете супругу. Что не знаете возраст своей дочери. Нет. Проблема в том, что вы — патологический лжец. Я последний раз спрашиваю: готовы ли вы писать рапорт об увольнении и попросить о пенсии? Или будем играть в игрушки?

После рюмки коньяка лицо начальника раскраснелось. Вот ведь, баловень судьбы! Всё его достижение в том, что он родился в аристократической семье. Рос в заботе, достатке и любви. А Чарльз? Отец служил машинистом. Он мог отсутствовать дома неделями. Деспотичная мать трудилась бригадиршей на заводе. Рука у неё была тяжёлая: чуть что не так, в Чарли летели тумаки, стальные крышки и кастрюли.

Неудивительно, что отец предпочитал бороздить империю, лишь бы не сидеть каждый день дома. Чарли пришлось рано повзрослеть и взять на себя ответственность за свою судьбу. А ещё — опекать сестёр, в которых мать души не чаяла. Ему бывало обидно, бывало больно, но он терпел. Всегда терпел. И господь воздал, послав ему столь приятную должность.

— Могу ли я подумать? — спросил Чарльз. — Хотя бы один день.

Леонид улыбнулся. Он уже считал вопрос решённым.

— Вы можете подумать ровно одну рюмку коньяка, — произнёс начальник, извлёк из папки письмо и потряс им в воздухе. Ответьте… Вы ли писали сей пасквиль?

Дворянин бегло пробежался по строчкам, ища нужные выражения:

— Поглядите-ка. Вот тут — слово на ша. И тут — на ша. И тут — тоже на ша! И всё это — разные слова, — журил его Леонид. — Право, ваш словарный запас заслуживает уважения. Но как можно писать подобное супруге? Пусть вы и занимаете такую должность, вы — полицейский. И ежели скандал выйдет на уровень Императрицы, нам обоим не поздоровится. А ваша супруга настроена решительно.

— Я… — мямлил экзекутор. — Я извинюсь. Вымолю прощение.

— Поздно! — рявкнул Леонид Платонович. — Поберегите моё время. Или пенсия. Или — изменение условий службы. Или…

Начальник замолчал. Глаза экзекутора бегали по кабинету. Что же выбрать? Бегство? Или славу?

— Я согласен… — прошептал Чарльз.

— Что⁈ — строго спросил Леонид. — Я ничего не понимаю.

— Я согласен на пенсию, — произнёс Чарльз уже более твёрдым голосом. — Но при одном условии. Уж не сочтите за оскорбление… А, впрочем, мне плевать. Можете считать оскорблением.

— Что? — взревел полковник. — Вы смеете ставить мне условия⁈ Неслыханная дерзость!

Чарльз пожал плечами. Леонид выдохнул: нахлынувшая на него ярость улеглась. Он проникся чем-то вроде сочувствия к этому человеку.

— Чёрт с вами, — махнул он рукой. — Но ежели выдвинутое условие окажется неприемлемым… Клянусь, отправлю вас под трибунал. За неподобающее поведение и нарушение социального благополучия. А вы должны понимать, что в остроге может произойти с экзекутором. Особенно — с великим. Даже за пять суток.

Не дыша, Чарльз прошептал свою просьбу. Закрыл глаза. Начальник общественной безопасности нашёл условие странным. Но — приемлемым. Внутренне он готов был пойти и на большие уступки, чтобы избавиться от подчинённого, который стал приносить проблемы. Леонид собирался возродить старую практику. Отныне пороть будут все!

Все простолюдины, разумеется. Это — их тема: и пороть, и быть поротыми. Дворяне до подобного не опустятся никогда. А Чарльз тем временем откланялся. И шёл в свою экзекуторскую. Перед дверью выстроились осужденные. Экзекутор сделал жест и пригласил одного из них внутрь.

— Сегодня — мой последний день службы, — торжественно объявил он несчастному. — И я буду пороть, как никогда раньше. Так, как если бы играл на пианино. Как если бы сам шёл на эшафот. Как если бы… Что случилось?

Чарльз на мгновение растерялся, не понимая, почему карманник побледнел и начал шататься. Ведь выражение «пороть, как в последний раз» тот воспринял однозначно. И, залетая в будущее, от своего карманного ремесла преступник отказался. Вот что значит — сила экзекуции!