Порочное влечение

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТЬ

Коннор

Ближе к рассвету дождь прекратился. Я проснулся и услышал, как стихает ветер, и послышались звуки наступающего нового дня: щебетание птиц, приглушенный шум голосов в коридоре, низкий гул мусоровоза, громыхающего по улице…

За окном мир приходит в движение, но здесь, в этой темной комнате, на этой теплой, смятой постели, я буду заставлять время стоять на месте столько, сколько смогу.

Табби тихо лежит рядом со мной. Ее голова покоится у меня на плече, она крепко спала всю ночь. Теперь, с первыми лучами солнца, ее дыхание меняется. Тихо вздохнув, она прижимается ко мне. Ее глаза открываются. Сонно моргая, она смотрит на меня, и у меня сжимается сердце от простого удовольствия видеть, как Табита просыпается в моих объятиях.

Ее застенчивая улыбка развязывает узел беспокойства у меня в животе. Я не знал, как это будет, убежит ли Табби в ужасе или преисполнится сожаления, но она так мило улыбается мне, что я отпускаю тревогу и нежно прижимаюсь губами к ее губам.

— Доброе утро.

— Доброе утро. — Ее голос звучит сонно и ласково. — Полагаю, я должна поблагодарить тебя за мой невероятный ночной сон.

Сдавленность в груди перерастает в боль, и я с удивлением понимаю, что это счастье. Я не могу придумать, что сказать, кроме хриплого «пожалуйста».

Она долго молча смотрит на меня, а потом обхватывает пальцем цепочку у меня на шее и, используя мои жетоны как поводок, тянет меня вниз.

Затем мы целуемся. Медленные, восхитительные поцелуи, в которых нет места ни времени, ни восходящему солнцу, ни всему, что нас ждет. Ее руки скользят по моей шее. Наши ноги переплетаются. И я возбуждаюсь.

С тихим смехом Табби говорит: — Ты ненасытен.

— Да. — Это слово застревает у меня в горле. — Для тебя.

Она проводит кончиком пальца по контуру моих губ. Ее прикосновение нежное, задумчивое и оно вселяет в меня надежду. Надежду, которая разбивается вдребезги, когда Табби говорит: — Итак, наша единственная ночь подошла к концу.

Я сглатываю. У меня нет слов, чтобы описать свои чувства, и нет способа отрицать очевидную правоту ее заявления, поэтому я вообще ничего не говорю.

С такой невинной нерешительностью, что у меня чуть сердце не разорвалось, Табби спрашивает: — И… что ты думаешь?

Застонав, я опускаю голову и прячу лицо у нее на шее.

Ошибочно приняв мое желание за что-то другое, она напрягается.

— Прости. Это было глупо с моей стороны…

— Мне это понравилось. Каждая минута, — говорю я хрипло, уткнувшись ей в шею, чтобы она не увидела дикого голода в моих глазах. Я боюсь того, что она может сделать, если увидит, как сильно я хочу ее удержать. Как сильно я хочу, чтобы она была моей.

Напряжение покидает ее тело. Через некоторое время она тихо говорит: — Еще рано.

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Ее щеки заливает румянец. Она опускает ресницы.

Табби поясняет свои намерения, без слов прижимаясь ко мне бедрами.

— И это я ненасытный? Ты сама такая же, — дразню я ее, невероятно довольный. Я радуюсь еще больше, когда она повторяет мои слова, сказанные несколькими минутами ранее, с улыбкой, которая становится еще прекраснее, потому что она искренняя.

— Да. Для тебя. А теперь займись со мной любовью, пока не сказал какую-нибудь глупость и не испортил момент.

С радостью в сердце, с твердым членом и головой, полной идей, я подчиняюсь.

После этого я погружаюсь в сон. А когда просыпаюсь несколько часов спустя, я обезвожен и дезориентирован….

И один.

— Черт, — бормочу я, вскакивая с кровати. Беру часы с комода и смотрю на время. Уже поздно, намного позже, чем я думал. Я натягиваю штаны, через голову надеваю чистую футболку, затем часы на запястье и засовываю ноги в ботинки. Я уже собираюсь позвонить в комнату Табби, как вдруг замечаю записку на полу возле двери.

С бешено колотящимся сердцем я хватаю ее. И прочитав содержимое стону.

Морпех,

Чтобы избежать еще более неловкой совместной поездки в Лос-Анджелес, я уехала первой. Не за что. И спасибо тебе. Даже писать это до смешного неловко, что только убеждает меня в том, что я поступила правильно, уехав. Мой номер телефона указан ниже. Скорее всего, он у тебя уже есть, ведь ты «навел обо мне справки», но на всякий случай. Он будет выключен, пока я не доберусь до Лос-Анджелеса. Напиши мне адрес работы.

Как ты и сказал, мы оба профессионалы, так что я знаю, что могу доверять тебе и ты больше об этом не упомянешь.

Кстати, я тоже не буду.

T.

Было бы еще хуже, если бы Табби подписалась «С наилучшими пожеланиями».

Я снова ругаюсь, провожу рукой по лицу, а затем комкаю записку и бросаю ее на пол. В ярости я смотрю на нее несколько секунд, но затем тяжело вздыхаю и поднимаю ее. Разглаживая складки, я аккуратно складываю записку и кладу в бумажник.

Затем собираю остальные вещи в спортивную сумку и ухожу.

Я прилетаю в Лос-Анджелес одиннадцать часов спустя, перевозбужденный от кофеина и чертовски нервный. Как и обещала, Табби весь день не включала телефон. Я набирал ее номер не меньше десяти раз, и с каждым разом, когда я слышал монотонный электронный голос на автоответчике, предлагающий мне оставить сообщение, мое раздражение нарастало. Сообщение я так и не оставил.

Наконец, с одиннадцатой попытки, она берет трубку. Ее голос мягкий, деловой, до невозможности безличный.

— Ты должен был прислать мне адрес по электронной почте.

Я не утруждаю себя вопросом, как она узнала, что это я.

— С тобой всё в порядке?

Это, возможно, прозвучало более резко, чем я намеревался, судя по удивленной паузе на другом конце провода.

— Конечно. А с тобой?

Нет. Стоя в своем темном гостиничном номере с видом на яркие огни Сенчери-Сити¹⁵, я проглатываю это слово и провожу рукой по волосам.

— Как ты добралась до Лос-Анджелеса?

— Я взяла напрокат машину. Ты думал, я отрастила крылья и полетела? — Ее это забавляет.

— Где ты сейчас?

Еще одна пауза.

— В Венеции¹⁶.

Я вздыхаю. Из того, что я узнал о ее прошлом, следует, что она выросла в этом районе, в нескольких кварталах от океана. Ее родители были образованными людьми: учитель политологии и художница, представители богемы и активисты, в общем, хиппи.

А потом они умерли.

— Решила навестить старый район?

Паузы в этом разговоре становятся все длиннее и длиннее.

— Коннор. — Ее голос звучит мягко, словно ласка. Я закрываю глаза и прислушиваюсь к нему, позволяя ему успокоить мои расшатанные нервы. — Я в порядке. Спасибо, что спросил. И я готова приступить к работе. Если что-то понадобится, напиши мне…

— Я отправлю электронное письмо…

— Никаких писем.

Что-то холодное сжимает мой желудок.

— Я использую самые надежные из доступных на рынке протоколов шифрования, Табби, и настраиваю их под свои нужды. Ты же знаешь, я принимаю меры предосторожности. Это мой бизнес.

— Я уверена, что Миранда тоже приняла меры предосторожности. Ты не хуже меня знаешь, что электронная почта никогда не может быть защищена на сто процентов.

— Шифрование, которое я использую, максимально защищено от взлома. Оно основано на алгоритме, который используют в Управлении национальной безопасности, и адаптировано под мои нужды.

Ее тон становится ровным.

— Понятно. И я полагаю, ты думаешь, что универсальный ключ шифрования — это миф.

Холод распространяется по моей груди.

— Конечно, миф. Даже у АНБ или Министерства внутренней безопасности нет таких технологий.

— Нет, — говорит Табби через мгновение.

— Ты хочешь сказать мне…

— Кстати, если ты когда-либо использовал этот телефон для связи с Мирандой, считай, что все твои голосовые сообщения тоже прослушиваются. Мой тебе совет: заведи несколько одноразовых телефонов и каждый день пользуйся новым. В долгосрочной перспективе это не будет иметь значения, но может немного замедлить его работу.

Его. Сёрена. Он внезапно вернулся, как назойливая муха.

Я медленно произношу: — Если кто-то перехватывает мои звонки и следит за моей электронной активностью, значит, ты тоже под угрозой.

На другом конце провода раздается очаровательный звук — это Табби тихо смеется.

— Просто напиши мне, где мы собираемся открыть командный цент, Коннор. Оставь всю тяжелую работу мне.

Она отключает звонок.

Я стою в темноте, глядя на телефон в своей руке, и удивляюсь, почему мне раньше не пришло в голову спросить, почему она вообще согласилась на эту работу. И вдруг с ужасающей ясностью понимаю, что это был самый важный вопрос из всех.

«Я согласна», — сказала она. — «Я надеюсь, ты готов отправиться на войну, Коннор».

С новыми опасениями по поводу того, что это может значить, я спускаюсь на лифте в вестибюль отеля в поисках таксофона.