Порочное влечение

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРИ

Коннор

— Вы готовы, мисс Уэст?

В ответ на вопрос О'Доула Табби кивает.

— Но я бы хотела попросить, чтобы во время этого процесса в комнате никого не было. Это может быть немного… личным.

Интересно, как называется чувство, когда ты одновременно испытываешь ревность, гнев, обиду, чувство предательства, возмущение и желание закричать «Черт!» во весь голос?

— Отлично. — говорит О'Доул. — Но для этого нам понадобится специальный агент Чан. Он будет записывать разговор.

— Хорошо.

О'Доул смотрит на своих людей и указывает на дверь.

— Все вон. — Он бросает взгляд на нас с Райаном. — Извините, ребята.

— Коннор может остаться, — тихо говорит Табби. Она не смотрит на меня, вместо этого подходит к доске, поворачивается к комнате спиной и скрещивает руки на груди.

Никто не нарушает приказ О'Доула. Даже Родригес держит рот на замке, когда встает из-за стола и выходит из комнаты. Кажется, все они знают, насколько это важно, как много это будет значить, если они смогут найти Киллгаарда, и, похоже, готовы отложить в сторону свое эго, если это позволит им стать немного ближе к своей цели.

С другой стороны, я только что получил огромную порцию самоуважения в виде того, что Табби хочет, чтобы я остался. Я чувствую себя котом, которого только что погладили по спине. Я так счастлив, что готов замурлыкать.

Райан наклоняется чуть ближе.

— Наша клиентка не в восторге от такого поворота событий.

Это мягко сказано. На самом деле, Миранда выглядит так, словно готова сомкнуть руки на горле Табби.

— Ну, очевидно, что я не собираюсь выходить, — говорит Миранда, ее фальшивая улыбка сменяется самым настоящим хмурым взглядом.

О'Доул бросает взгляд на Табби. Она стоит ко мне спиной, поэтому я не вижу выражения ее лица, но то, что он видит на ее лице, заставляет его покачать головой.

— Извините, мисс Лоусон. Нам действительно нужно…

— Это моя студия. Этот человек Киллгаард угрожал мне, обокрал меня, пытается вымогать у меня деньги. Я лично заинтересована в результатах этого расследования. Я помогала всем, чем могла…

— Дело не в вас, — перебивает Табби, все еще глядя на доску. Она поворачивает голову и смотрит на Миранду. В профиль она очаровательно. Но выражение ее лица… скажем так, я очень рад, что не оказался на ее месте.

— Это, безусловно, так! — протестует Миранда пронзительным голосом.

В отличие от взволнованной Миранды, Табби холодна как лед. На самом деле, мне кажется, что чем дольше продолжается это расследование, тем больше знаменитый самоконтроль Миранды дает трещину и тем сильнее в Табби разгорается арктический огонь.

С леденящим душу спокойствием Табби говорит: — Это никогда не касалось вас, Миранда. Но если вы не уберетесь с глаз моих через две секунды, так и будет.

Райан усмехается: — Девчачья драка. Круто.

О'Доул вмешивается, прежде чем кто-либо может нанести удар.

— Может, это и ваша студия, мисс Лоусон, но это мое расследование. — Он тычет большим пальцем в сторону двери.

С пылающим лицом Миранда смотрит на меня в поисках помощи.

— Коннор.

Я беспомощно развожу руками.

— Прости, Миранда. Ты слышала этого человека. Он здесь главный. — Ее выдох звучит как шипение кобры. Раздувая ноздри, она разворачивается и вылетает из комнаты.

Райан говорит: — Может быть, ей нужен массаж шеи? — Он подмигивает мне, а затем с важным видом следует за ней к выходу.

О'Доул тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Чан.

— Да, сэр, мы все готовы. Мисс Уэст, всё, что нам от вас нужно, — это номер, по которому мы будем звонить, и тогда мы сможем начать.

Табби смотрит на него.

— Расскажите мне всё. Расскажи мне о программном обеспечении, отслеживании, о том, как вы это записываете, обо всём.

Чан качает головой.

— Я не могу. Извините. — Когда ее взгляд становится кислым, он спешит добавить: — Но доверьтесь мне, технология самая современная. Отследить невозможно.

Она смотрит с сомнением, скорее всего, потому что он произнес страшное слово «доверие».

— Давайте проведем пробный запуск. Почему бы вам сначала не позвонить мне на мобильный, чтобы узнать, смогу ли я обнаружить что-нибудь необычное?

— Нет, — категорично отвечает О'Доул. — И не утруждайте себя повторными расспросами.

Когда я подхожу ближе, это отвлекает Табби от предстоящего спора, который я предвижу. Как будто мы магниты, отталкивающие друг друга, она переходит на другую сторону стола Чан.

— Поступайте как знаете.

Я занимаю место прямо напротив нее, между нами стоит стол. О'Доул подходит и встает рядом со мной, пока Чан входит в систему, пробирается через лабиринт подсказок и всплывающих окон, а затем подходит к окну с надписью «Введите пункт назначения».

— Прежде чем мы начнем, — говорит О'Доул, — несколько слов предупреждения.

Табби бросает на него взгляд.

— Очевидно, вы знаете, что все сказанное будет записано.

Ему не нужно объяснять подтекст: Не пытайтесь выкинуть что-нибудь странное, потому что мы всё это запишем на пленку. А еще: Тюрьма.

— Очевидно, — сухо отвечает Табби.

— Цель состоит в том, чтобы просто удерживать Сёрена на линии в течение шестидесяти секунд. Поддерживать его интерес, вовлекать в разговор. Но если в какой-то момент я почувствую, что разговор заходит в тупик и может помешать расследованию, я попрошу Чана завершить вызов. Это будет означать, что наше соглашение утратило силу.

Снова недосказанное: Тюрьма.

Всё еще сохраняя ледяное спокойствие, Табби отвечает: — Вам не нужно расписывать это для меня, О'Доул. Я понимаю.

— Хорошо. И последнее. — Гарри переводит взгляд на меня. — Никакого шума со стороны зрителей. Я хочу, чтобы в комнате во время их разговора царила полная тишина. Если я услышу хоть что-то, кроме этого, если ты хотя бы кашлянешь, я сочту это саботажем.

Еще одна тюрьма.

Я чувствую себя слегка оскорбленным и хочу сказать ему об этом, но решаю прикусить язык, чтобы меня не вышвырнули еще до того, как мы начнем. Я бы отгрыз себе руку, чтобы быть в комнате во время этого телефонного разговора. Поэтому я проглатываю свою гордость и киваю.

Он снова обращает внимание на Табби.

— Источник сигнала будет скрыт цифровым способом, поэтому, если он спросит, почему…

— Он не спросит почему.

Когда О'Доул приподнимает брови, она объясняет.

— Я всегда скрывала все свои цифровые сигналы. На самом деле, это Сёрен научил меня, как это делается. Он не ожидает, что сможет отследить мое местоположение. — Ее голос становится мрачнее, и она добавляет: — Именно поэтому он попытается это сделать, так что вам лучше надеяться, что у вас всё под контролем, иначе всё это обернется против нас.

Не задумываясь, Чан начинает объяснять ей, насколько хорошо программное обеспечение ФБР, но О'Доул рявкает на него, чтобы он заткнулся, прежде чем тот успевает вставить полдюжины слов. Чан краснеет и бормочет извинения.

Гарри подтаскивает стул к столу Чана и указывает на него.

— Садитесь, — инструктирует он Табби. Нехарактерно послушная, она делает это без слов.

Табита бледна. Ее руки беспокойно лежат на бедрах. Она сглатывает, дыша неглубоко. Под маской спокойствия видно, как она нервничает.

Адреналин извивается по моим венам.

Руки Чана зависают над клавиатурой.

— Сэр?

— Мисс Уэст, дайте ему номер.

Табби машинально повторяет его наизусть. Я знаю, что у нее фотографическая память, но меня всё равно раздражает, что она так легко может вспомнить номер, который, по ее словам, она ни разу не набирала почти десять лет.

Чан вводит его, его пальцы умело порхают по клавишам. Потом мы ждем.

Шипение, слабый щелчок, а затем одинокий электронный звук телефона, звонящего где-то в бескрайней пустоте киберпространства.

Три гудка. Четыре. Пять. Напряжение в комнате нарастает.

Когда трубку наконец берут, голос, доносящийся из динамиков, оказывается таким неожиданно громким и резким, что я вздрагиваю.

— Bună ziua, cine este?²⁶

Это мужчина, его возраст неизвестен, язык — на данный момент — тоже.

Не колеблясь, Табби отвечает на том же резком языке.

— Spune-master care iad are peste congelate. ²⁷

Я обмениваюсь многозначительными взглядами с О'Доулом. Его взгляд недвусмысленно говорит мне, что лучше держать рот на замке, иначе я лично познакомлюсь с камерой размером пять на семь футов. Я смотрю на Табби, но она не смотрит на меня. Она, не моргая, смотрит прямо перед собой. Ее беспокойные руки неподвижно лежат на коленях.

Следует пауза. На заднем плане я слышу уличный шум: движение транспорта, автомобильный гудок, воркование голубей, разговоры людей поблизости. Я внимательно прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть какие-то подсказки о том, кто может быть на другом конце провода, где он находится или хотя бы в какой стороне, когда наконец на английском с сильным акцентом голос произносит: — Он будет доволен.

Что за чертовщина?

— Как хозяин может связаться с вами? — продолжает голос.

У меня глаза на лоб лезут. Хозяин?

Табби смотрит на О'Доула, ожидая указаний. Он хватает желтый блокнот со стола Чана, черкает номер и протягивает его. Табби читает это вслух.

Голос издает звук согласия.

— Ожидайте. — Затем звонок резко прерывается.

Сбитый с толку, Чан говорит: — Он повесил трубку.

— Он перезвонит, — тихо говорит Табби. — Это ненадолго.

О'Доул раздражен.

— Чан, ты что-нибудь раздобыл?

Чан быстро перемещается по программному интерфейсу, а затем качает головой.

— Нет. Нам нужно больше времени, чтобы определить страну и город.

— Какой код страны стоит в начале номера?

Чан вводит данные в свой интерфейс, а затем качает головой.

— Совпадений нет.

О'Доул чертыхается, а затем поворачивается к Табби.

— На каком языке ты говорила?

— На румынском.

На его грубоватом лице застыло подозрительное выражение.

— Значит, мы только что позвонили в Румынию?

— Может быть. Но скорее всего, нет. Человек, взявший трубку, мог знать несколько языков. Сегодня ему могли приказать отвечать по-румынски… Возможно, на прошлой неделе ему было приказано отвечать по-итальянски. Я не знаю. Мы ничего не можем предположить, за исключением того, что этот телефон не будет находиться поблизости от фактического местонахождения Сёрена. Судя по звукам, мы позвонили на таксофон на оживленной улице. Он выбрал место с плохим приемом сотовой связи, неразвитой инфраструктурой или район, где у значительной части населения нет мобильных телефонов. Этим таксофоном, вероятно, пользуются десятки или даже сотни людей в день.

Мне неприятно это признавать, но это умный ход. Если бы этот таксофон был обнаружен и поставлен под наблюдение, у вас были бы десятки подозреваемых, за которыми нужно было следить… и еще десятки на следующий день. И так далее, и тому подобное. Это был бы настоящий логистический кошмар.

О'Доул медленно выдыхает.

— Значит, кому-то заплатили за то, чтобы он отвечал на звонки по этому телефону, а затем передавал любые сообщения Сёрену.

Табби кивает.

— И, вероятно, между ними есть еще несколько человек, которые ничего не знают о звеньях этой цепочки, кроме того, что было до них. И, прежде чем звонок поступил на тот таксофон, он прошел через разные телекоммуникационные спутники в разных странах, а шифрование менялось бесконечное количество раз, прежде чем сигнал наконец достиг пункта назначения. Я же говорила вам, что будет множество уровней маскировки. Его паранойя почти так же велика, как его эго.

— Что ты сказала, когда он взял трубку? — Мой голос звучи грубо.

Когда Табби поворачивает голову и наши взгляды встречаются, я поражаюсь тому, насколько широко расширены ее зрачки. Это выглядит почти так, как будто она недавно принимала наркотики.

— Я попросила передать хозяину, что ад замерз.

Мы пристально смотрим друг на друга. Мгновение растягивается. Я чувствую, что нахожусь на грани понимания чего-то важного, чего-то, чего мне не хватало, что является ключом ко всей этой тайне, когда из компьютерных динамиков Чана доносится отчетливый электронный звон.

Поскольку мы смотрим прямо друг на друга, я отчетливо вижу, как вся кровь быстро отливает от лица Табби, делая его белым как камень.

— Это он, — шепчет она.

Она в ужасе.

Действуя чисто инстинктивно, я подхожу к ней, опускаюсь на колени рядом с ее креслом, беру ее за руку и сжимаю.

Табита сжимает ее в ответ, сильно.

— Ответь, — говорит О'Доул.

Чан нажимает одну клавишу на клавиатуре, и звонки прекращаются. Наступает мертвая тишина.

Нет, не мертвая, — думаю я, прислушиваясь. У этой тишины есть вес и температура, реальное присутствие, как будто она живая. Требуется многое, чтобы вывести меня из себя — я видел людей, пытающихся удержать свои окровавленные кишки в развороченных животах после того, как их разорвало гранатой, — но от этой тишины у меня по коже бегут мурашки.

Табби еле слышно здоровается.

Ужасную тишину нарушает звук тихого выдоха, а затем единственное слово, произнесенное шепотом, как молитва.

— Табита.

Руки Табби покрываются гусиной кожей. Ее глаза закрываются. Она перестает дышать.

Я смотрю на всё это с бессильной яростью, не понимая, что, черт возьми, происходит, но желая, чтобы это прекратилось. Сейчас. Я снова сжимаю ее руку, но она становится вялой и липкой в моей ладони.

Табби сидит совершенно неподвижно. Воздух потрескивает от электричества.

— Ты заставила меня ждать, — говорит Сёрен, — очень долго.

Его голос похож на колыбельную, мягкий и ласкающий, призванный успокаивать. В нем слышен слабый и неопределимый акцент. Не британский, но что-то столь же изысканное. Аристократичное. Почему-то это напоминает мне зимний снегопад, когда воздух резкий и холодный, а всё вокруг покрыто белоснежной пылью.

Снег. Красивый, застывший и смертельно опасный, если пробыть на улице слишком долго.

— Но откуда мне знать, что это действительно ты? — размышляет он. Тихое постукивание, словно пальцы барабанят по твердой поверхности. — Что могло бы убедить меня?

Лицо Табби меняется. Вспышка эмоций на мгновение искажает его, как будто ужасное воспоминание подняло голову.

«У меня в голове есть маленькая черная коробочка. Внутри коробочки — монстры».

Она говорит: — Нож всё еще у меня, если хочешь, я сфотографирую его и отправлю тебе. Я сделаю крупный план засохшей крови.

Ее тон ровный и жесткий, с нотками ярости. Внезапно я понимаю, что раньше был неправ. Табби не испугалась. Не страх заставил ее лицо побелеть, а тело напрячься.

Это была ненависть.

Она ненавидит его. Ненавидит так сильно, что ее трясет от этой ненависти, у нее перехватывает дыхание, она застывает на месте от накала чувств.

А теперь к прочим странностям добавился окровавленный нож. Прямо как у Шекспира.

Что бы ни значил этот нож, при упоминании о нем Сёрен смеется. Это странный звук, низкий и бесконечно довольный, а еще приятный. У этого придурка голос такой же красивый, как и его лицо.

Боже, я получу истинное удовольствие, калеча их обоих.

— О, любимая, — тепло говорит Сёрен, — я скучал по тебе. — В его вежливом голосе проскальзывает нотка меланхолии. — Я так сильно скучал по тебе.

Дрожь пробегает по телу Табби. Она открывает глаза и смотрит на монитор компьютера Чана так, словно хочет разорвать его на куски зубами.

— Серьезно? Больше нет доверчивых приспешников, которых можно было бы превратить в таких же подонков, как ты?

Нежный вздох Сёрена звучит извращенно интимно, как будто он ласкает себя, возбужденный ее гневом.

— Да, конечно, но никто из них не сравнится с тобой. Моя свирепая маленькая воительница. Моя любовь.

Что бы ни значили эти слова, они действительно выводят Табиту из себя. Краска заливает ее бледные щеки. Вены вздуваются у нее на шее, она наклоняется вперед и говорит сквозь стиснутые зубы: — Я никогда не была твоей.

— Напротив, любимая. Ты всегда была… и остаешься моей.

— Ты ошибаешься!

— Так ли это? Что ж, скажи, у тебя есть семья? Муж? Дети? Какие-либо связи с другими людьми, которые можно было бы назвать близкими? — Он ждет всего секунду, прежде чем ответить на свой вопрос с самодовольным видом. — Конечно, нет. И никогда не будет. И — пожалуйста, будь честна со мной, ты же знаешь, я пойму, если ты солжешь, — почему так?

Табби дрожит от ярости. И от страдания. Она убирает руку с моей руки, откидывается на спинку стула и тяжело выдыхает, словно изгоняя из легких ядовитый воздух.

— Из-за тебя.

— Из-за меня, — медленно повторяет Сёрен. Он оставляет эту фразу висеть в воздухе, словно признание в убийстве.

Табби ничего не говорит. Она не двигается, за исключением нижней губы, которая начинает дрожать.

Я собираюсь убить его.

Эта мысль яркая и опасно острая в моем сознании, как лезвие ножа, отражающее свет.

Даже если я никогда не узнаю подробностей того, что между ними произошло, ясно как день, что этот ублюдок причинил ей глубокую, необратимую травму. Поэтому я убью его, принесу его голову Табби на металлической пике, а затем скормлю его тело стае бешеных собак.

От этой мысли я чувствую себя намного лучше.

Я кладу руку ей на плечо. Табби вслепую тянется вверх, хватает меня за мизинец и крепко сжимает.

— Я видела, что ты сделал, — говорит она, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом. — В новостях показали пресс-конференцию в киностудии в Лос-Анджелесе. Я поняла, что это был ты, когда они заговорили о том, что их взломали. Поэтому я и звоню.

Сёрен ничего не говорит.

Его молчание кажется стратегическим, как будто он ждет, что Табби продолжит говорить, допустит ошибку, выдаст что-то. Или, может быть, мне это просто кажется. Может быть, он просто сидит там и отчаянно дрочит своему отражению в зеркале, а я нарисовал себе образ великого и могущественного Оза, потому что так его воспринимает Табби, хотя на самом деле Сёрен просто неуверенный в себе придурок, дергающий за рычаги и управляющий механизмами из-за занавеса.

Может быть, он — сплошной дым и зеркала, а она никогда не могла заглянуть за пределы экрана.

Чан указывает на свои часы, подписывает цифры два и ноль, а затем показывает большой палец вверх.

Я сжимаю плечо Табби.

Двадцать секунд. Заставь его говорить еще двадцать секунд, милая, а потом мы сможем надрать его самодовольную, психованную задницу.

— Ты помнишь, что я сказала тебе, когда мы виделись в последний раз? — спрашивает Табби.

Она выглядит измотанной. Даже этот короткий разговор дался ей нелегко.

Каково же ей было жить с ним целый год?

Я хочу надрать себе задницу за то, что сомневался в ней.

— Ты же знаешь, что да, — отвечает Сёрен.

— Значит, ты знаешь, что должно произойти дальше.

— Я знаю, что, по-твоему, должно произойти дальше. Но подумай: кем бы ты была без меня? Никем. Просто еще одним растраченным талантом в мире, усеянном трупами тех, кто мог бы стать кем-то, тех, кто почти стал, и тех, кто довольствовался вторым местом.

Чан постукивает по своим часам, показывает: десять.

— Но ты ни то, ни другое, — продолжает Сёрен, его голос становится мягче с каждым словом. — Правда, любимая? Ты уже не тот испуганный маленький ягненок, которого я спас много лет назад. Кто ты сейчас?

Голос Табби срывается, когда она отвечает.

— Чудовище Франкенштейна.

— Нет, любовь моя. Ты умеешь выживать. Ты охотница. Ты львица. И мы оба знаем, что львы делают лучше всего.

Чан поднимает правую руку. Все пять пальцев растопырены. Он сгибает палец, показывает четыре. Еще один палец, три. Затем два. Затем один.

Табби шепчет: — Они охотятся.

Чан трясет кулаком и поворачивается к О'Доулу. Ликуя, он одними губами произносит: «Мы поймали его!»

Дрожащим от напряжения голосом Сёрен говорит: — Да начнется охота.

И вот так просто связь обрывается, и он исчезает.