Порочное влечение

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРИ

Табби

Я прихожу в себя постепенно. Первое, что я чувствую, — это пульсирующая боль в голове. В моем черепе словно работает отбойный молоток, разбивая его на куски. Во рту пересохло, и я ощущаю привкус пепла. Содержимое моего желудка бурлит.

Где я?

Борясь с тошнотой, я не открываю глаз и несколько раз сглатываю. В голове туман. Мысли разбегаются. Я осторожно прикасаюсь к больному месту на шее, где игла проколола кожу. Какой бы наркотик ни был в шприце, который наемники Сёрена ввели мне в яремную вену, когда пришли за мной, он подействовал мгновенно. С тех пор я помню только обрывки ощущений, похожих на сон. В лицо дует холодный ветер. Приглушенный рев реактивных двигателей. Шепот мужских голосов. Запах воды, слегка отдающий серой, как тухлые яйца.

Я медленно поднимаю веки. Гравитация тянет их вниз. Я собираю силы и пытаюсь снова поднять их, и на этот раз мне удается держать их открытыми.

Я лежу на спине в изысканной кровати с балдахином. На каждой резной деревянной ножке красуется пышная белая шелковая кисточка. Подо мной расстелено белое атласное одеяло, а надо мной развевается прозрачная белая ткань, которая свисает по бокам и достает до пола.

Я полностью одета, за исключением моих босых ног. Мои часы Hello Kitty забрали, так что я понятия не имею, проспала ли я два часа или два дня.

Я опускаю голову на подушку и заставляю себя сосредоточиться, заставляю себя дышать, чтобы избавиться от пелены, застилающей мой разум.

Через несколько минут в голове немного проясняется, и мне удается сесть. Тошнота усиливается, в животе всё переворачивается от отвращения. Я сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, и в конце концов тошнота отступает. Когда я уже почти уверена, что смогу сидеть прямо и меня не вырвет, я свешиваю ноги с кровати, откидываю свисающую ткань от лица и осматриваюсь.

Комната имеет продолговатую форму и обставлена с изысканной роскошью, которая резко контрастирует с голыми каменными стенами и естественным каменным потолком. Кажется, что я нахожусь в пещере или в комнате, стилизованной под пещеру. Под ногами — толстый белый ковер. По обе стороны от кровати стоят две простые белые прикроватные тумбочки. Напротив — комод и шкаф, оба простые по стилю, но с легким блеском и отделкой, характерной для дорогой ручной работы. Слева от меня, у каменной стены, прислонено зеркало в полный рост. Справа — торшер, который является единственным источником света.

Здесь нет окон и только одна дверь — цельная стальная плита, высеченная в скале.

Я встаю, пошатываясь, как новорожденный жеребенок, и со слабым стоном снова падаю на кровать, закрыв глаза рукой, чтобы комната перестала кружиться.

Комнату наполняет тихий, призрачный смех. Он доносится отовсюду, со всех сторон, — бестелесный, в высшей степени довольный смешок, который волнами отражается от стен, прежде чем затихнуть в тишине.

Сёрен.

Он слушает меня. Наблюдает за мной. Конечно. Моя реакция на то, что я очнулась такой слабой и дезориентированной, была для него слишком приятной, чтобы он мог это пропустить.

Плечо пульсирует, но я могу свободно двигать рукой, и странный угол, под которым она была вывернута, исчез. Вывих, как я полагаю, был вправлен, пока я была погружена в наркотический сон.

Я сажусь на кровать и жду.

Чтобы отвлечься от посторонних мыслей, которые могут помешать мне выполнить поставленную задачу, — например, от мыслей о Конноре и о том, что он сейчас делает, — я начинаю перечислять в уме всех президентов США в алфавитном порядке по фамилиям.

Я подхожу к Тафту³⁶, когда стальная дверь тихо открывается и становится виден коридор за ней.

Держась за столб для опоры, я встаю. Это рискованное предприятие. Пол уходит из-под ног, стены качаются. Когда в голове наконец проясняется, я отпускаю столб и осторожно, как старуха с хрупкими костями, спускаюсь по крутой лестнице. На краю коридора я останавливаюсь и заглядываю внутрь. Там кромешная тьма, черная, как полночь на дне океана. Свет из комнаты проникает лишь на несколько футов вперед. Я чуть-чуть вижу пол, блестящий, как обсидиан, и больше ничего.

Приступ паники заставляет мой пульс участиться вдвое.

Ты зашла так далеко, Табби. Девять лет и ни малейшего намека на него, а теперь этот ублюдок у тебя на виду. Ты почти можешь дотронуться до него. Сейчас ты не должна колебаться.

Я беру себя в руки и выхожу в коридор. Панель тут же закрывается за моей спиной и меня окутывает темнота.

Я делаю один шаг вперед, и под моей ногой в полу с тихим электронным щелчком загораются синие огоньки. Я замираю и оглядываюсь. Передо мной туннель высотой около восьми футов и шириной около шести футов, который тянется вперед примерно на сто футов. Стены и потолок сделаны из того же голого камня, что и комната, в которой я очнулась. Единственный источник света — синие огоньки под моей левой ногой. Я осторожно делаю еще один шаг вперед, и под моей правой ногой появляется еще один такой же квадрат света.

— Чувствительные к нажатию светодиодные лампы, — восхищенно бормочу я. — Умно.

— Спасибо. — Чистый и культурный голос Сёрена доносится сквозь стены.

Взволнованная этим звуком, я замираю. Когда прихожу в себя достаточно, чтобы ответить, я говорю: — Дай угадаю. Здесь тоже есть скрытые камеры.

— Чтобы лучше видеть тебя, моя дорогая.

Смех в его голосе разжигает во мне искру гнева. Я выпрямляюсь во весь рост, расправляю плечи и поднимаю подбородок.

— Ты не большой злой волк из этой сказки, Сёрен. Ты маленькая сучка в красной накидке, которую собираются съесть на ужин.

Молчание. Затем с отвращением: — Ты же знаешь, как я не люблю ругаться.

— Да. Вот почему у меня выработалась такая стойкая привычка к этому. Я также помню, как сильно ты ненавидишь, когда над тобой насмехаются. Тебе также не понравилось, когда я ударила тебя ножом, не так ли?

— Какая бравада для женщины, вооруженной лишь злобным язычком.

Теперь его голос звучит жестко. Я разозлила его.

Хорошо. Когда Сёрен злится, он совершает ошибки.

Я осторожно продвигаюсь по туннелю. Светодиоды вспыхивают и гаснут у меня под ногами, пока я иду, оставляя за собой призрачный световой след.

— Меня не сопровождает вооруженная охрана? Это довольно опасная оплошность, Сёрен, учитывая, что в последний раз, когда мы виделись, я поклялась убить тебя. И я это сделаю, ты же знаешь.

— Посмотрим.

Его голос снова изменился. В нем слышится самодовольство, от которого мне становится не по себе, в его тоне сквозит тайна. Если у Сёрена есть тайна, это не сулит мне ничего хорошего.

В конце коридора я натыкаюсь на еще одну стальную дверь. На ней не видно никаких механизмов, ни ручки, ни клавиатуры, ни оптического сканера, которые могли бы ее открыть.

Поэтому я говорю: — Сезам, откройся.

— Мы переходим к сарказму, не так ли?

— По моему опыту, он может взломать практически всё, что угодно.

Сёрен усмехается.

— Скажи «пожалуйста».

Он растягивает слово, произнося его нараспев и делая акцент на втором слоге. ПОЖАААААЛУЙСТА.

Притворившись, что у меня от этого не встают дыбом волосы на руках, я говорю: — О, прошу прощения. Где мои манеры? Пожалуйста, ты, чертов ублюдок, сын голландской шлюхи.

Гробовое молчание. Затем тихо: — Десять ударов плетью за каждый раз, когда ты ругаешься, Табита. А если снова заговоришь о моей матери, я буду вынужден прибегнуть к клеймению.

Мой пульс учащается на несколько делений.

— Серьезно? А я-то думала, что ты никогда не причинишь мне вреда. По крайней мере, ты так обещал. Помнишь?

— Так как будто это было вчера. В тот момент у меня из груди торчал довольно большой нож. Нож, который ты, дорогая сестра…

— Сводная сестра.

— …воткнула в меня. Я обещал, что никогда не причиню тебе вреда и всегда буду присматривать за тобой, чтобы в случае опасности быть рядом. — Его голос теплеет. — Должен признать, это обещание я выполнил весьма эффектно.

— Постарайся не сломать руку, похлопывая себя по спине, — кисло говорю я.

— Но ты же знала, что я приду за тобой. Знала, не так ли?

Его голос эхом разносится вокруг меня, заполняя мои уши, мое тело, проникая в меня до мозга костей. Да, я знала, что он придет. Сёрен может быть преступником, убийцей и полным психопатом, но он человек слова.

— Однако это поднимает другой вопрос.

— Хммм?

— Взлом Bank of America? Это навредило мне.

Его смех снисходителен.

— Не будь смешной. Это было небольшое неудобство, которое в конце концов сделало тебя сильнее. Я оказал тебе услугу, Табита. Показал, какие неуклюжие бездари правят цирком.

Я огрызаюсь: — Это научило меня никому не доверять. Наряду со всем остальным, что ты сделал.

— Это величайший подарок, который я когда-либо мог тебе сделать. Доверие — удел детей и дураков. Мы ни те, ни другие.

С острой болью в груди, словно вонзают нож, я вспоминаю слова Коннора.

«Доверие лучше всего на свете».

Это воспоминание заставляет меня дико тосковать по нему. Но Коннора здесь нет, и я должна перестать думать о нем, иначе я не смогу сделать то, что нужно. Я не смогу сделать и шагу, если буду слишком долго думать о том, что, возможно, больше никогда его не увижу.

Сёрен говорит: — То, что у нас есть, сильнее доверия, Табита. Его невозможно разрушить. У нас есть кровь. Мы семья…

— Ты убил мою семью! — внезапно и громко говорю я, и эти слова неожиданно застревают у меня в горле. В голове наконец проясняется, и вместе с ясностью приходит ярость. Но я должна контролировать ее, иначе потеряю самообладание. А когда дело касается Сёрена, потерять самообладание — значит потерять всё.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю, повторяю снова и снова, не обращая внимания на дрожь в руках.

— Я освободил тебя, — говорит он мягко, как будто, убив всех, кого я любила, Сёрен оказал мне огромную услугу.

Мои руки перестают дрожать и сжимаются в кулаки.

— Не могу с этим согласиться. Ты же знаешь, почему я здесь.

— Ты здесь, чтобы убить меня, — как ни в чем не бывало отвечает его бестелесный голос. — Или, по крайней мере, ты думаешь, что ты здесь именно поэтому. Но как ты оправдаешь это перед самой собой? У тебя на руках будет кровь. Разве моя смерть не сделает тебя такой же, как я?

— Я совсем не похожа на тебя.

Сёрен вздыхает.

— Меня утомляет твое упорное отрицание. Ты такая же, как я, Табита. Если бы ты только приняла свою истинную природу…

Внезапно мое терпение лопается, и я кричу.

— Открой эту гребаную дверь!

— Ну-ну, — слегка ворчит он. — Это еще десять ударов плетью.

— Я не боюсь твоих угроз, Сёрен! Я говорила тебе девять лет назад, что в конце концов закончу то, что начала, независимо от того, как долго ты пытался скрываться! Ты бешеная собака, которую нужно усыпить! Ты можешь выпороть меня тысячу раз, и я все равно найду способ убить тебя!

Снова этот самодовольный, вкрадчивый смех, разжигающий мою ярость.

— О, дорогая сестра. Я никогда не говорил, что речь идет о том, чтобы выпороть тебя.

Стальная дверь бесшумно открывается. То, что я вижу по ту сторону, заставляет меня ахнуть от шока.

— Нет, — шепчу я, слишком поздно понимая, что он имеет в виду.