Поручик Романов

Глава 22

Глава двадцать вторая

Перебрались через мост, въехали в поселок — везде царила непривычная суета: проводили в порядок порванные юрты для солдат (в них попали два снаряда), чинили оборванную телеграфную линию, ставили на место упавшие от взрывов столбы… Госпиталь, к счастью, не пострадал, но Романов не стал в него даже заглядывать — ясно же, что сейчас подполковнику Арефьеву будет не до него, поступило очень много раненых, в том числе — и очень тяжелых. Их на брезентовых носилках втаскивали в госпиталь и укладывали прямо на полу в коридорах: все палаты, в том числе — и офицерские, были плотно забиты.

Подполковник Арефьев проводил очередную операцию, уже бог знает какую по счету, ему ассистировал модой фельдшер, еще два медбрата делали перевязки и помогали легкораненым. Рядовые, прикрепленные к госпиталю, устанавливали во дворе, под матерчатым навесом новые койки, чтобы было где разместить всех поступивших. Дима на ходу перехватил одного из служивых, спросил, как там Семен Замойский. Оказалось, что операцию уже сделали, снарядный осколок из бока успешно извлекли, а сейчас штабс-ротмистр находится в палате и отдыхает. Он потерял много крови, но, в принципе, ничего смертельно опасного уже нет. Ему, можно сказать, крупно повезло: осколок не задел жизненно важных органов, по сути, сломал лишь пару ребер и застрял между ними. Можно надеяться, что через месяц-другой он снова сможет воевать. Плечо тоже опасений не вызывало — рана уже затягивалась.

Романов кивнул (относительно хорошие новости) и направился, наконец, к Вакулевскому. У штаба, помимо «Балтийца», стоял еще один автомобиль — низенький, широкий, с открытым верхом. Тоже весь в грязи и пыли — видно, что прибыл издалека.

— О, новый «Сайгак»! — восхищенно протянул Прохор.

Как оказалось, это была последняя разработка отечественных автозаводчиков — специальная полевая модель для труднопроходимых мест, своего рода наш ответ популярному североамериканскому джипу «виллис». База у него — же самая, что и у «Балтийца», только ведущие — уже не два, а все четыре колеса, что позволяло автомобилю проходить там, где другие легковые машины точно бы застряли. Усиленная трансмиссия, отличные тормоза и высокий клиренс давали «Сайгаку» значительные преимущества при преодолении крутых склонов, спусков и подъемов, а также лесных, горных, каменистых и прочих участков дорог (он мог проехать, по идее, вообще где угодно), а также позволяли форсировать неглубокие водные преграды.

Автомобиль был значительно легче и устойчивей «Балтийца», а по шоссе развивал весьма приличную скорость — до ста тридцати верст в час (отсюда — и его название) В общем, идеальная машина для армии, особенно в таких условиях, как сейчас — жара, песок и солончаки. Открытый четырехместный кузов (где кроме людей могло поместиться еще много чего полезного — оружие, боеприпасы, всякое такое прочее…), сильный, надежный двигатель делали его не просто полезным, а буквально незаменимым в военное время. «Сайгаки» только что стали поступать в продажу, и первые партии, по распоряжению государя-императора, закупили специально для армии.

На «Сайгаке» прибыл адъютант графа Бобрянского капитан Матвей Колычев. Генерал-майор послал его, чтобы выяснить, как обстоят дела у полковника Вакулевкого. Бронетанковая бригада графа вырвалась, наконец-то, из гигантского железнодорожного затора, образовавшегося возле Иркутска, и теперь на всех парах неслась на помощь своему передовому отряду. Еще пара дней — и они доберутся до станции Борьзя, далее последуют выгрузка и ускоренный марш к Хамардабу (это еще шесть-семь дней). По сопкам и тайге, голой степи и солончакам, повторяя тот путь, который проделал в свое время сам полковник.

Но перед этим нужно было выяснить, как идут дела в зоне конфликта — сведения, которые полковник Вакулевский регулярно передавал в Петербург (именно их отвозил на станцию Борьзя подпоручик Алексей Матвеев), не всегда удовлетворяли высокое начальство (как армейское, так и правительственное), кое-кому они казались недостаточно точными и глубокими. В кабинете министров России, например, полагали, что конфликт постепенно угасает, переходит в стабильную форму, что ее «горячий» этап уже, слава богу, миновал, значит, пора начинать дипломатические игры, однако в Военном министерстве и Генеральном штабе с этим категорически не соглашались — генералам очень хотелось еще повоевать и показать всему миру, что русская армия по-прежнему грозная, могучая и боеспособная. Несмотря на и вопреки всему.

Их по-своему поддерживал государь-император: Михаил Михайлович был крайне недоволен тем, что коварное и ничем не спровоцированное японское вторжение все еще остается без должного ответа, что наглые самураи чувствовали себя на чужой земле, как у себя дома, и, надо думать, по-прежнему мечтают получить то, за чем явились в Монголию. То есть, проще говоря, они не просто хотят захватить чужую территорию (да черт бы с ней, не жалко!), но, похоже, затеяли некую коварную проверку нас самих — смотрят, крепка ли армия России, по-настоящему ли она грозна и сильна, нельзя ли будет у нас что-нибудь урвать? Что-то более значительное и серьезное, чем небольшой кусок бесплодной степи…

И тут никой дипломатии быть не может — надо дать наглецам по рукам, заставить позорно бежать, умолять о пощаде. И только после этого, после полного разгрома вторгшегося противника можно будет говорить о каком-то мире. Разумеется, потребовав с самураев весомые контрибуции и репарации как для самой Российской империи, так и для союзного с ней монгольского государства. Пусть барону Унгерну тоже что-нибудь достанется! Сыны микадо, несомненно, должны заплатить (причем очень дорого) за свою позорную авантюру.

Генерал-майор Бобрянский всячески поддерживал Михаила Михайловича и тоже хотел побыстрее посчитаться с коварным неприятелем. Но из-за неразберихи, возникшей на Транссибе, он все никак не мог добраться до места событий. От него требовали активных военных действий, а он был вынужден ругаться с железнодорожным начальством и чуть ли не силой выбивать паровозы для своих составов. Но вот эшелоны, наконец, вышли, как это принято говорить, на оперативный простор, встали на свободный путь, и теперь уже ничто не могло их остановить. Но до Хамардаба, где происходили основные военные действия, было все-таки еще прилично, составы могли прибыть на место только через семь-восемь дней (и это если ничего не случится и не произойдет!), а информация о положении российских войск требовалась немедленно, прямо вот сейчас.

Поэтому генерал-майор и отправил Колычева в своего рода инспекционную поездку — пусть всё посмотрит, выяснит, а затем лично доложит. Своему адъютанту граф доверял полностью — тот служил у него уже достаточно давно и был абсолютно надежным человеком. Матвей приходился Бобрянскому двоюродным племенником, и граф знал его буквально с детства: сначала — смышленым, умным, любознательным мальчиком, потом — образцовым юнкером в военном училище, после этого — уже молодым, старательным офицером. Генерал-майор взял его в свою бригаду и стал постепенно продвигать по службе. Он верил в смекалку и наблюдательность (а также честность и прямоту) своего протеже (такой не подведет!), в его знание людей и умение объективно оценивать любые обстоятельства. И прямо, без утайки и прикрас докладывать о них. Вот и направил Матвея к Вакулевскому — нужно, чтобы картина была максимально ясной и полной.

В Иркутске Бобрянскому удалось договориться с авиаторами, они погрузили капитана, трех его подчиненных, а также личный «Сайгак» графа (отдал, чтобы быстрее и легче было добраться до места) в тяжелый транспортный «НК» («Никита Кожемяка» — тот же самый «Святогор», только переделанный для доставки особых грузов) и отправили на небольшой военный аэродром на самой границе с Монголией, где базировалась новая российская авиачасть: два звена средних бомберов-пикеровщиков («Орланов» и «Горынычей»), несколько мощных «Святогоров», а также с десяток легких, юрких истребителей С-101 («Стрижи»). Обещали при случае подкинуть еще пяток «Соколов» (С-112), но пока особой необходимости в этом не видели — японских самолетов в небе нет, зачем светить наши новейшие машины?