Поручик Романов

Глава 4

Глава четвертая

Дмитрий открыл глаза и сразу понял, что находится в госпитале: этот запах ни с чем не спутаешь. Противно пахло каким-то лекарствами, мочой, а еще — кровью, болью и нечеловеческими страданиями. Он лежал на железной кровати в маленькой палате — белые крашеные стены, окно, входящее, по всей видимости, на улицу (снаружи доносились чьи-то громкие, веселые голоса), напротив — еще одна кровать, сейчас пока пустая. Смятое одеяло говорило о том, что ее хозяин только что куда-то вышел. Возможно, на перевязку.

Дмитрий прислушался к себе: сильно болела голова, к горлу подкатывалась легкая тошнота — явные признаки контузии. Что, впрочем, было неудивительно — после того, как в его танк попала немецкая болванка… Но есть ли более серьезные раны? Он скинул одеяло и осмотрел тело: все вроде бы в порядке, руки-ноги на месте, а бинтовая повязка — только на голове. Значит, он, можно сказать, еще легко отделался, только контузия. Как говорится, не смертельно: вот сейчас полежит немного, придет в себя, а потом выпишется — и снова на фронт. Там, на западных рубежах, под Луцком и Ровно, идут сейчас жаркие бои, гитлеровцы прут вперед, захватывая все новые и новые советские города и поселки, его друзья и товарищи — гибнут, пытаясь остановить этот блицкриг… Значит, его место — там, среди своих.

За окном раздались звуки песни: кто-то довольно умело тренькал на балалайке и пел приятным, чуть хриплым голосом. Дмитрий прислушался: «За рекой Ляохе загорались огни, грозно пушки в ночи грохотали, сотни храбрых орлов из казачьих полков на Инкоу в набег поскакали…» «Странно, — подумал Романов, — вроде б слова у этой песни теперь совсем другие».

Он хорошо знал эту песню: «Сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля поскакала…» Хотя и тот старый, дореволюционный вариант тоже был ему знаком: дед, Василий Семенович Романов, в Русско-японскую находился под Мукденом, сражался с самураями (за что был награжден медалью, которой чрезвычайно гордился), и, помимо чужой пули в ноге, привез с Дальнего Востока еще и эту песню. По праздникам, после нескольких рюмок водки он с удовольствием затягивал: «Пробиралися ночью и днем казаки, одолели и горы, и степи, вдруг в дали у реки засверкали штыки, это были японские цепи». Поэтому слова про урядника, чье удалецкое сердце было пробито, тоже показались Дмитрию вполне в данном случае уместными и правильными. Хотя в новом, советском варианте, как он помнил, это сердце было уже комсомольское. И последний куплет никакого особого удивления у него не вызвал: «За рекой Ляохе угасали огни, там Инкоу в ночи догорало, из набега назадвозвратился отряд, только в нём казаков было мало…»

В это время дверь в палату открылась и вошел высокий, усатый, коротко стриженый мужчина. По возрасту — примерно тридцати — тридцати пяти лет, судя по выправке и умею держаться — явно военный. Одет незнакомец был в серый больничный халат, левое плечо — перевязано. От него сильно пахло табаком — видимо, ходил курить. Мужчина присел на свободную постель (здравствуй, сосед!), посмотрел на Дмитрия светло-серыми глазами и приветливо произнес:

— Очнулся, Митя? Ну и хорошо. Сейчас позову врача.

Митя? Да, так его иногда звали дома (главным образом — бабка с дедом), но в школе он всегда просил называть себя только Дмитрием, Димой. А в училище к нему обращались в основном по фамилии — курсант Романов. Затем он стал лейтенантом Романовым… Между тем незнакомец скоро вернулся, с ним пришел доктор — крупный, представительный, со старомодном пенсне на мясистом носу. Его белоснежный халат был распахнут, и Дима разглядел на петличках кителя две полоски и три звездочки треугольником. И еще — знакомую всем медицинскую эмблему — змея, обвивающая чашу. Значит, сделал он вывод, это военврач.

— Вот, господин подполковник, наконец-то очнулся! — радостно произнес сосед по палате. — Слава богу!

«Господин подполковник»? «Слава богу»? Что-то тут не так… Дмитрий закрыл глаза — лучше пока ничего не говорить, посмотрим, что будет.

— Позвольте представиться, — обратился к нему военврач, — подполковник Владимир Иванович Арефьев, начальник военного госпиталя. Как вы себя чувствуете, выше высочество?

«Ваше высочество»? Еще лучше! Дима слегка застонал: пусть думают, что он еще не совсем пришел в себя — пока ситуация не прояснится…

— Разрешите, я вас осмотрю? — попросил Арефьев.

Дмитрий слабо кивнул. Врач довольно бесцеремонно ощупал его голову, посветил маленьким электрическим фонариком в глаза, заставил встать и сделать несколько маленьких шажков по палате (сосед в это время поддерживал его под руку — Диму слегка пошатывало), после чего удовлетворенно произнес:

— Ну, что же, прогноз у вас¸ ваше высочество, очень даже неплохой: контузия должна пройти через несколько дней, других серьезных повреждений, кроме нее, я не вижу. Будут ли у вас, ваше высочество, какие-то пожелания или же вопросы?

Дмитрий кивнул:

— Будут. Во-первых, где я?

— В Хамардабе, в госпитале, — ответил Арефьев. — Я, соответственно, его начальник. Вас доставили сюда два дня назад без сознания, а очнулись вы только сейчас. Что, впрочем, было вполне ожидаемо — учитывая тяжесть контузии. Вы, ваше высочество, помните, что произошло?

Дмитрий подумал и ответил

— Был бой, мой танк попал под выстрел. Сначала — взрыв, потом — полная темнота. И ничего больше.

Пусть будет правда — по крайней мере, это соответствовало его состоянию.

— Не под выстрел, — произнес сосед по палате, — а ты нарвался на японского смертника, камикадзе. Эти гады отлично умеют маскироваться, прячутся в траве и земляных щелях, ни за что не заметишь, а потом, во время атаки, кидаются под наши гусеницы с мешком взрывчатки на поясе и гранатой в руке. Вот под твоего «Добрыню» один такой и кинулся. Взрывом половину твоей машины разворотило, тебя самого с трудом вытащили и доставили сюда. Ты почти двое суток был без сознания… Слава богу, что все обошлось, очнулся!

— Экипаж? — спросил Дмитрий.

— Какое там! — махнул рукой сосед, — и башенного стрелка твоего, и мехвода — сразу же насмерть. Ты сам просто чудом уцелел! Меня кстати, тоже ранило: подорвался на соседней «живой мине», какая-то железка в плечо угодила. Вот нас сюда вместе с тобой и определили. К счастью, у меня в экипаже все целы остались, хотя и оглушило их знатно. Но обе машины, что моя, что твоя, теперь в труху, одни только выгоревшие корпуса остались. Так что мы с тобой, Митя, сейчас временно «безлошадные».

— Какое сегодня число? — спросил Дмитрий.

— Двадцать пятое мая, — ответил Арефьев.

— Как двадцать пятое мая? — удивился Романов. — Было же двадцать четвертое июня. Я точно помню.

Военврач и сосед по палате тревожно переглянулись:

— Сегодня двадцать пятое мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года, — четко произнес подполковник Арефьев.

Дмитрий почувствовал, будто внутри что-то оборвалось. Переспросил внезапно охрипшим голосом:

— Тридцать седьмого года? Вы что, шутите? Я же танковое училище в сороковом закончил, всего год назад! И, кстати, почему вы обращаетесь ко мне «ваше высочество»?

Подполковник Арефьев со все нарастающим беспокойством смотрел на него. Потом пожевал толстыми губами и сказал:

— Наверное, контузия оказалась более тяжелой, чем мы изначально предполагали. Вам, ваше высочество, нужно еще полежать. Я сообщу полковнику Вакулевскому, что вы нуждаетесь в дополнительном лечении.

— Какому еще Вакулевскому? — удивился Дмитрий. — Не помню такого.

Подполковник помолчал, подошел ближе, заглянул в глаза:

— Скажите, ваше высочество, вы помните, как вас зовут?

— Конечно! — обиделся Дима. — Дмитрий Михайлович Романов.

Арефьев кивнул: хорошо. Потом спросил еще:

— А как зовут ваших командиров? Ротного, батальонного, полка?

Дима отрыл уже рот, чтобы ответить, но затем подумал и отрицательно покачал головой. Лучше пока не говорить ничего, надо послушать, что скажут ему. Эта ситуация нравилась ему все меньше и меньше.

— Так, понятно, — медленно протянул Арефьев, — временная амнезия. При взрывных травмах это обычное явление, вполне объяснимое, но, как правило, довольно неприятное. К счастью, память у пациентов чаше всего полностью восстанавливается, нужно лишь время. В общем, покой и еще раз покой. Я отдам соответствующее распоряжение.

С этими словами он коротко кивнул и вышел из палаты. Дмитрий остался лежать на кровати. К нему подошел сосед.

— Извините, ваше высочество, раз уж вы ничего не помните… Разрешите тоже представиться: Семен Федорович Замойский, штабс-ротмистр, командир бронетанковой группы, где вы изволите служить.

— Кем служить? — вяло произнес Дмитрий.

— Командиром первого взвода, — чуть пожал плечами Замойский.

— Послушай, Семен, — повернулся к нему Дмитрий, — давай уж на «ты»! И мне так будет удобнее, и тебе. Тем более что мы раньше, похоже, только так и общались. Я действительно почти ничего не помню, поэтому будь добр, расскажи мне подробно, кто я такой, где служу и что сейчас вообще происходит.

Замойский внимательно посмотрел на него, потом взял стул, сел рядом с кроватью и стал рассказывать:

— Вы… то есть ты… в общем, тебя зовут Дмитрий Михайлович Романов, но обычно ты просишь называть себя Митей. Разумеется, это относится только к близким друзьям и родственникам.

— Хорошо, кивнул Дмитрий, — а кто мои родственники? Например, кто родители? И почему я — ваше высочество?

— Так ты же самое настоящее высочество и есть! — усмехнулся Замойский. — Младший сын нашего государя-императора, Михаила Михайловича Романова, Божьей милостью Михаила Третьего (дай бог ему сил и здоровья!). Поручик, командуешь первым взводом в моей танковой роте. И мы уже две недели вроде как воюем с Японией…