Поручик Романов

Глава 26

Глава двадцать шестая

Правда, у машины имелся один очень серьезный недостаток — слабая трансмиссия, которая требовала особого внимания и ухода, из-за нее «Владимиры» нередко выходили из строя, надо было за этим тщательно следить. И еще проблема: из-за большого веса КВ очень не любили рыхлую и песчаную почву, могли в ней увязнуть, а здесь, в Монголии, как раз и была в основном такая… Однако идеальной техники, как известно, не бывает, у каждого механизма есть какие-то свои недостатки, недоработки, надо только знать их и вовремя исправлять.

В конце концов, у японцев с танками и броневиками дело обстояло вообще плохо — их бронетехника против нашей совсем не тянула. И двигатели были слабее, и броня намного хуже, да и орудия меньшие по калибру… Не говоря уже о том, что экипажи хуже обучены и не привыкли к танковому бою. Так что грех было жаловаться.

Вечером новые подчиненные Романова окончательно перебрались в танковый лагерь, поставили свои палатки, притащили вещи. Дмитрий лично пообщался с каждым — хотел узнать получше. Им же вместе воевать, вместе бить врага, надо знать, на кого можно положиться, а за кем следует еще понаблюдать. Так поступают все умные, грамотные командиры, внимательно знакомятся с личным составом.

Особенно долго он говорил с очередными тремя корнетами¸ командирами КВ. Биографии у всех были, что называется, под копирку: кадетский корпус, танковое училище (Казанское, Воронежское или Харьковское) и год службы в механизированной бригаде генерал-майора Бобрянского. Каждый считался лучшим на своем курсе («У нас бы сказали — отличник боевой и политической», — подумал Романов), все были просто счастливы, что попали к «бобрам», в одну из лучших бронетанковых частей России.

Конечно, Кавалергардский бронетанковый полк в Петербурге ситался еще престижней, но попасть туда для простого офицера было практически нереально — отбор строже, чем в личную охрану самого государя-императора. Тут имело значение все: и родословная кандидата (близость к царской фамилии, титул, древность и значимость рода), и прошлое ближайших родственников (как вели себя во время революционных событий и Гражданской войны, кого поддерживали, против кого воевали), и нынешнее положение семьи (занимаемые должности, финансовые возможности, капитал, связи), и собственные личные качества молодого офицера, и уровень его подготовки (особенно военной), и отзывы знакомых, близких и даже дальних… Пройти через такое мелкое сито получалось лишь у одного из ста человек.

Естественно, членов правящей царской фамилии эти правила не касались: сыновья императора и другие его близкие родственники поступали служить в те или иные полки лишь по личному распоряжению государя (именно это и произошло с Николаем, Георгием и Митей). И он же, Михаил Михайлович, лично следил за их карьерным продвижением и переводами на новое место.

…И теперь молодым танкистам предстояло испытать на своей шкуре, что такое настоящая война. Разумеется, Дима предпочел бы иметь у себя в роте более опытных подчиненных, но чего нет — того нет. Зато «Владимиры» были новенькими, недавно с завода, что позволяло надеяться, что они не подведут в бою (если, опять же, не обнаружится проблем с трансмиссией).

На следующий день пришло новое тревожное известие: монголы и казацкие дозоры обнаружили японскую переправу. К полковнику Ямагата подошел очередной резерв, причем — весьма значительный (не менее полка пехоты, инженерно-понтонный батальон и дивизион противотанковых 37-мм пушек), и он решил, не откладывая дела в долгий ящик, взять реванш. Ямагата, разумеется, знал о бронетанковой бригаде Бобрянского, спешащей на помощь Вакулевскому (у японцев тоже есть свои агенты!), но она должна была появиться на театре военных действий лишь через неделю, не раньше. Этого срока вполне достаточно, как решил полковник, чтобы отыграться за все неудачи.

Смысл его нового плана был такой: навести через Халкин-Гол понтонную переправу (гораздо севернее русского плацдарма), перекинуть на противоположный берег реки свежие силы и, двигаясь вдоль течения на юг, неожиданно напасть на поселок Хамарбад, зайдя русским во фланг и тыл.

Замысел был гораздо грандиознее и масштабнее, чем предыдущий: предполагалось разгромить не пару батальонов на плацдарме, а основные силы противника, захватить поселок Хамарбад, вытеснить русских в голую степь (пусть умирают от жары и жажды), разрушить мост и окружить-таки батальоны а на плацдарме. Взять их в кольцо, но уже совершенно по-новому — с противоположного берега, а потом за два-три дня добить из своей артиллерии. Заодно — захватить немалые трофеи, русские танки и артиллерию. А потом подготовиться к встрече бронетанковой бригады генерал-майора Бобрянского.

Ямагата считал (и не без основания), что пешие, конные и моторизованные колонны далеко растянутся по степи, люди устанут, вымотаются до предела после тяжелого шестидневного марша (пыль, жара, нехватка воды), и тогда у него появится шанс нанести по ним неожиданный встречный удар, разгромить по частям. Или хотя бы заставить Бобрянского повернуть обратно к своим границам. Если замысел удастся, то это будет по-настоящему значимая победа, которая, несомненно, полностью компенсирует его обидное поражение. И вместо позора полковника будет ждать слава. Как говорится, гип-гип ура!

Нанести сокрушительное поражение самому графу Бобрянскому, заставить его знаменитых «бобров» спасаться бегством — это ли не мечта любого японского полководца? Такое не забывается никогда, с таким входят в саму историю… Полковник же Ямагата был, как и все военные, человеком честолюбивым и мечтал, само собой, стать генералом.

Кстати, когда он думал о невыносимо трудных условиях, с которыми придется столкнуться русской бригаде во время марша, то был совсем недалек от истины. Во- первых, уже установилась страшная жара, и степь из серо-бурой сделалась совсем бурой — трава выгорела почти полностью, стало больше солончаков и длинных полос желтого, сыпучего песка… Солнце теперь, казалось, вообще не заходило за горизонт, висело в небе по восемнадцать часов кряду, но и короткие июньские ночи не приносили облегчения — было душно, и сильно донимали невесть откуда взявшиеся комары. Днем же жарило так, что металлическая броня танков и броневиков накалялась буквально до предела, на ней можно было спокойно готовить яичницу. Голыми рукам уже не прикоснуться, нужно надевать кожаные перчатки…

Машины шли с открытыми люками — иначе экипажи просто погибли бы от жары и духоты, но в лицо постоянно летела серая, мелкая, въедливая пыль, что тоже доставляло немало неудобств. И еще песок — он был, кажется, везде и повсюду: на одежде, внутри «Добрынь», «Муромцев» и «Владимиров», скрипел на зубах, противно забивал нос и горло. Люди дышали тяжело, с хрипом, надрывно, беспрерывно кашляли…

Экипажи начали снимать шлемы (из-под них постоянно тек соленый пот, разъедал глаза), но генерал Бобрянский строго-настрого запретил делать это — после того, как произошло несколько солнечных ударов. Люди теряли сознание, могли даже умереть. Бронетехника шла по рыхлой песчаной почве с огромным напряжением: моторы перегревались, гусеницы вязли (особенно у тяжелых «Владимиров»), от брони на экипажи веяло раскаленным, как из печи, воздухом…