Поручик Романов

Глава 33

Глава тридцать третья

Дима испытывал какой-то необыкновенный, небывалый подъем, совершенно особенное чувство — сродни тому, которое бывает у опытных, бывалых воинов в самый разгар кровавой схватки. Как сказал великий русский поэт Пушкин, «есть упоение в бою и бездны мрачной на краю». Точно такое же чувство, наверное, испытывали и древние викинги, когда бросались в свой последний бой, четко понимая, что впереди их ждет только смерть… Каждый из них хотел не просто умереть с мечом в руках и оказаться в небесной Вальхалле, но и захватить с собой как можно больше чужих воинов…

По поверьям викингов, чем больше душ убитых врагов будет сопровождать тебя в последний путь, тем торжественней и почетней окажется встреча в Вальхалле. Где тебя давно ждут друзья и братья, где гремит вечный пир, и где прекрасные и воинственные валькирии, дочери Одина, поднесут тебе чашу с хмельным медом…

Дима решил: если что, он захватит с собой на тот свет как можно больше японских солдат и офицеров. Разумеется, он не верил ни в рай, ни в ад, ни в Вальхаллу, но твердо был убежден: для настоящего воина нет ничего почетней, чем умереть за свою страну. Как бы она в данный момент ни называлась, и кто бы ни был ее правителем. Офицер дает клятву Родине, а не ее властям, и умирает он за нее же…

Дмитрий все сильнее давил на педаль газа и упрямо вел машину к переправе, слева и справа от него летели казаки с шашками наголо, догоняли и рубили японских солдат — тех, кто не успевал спастись бегством. Из всех танков «Добрыня» остался один: машина Олежко повернула назад, головной «Владимир» полностью сгорел, два других, уходя от засады камикадзе, свернули с курса и находились где-то далеко позади. Им пришлось сделать изрядный крюк, чтобы обойти опасное место, и догнать вырвавшуюся вперед машину Романова они уже не могли. Единственное, что сделали — остановились и начали обстреливать переправу из орудий, разгоняя последних ее защитников.

Дима вел танк почти вслепую — пыль и грязь окончательно залепили триплекс, да еще сильно мешал пот, стекающий из-под шлема прямо на глаза. Как и кровь: он действительно сильно приложился о броню, основательно рассек бровь. «Нет, так дело не пойдет, — решил Романов, — не видно ни черта, того и гляди, заедешь в реку…» И приоткрыл на две ладони верхнюю створку люка. Опасно, конечно, можно словить пулю или осколок снаряда, но как иначе? Не вслепую же воевать! Обзор получился гораздо лучше, к тому же свежий воздух охладил лицо, дышать стало намного легче.

Дима вытер рукавом комбеза грязное, потное лицо (попутно размазав по нему стекающую кровь) и немного сбавил скорость, а затем вообще остановился: нужно осмотреться, понять, куда двигаться. Чуть высунулся, огляделся: перед ним лежал плоский, покатый берег реки Халкин-гол, усеянный телами убитых японцев, тут и там валялось брошенное оружие. Да, прилично самураев мы уж наколотили… Между телами стояли разбитые, поломанные двуколки, груженные какими-то мешками, коробками и ящиками с винтовочными патронами.

Возле моста вставали высокие огненно-черные земляные и бело-пенные водяные фонтаны — это КВ пытались накрыть понтоны фугасами. Но пока попасть у них не получалось — снаряды в основном ложились в реку. Дима открыл створку люка еще пошире, высунулся наполовину, взглянул направо, потом налево: бой на этой стороне реки, по сути, уже закончился, последние защитники переправы спешно отступали — вернее, в панике, без оглядки улепетывали в тыл. Их преследовали монгольские конники — рубили на полном скаку саблями и добивали.

К танку на взмыленной лошади подлетел есаул Евдокименко:

— Ну что, Дмитрий Михалыч, к реке? Будем взрывать понтоны?

— Лучше, Захар Прокопыч, сразу через мост, — предложил Димитрий, — давай прямо на ту сторону. Ударим по япошкам с тыла, поможем нашим. А то они, похоже, совсем там закопались…

На противоположном берегу шел напряженный, жаркий бой: гулко и часто рявкали пушки, захлебывались очередями пулеметы, слышались дружные винтовочные залпы, но никакого движения или отхода неприятеля не было. Броневой группе Горадзе, похоже, не удалось потеснить японцев, не говоря уже о том, чтобы прорвать оборону. Пехотные батальоны полковника Ямагата держались уверено, твердо, успешно отбивая атаки бронемобилей и яростные наскоки казачьей и монгольской кавалерии.

— Ладно, на ту сторону — так на ту сторону, — согласился Евдокименко и снова унесся к своим.

Дмитрий взялся за рычаги управления, надавил на педаль газа и направил своего раненного «Добрыню» к мосту. Понтоны, по идее, должные были выдержать — это же не средний «Илья Муромец» и не тяжелый «Князь Владимир», более легкая машина. Однако существовала другая опасность: если ему не удастся держать танк строго по центру понтонов, она может сползти на край и свалиться в воду. И тогда «Добрыня» погибнет. И он вместе с ним…

Но на помощь опять пришел Евдокименко — погнал своих ребят вперед, чтобы очистить понтоны от мертвых тел и разбитых повозок. Казаки на полном скаку вылетели на переправу и понеслись к левому берегу, за ними побежали спешившиеся кавалеристы, освобождая путь для танка. Деревянные двуколки, тела людей и лошадей они скидывали прямо в Халкин-гол, и река тут же уносила их вниз по течению, Кто-то из раненых солдат на мгновенье приходил в себя, барахтался, пытался даже плыть, но ледяная вода быстро делала свое дело — он вскоре захлебывался и тонул.

Вслед за казаками на переправу вполз и «Добрыня»: понтоны опасно заскрипели, просели, но, как и предполагал Романов, все-таки выдержали. Экипажи «Владимиров, к счастью, заметили переползающий через мост танк и прекратили обстрел, а то было бы крайне обидно угодить под свой, дружественный огонь и пойти ко дну. Дима очень медленно, осторожно повел стальную машину по переправе, старался держаться строго посередине. Один из казаков, соскочив с коня, побежал перед ним, показывая правильную дорогу. Несколько напряженных и очень опасных минут — и вот, наконец, 'Добрыня» достиг противоположного берега.

Ребята Евдокименко уже захватили небольшой плацдарм за понтонами и теперь расширяли его, отбрасывая неприятеля все дальше и дальше. Тут и там дело доходило до рукопашной, и сыны микадо, очень не любившие встречаться лицом к лицу с казаками (а тем более — с их штыками и шашками) постепенно отступали, пятились к своим.

Дима закончил переправу и вывел танк на небольшой холмик за рекой, остановился на короткое время, чтобы оценить обстановку. Он оказался в самом тылу японских позиций: слева в небольшой лощинке стояли несколько уже пустых грузовиков, там же было и несколько двуколок с боеприпасами, возле которых суетились японские солдаты. За шумом боя (артиллерийская пальба, частые взрывы, пулеметные и винтовочные выстрелы) они не услышали звука приближающего танка (или приняли его за шум очередного грузовика), а потому не проявили никакого беспокойства — все так же трудолюбиво, слажено, как муравьи, таскали и складывали в штабеля тяжелые ящики со снарядами и патронами.

С правой стороны от Димы начинались длинные окопы и транши, связанные между собой узкими, извилистыми ходами сообщений, виднелись многочисленные огневые точки и блиндажи — за три дня японцы успели основательно окопаться, зарылись в землю, что называется, по самые макушки и серьезно укрепились. Они ждали нашей атаки на свой плацдарм и хорошо к ней подготовились. «Вот здесь мы по вам и вдарим, — решил Романов, — но сначала нужно уничтожить технику. И еще — погромче пошуметь, нагнать на самураев страху…» И Дмитрий повернул машину налево — в лощинку.

Пехотинцы, таскавшие снарядные ящики, так были заняты своей работой, что заметили приближающийся российский танк в самый последний момент — когда тот уже подлетел к ним. Закричали, засуетились, замахали руками, бросились врассыпную… Романов повел «Добрыню» прямо на грузовики — протаранил один, задел боком и опрокинул второй, наехал на третий… Заодно раздавил и пару-тройку пустых двуколок — тоже полезно для дела. Солдаты открыли по нему беспорядочную винтовочную пальбу, пули гулко, противно защелкали по броне. Под японский огонь попали свои же грузовики, из пробитых бензобаков скоро потекло горючее, потом оно вспыхнуло, по сухой траве и бурой земле побежали тонкие огненные ручейки. «Пора убираться, — подумал Дима, — вот-вот загорятся ящики со снарядами, и тогда рванет так, что мало никому не покажется».