Поручик Романов

Глава 29

Часть третья

«И летели наземь самураи…»

Глава двадцать девятая

Рассвет в степи не похож ни на какой другой, думал Дмитрий, он не такой, как в лесу или, скажем, на море. Сначала небо на горизонте из совершенно черного делается фиолетовым, затем чуть светлеет, синеет, потом становится голубым, и вот, наконец, на самом горизонте, где оно, кажется, полностью сливается с темной землей, появляется узкий краешек красного диска. И тут же облака на небе делаются из ватно-белых розовыми, а степь заливается красным светом… Огненно-желтый диск начинает медленно выплывать из-за барханов и занимает свое привычное место в вышине. А через короткое время становится из желтого совершенно белым — буквально раскаленным добела, и от его безжалостных, обжигающих лучей уже нигде не укрыться.

«Но мы не будем ждать, когда жара станет невыносимой, — решил Романов, — нужно закончить операцию до полудня». В самом деле: чем быстрее мы всё сделаем, тем скорее отойдем в свою лощину и спрячем танки в той слабой тени, которую еще можно найти. Да и сами укроемся в палатках — хоть какое-то спасение от жары и жгучих полуденных лучей. Под полотняным покровом можно спокойно переждать самое солнце и дотянуть до относительно умеренного вечера, когда начинает дуть слабый ветерок и можно, не торопясь, заняться, наконец, своими делами…

Дима осмотрел свою стальную группу: впереди — три «Князя Владимира», выстроившиеся танковым клином (или тевтонской «свиньей», как сказал бы полковник Вакулевский), за ними — оба «Добрыни». И на этом, к сожалению, всё: пушечные и пулеметные «Ратники» решили отдать ротмистру Горадзе — для усиления его группы. Он же будет наступать на противника, что называется, в лоб, и его наверняка уже ждут, значит, надо увеличить его броневую и огневую мощь. Так будет и логично, и справедливо.

Зато в качестве компенсации Дмтрий получил целых два эскадрона: один — лихих казаков войскового старшины Науменко, а второй — монгольских конников, подчиненных полковника Батара, ими командовал ахмад (капитан) Мэргэн. Кавалеристы стояли за танками и тоже ждали начала атаки. Им предстояло ворваться к противнику в тыл и завершить его разгром, разумеется, после того, как броневые машины Романова сомнут неприятельскую оборону и подавят огневые точки.

Надо было разметать японских пехотинцев, порубить, что называется, в капусту, а затем пробиться к реке и затопить понтоны. Если выйдет — захватить и уничтожить орудия и пулеметы, прикрывающие переправу, а еще сжечь автомобили и прочую технику. В общем, устроить такой жуткий погром, чтобы у полковника Ямагата больше никаких идей по поводу нападения на российские отряды никогда не возникало. Пусть сидит у себя за Халкин-голом и не высовывается, а когда подойдет бригада генерал-майора Бобрянского, мы с ним окончательно разберемся.

Все знали: нужно во что бы то ни стало разрушить понтонный мост и окружить неприятельские батальоны, уже перебравшиеся на наш берег отрезать им путь отступления за реку, запереть на маленьком пятачке. И тогда господину Ямагата придется ломать голову, как вернуть их обратно, как и не чем образом переправить за реку. А пока он будут думать, мы подтянем наши «трехдюймовки» и устроим ему очередной маленький ад… Заставим японских солдат и офицеров, бросив оружие, форсировать Халкин-гол вплавь — на чем придется, даже просто вплавь, а вода в реке очень холодная (с гор же течет!), глядишь, многие и утонут…

Танки вышли из лагеря, как и собирались, еще затемно, двигались тихо, осторожно, на малой скорости. Моторы работали приглушенно — чтобы не шуметь, не привлекать внимания неприятеля. Впереди группы в качестве разведчиков скакали казацкие и монгольские разъезды — проверяли путь, искали засады, следом за ними шли броневые машины. Пехоту с собой брать не стали — планировался быстрый наскок, а не захват чужих позиций, на что просто не хватило бы сил… Замысел состоял совсем в другом: ударить, пошуметь, разгромить, уничтожить — и снова к себе на плацдарм, под прикрытие своей артиллерии.

Когда стало светлеть, остановились на приличном расстоянии от неприятельской переправы и затаились за высоким, покатым песчаным барханом, чтобы японцы не обнаружили. Дима вылез из «Добрыни» и вместе с двумя казаками взобрался на его вершину. Залегли, достали бинокли, посмотрели — понтонный мост был отсюда отлично виден. Как и все японские позиции…

Несмотря на ранний час, на переправе уже вовсю кипела работа: солдаты в зеленых мундирах, словно, муравьи, копошились на понтонах, переправляли технику, снаряжение, боеприпасы, воду и продовольствие. Конные подводы одна за другой въезжали на железные понтоны и осторожно, медленно пересекали реку. Чтобы лошади вели себя смирно, их с двух сторон крепко держали под уздцы ездовые. Все солдаты работали очень дружно, слажено, Дима даже позавидовал им: нашим бы такую дисциплину и организованность! А то при любой переправе начинается натуральный бардак — все кричат, лезут вперед, ругаются, доказывая свое право пересечь водный рубеж первым. И все командуют, орут, дерут глотки…

А тут — совсем по-другому: пока на мосту были повозки, на берегу спокойно ждал своей очереди японский батальон. Пехотинцы смирно сидели на земле и курили. Между ними прохаживались сержанты и офицеры, бдительно следили за порядком. Да, дисциплина у самураев — прежде всего! На некотором расстоянии от батальона редкой цепочкой растянулось боевое охранение, чтобы следить за обстановкой. Но дозорные, к счастью, больше смотрели на реку, чем в сторону степи. То, что происходило на переправе, их интересовало гораздо больше, чем расстилавшийся вокруг однообразный и крайне унылый пейзаж: серо-бурая, сухая трава, песчаные бугры, серо-желтые барханы, заросшие колючим кустарником, и длинные языки белых солончаков…

«Отлично, — решил Дима, — они нас не видят, можно начинать». Он еще раз посмотрел на переправу в бинокль, и его внимание привлекли небольшие холмики, прикрывающие ее с южной стороны. «Не засада ли? — забеспокоился Романов, — уж больно правильно они расположены, через равные промежутки, словно батарея на позициях. Что там у этих япошек, противотанковые пушки? Да, скорее всего… Но вариантов у нас нет — в любом случае нужно атаковать и прорываться. Даже если там действительно целая батарея 37-мм противотанковых орудий…»

Тем более что у него есть свой ответ на эту засаду — танковый клин. «Владимиры» должны мощным тараном пробить японскую артиллерийскую оборону, разметать орудия, а затем за дело возьмутся «Добрыни» — будут, как и в прошлый раз, носиться по позициям и уничтожать артиллерию, вдавливая ее в песок вместе с расчетами.

— Похоже, макаки нам подарочек приготовили, — тихо сказал ему командир казачьего эскадрона есаул Евдокименко и показал рукой на подозрительные холмики.

Он, вместе со своим заместителем, подъесаулом Макаром Коленчуком, решил лично осмотреть японскую «диспозицию», чтобы наметить наиболее удобное место для конной атаки и прорыва.

— Вижу, — вздохнул Дмитрий, — но придется атаковать. Давай так. Захар Прокопыч: ты со своим ребятами пойдешь прямо на них, демаскируешь пушки, чтобы мои экипажи смогли их увидеть, а эскадрон Мэргэна пусть берет правее: надо отрезать японцев от тыла, не дать подтянуть резервы. Передай капитану Мэргэну этот приказ, будь добр.

— Лады, — согласился Евдокименко, — передам. Когда начнём?

— Как договорились, в полпятого, — ответил Дмитрий, — сигнал — красная ракета из-за тех вон барханчиков, вон оттуда…

Дима показал на то место за рекой, где, по идее, должны сосредоточиться бронемашины Горадзе и поддерживающая его кавалерия. Если, конечно не опоздают к условленному времени. Была опасность, что «Ратники» застрянут где-нибудь в степи и не выйдут вовремя на позиции.

— Горадзе атакует первым, — напомнил Дмитрий, — отвлекает на себя внимание, а ты, Захар Прокопыч, начинаешь после него, когда японцы засуетятся и станут переправлять на ту сторону резервы, чтобы помочь своим. Вот тогда ты и ударишь — вместе с Мэргэном, загонишь япошек в реку. Пусть немного поплавают! Потом вступят «Владимиры» — им эти японские пушечки не страшны, сомнут, раздавят их, а потом я со своими «Добрынями» добью то, что осталось. Но помни, Захар Потапыч: как прорвешься, обязательно затопи понтоны, это нужно сделать любой ценой!

— Помню, Дмитрий Михалыч, не боись, всё сделаю, как надо, — твердо ответил Евдокименко, — у меня к этим макакам свой личный счет имеется: батька мой, Прокоп Федотыч, под Ляоянем погиб в 1904-м, в прошлую еще нашу с япошками кампанию… Надо мне с ними поквитаться.