Поручик Романов

Глава 8

Глава восьмая

Дима открыл глаза и чуть слышно застонал: та же самая госпитальная палата, тот же самый штабс-ротмистр Замойский по соседству, только за окном уже начались легкие синие сумерки. Выходит, наступил вечер. Ему захотелось есть — это был хороший признак, он шел на поправку. В палате под потолком тускло горела электрическая лампочка, Романов привстал и осмотрелся более основательно. В углу обнаружился кран с раковиной, значит, можно умыться, привести себя в порядок. Провел ладонью по щеке и почувствовал щетину — хорошо бы еще побриться… Кстати, а где его вещи? Вернее, вещи настоящего Дмитрия Романова? Не в больничном же халате ему все время ходить…

И еще ему захотелось по-маленькому. Спросил у Замойского:

— Слушай, Семен, а где тут уборная?

— Нужник? В самом конце коридора. Но ты сам не дойдешь, слабый еще¸ упадешь еще… Давай лучше в «утку»¸ она вот тут¸ под кроватью. Или, если хочешь, я крикну Прохора, он тебя проводит.

— Прохора? А кто это?

— Как кто? Твой денщик, Прохор Богданов. Ох, прости, я совсем забыл, что у тебя амнезия… Сейчас позову.

Дмитрий благодарно кивнул — давай, зови. Он действительно чувствовал еще сильную слабость, кроме того, лишний человек не помешал бы — поможет во всем разобраться. Чем больше он узнает, тем лучше поймет, что происходит и как себя вести.

Вскоре появился Прохор: молодцеватый, ладно скроенный парень в военной форме с одной лычкой на погонах — ефрейтор. Он быстро понял, что от него требуется, и, осторожно поддерживая, повел Дмитрия в нужник, а затем проводил обратно до кровати.

— Слушай, Прохор, — сказал Дмитрий, — мне бы умыться…

— Сейчас принесу, вашвысчество, — кивнул расторопный парень. — И минуты не пройдет!

И правда: скоро принес небольшой кожаный саквояж, в котором нашлись все необходимые рыльно-мыльные (как у них в училище говорили) принадлежности: зубная щетка, коробочка с порошком «Утро», мыло, бритвенные принадлежности, пара чистых полотенец и пр. Дмитрий с удовольствием умылся, но бриться самостоятельно не рискнул — руки еще дрожали. Прохор быстро сбегал за ротным цирюльником (разумеется, имелся такой в штате), который притащил тазик с теплой водой, а потом ловко взбил в ванночке пену, густо нанес ее Диме на лицо и, аккуратно орудуя острейшей бритвой («настоящий золингер»!) очень чисто выбрил щеки, подбородок и шею молодого человека. Затем, получив за работу двугривенный (деньги нашлись в том же саквояже, в кожаном портмоне), удалился.

Замойский одобрительно посмотрел на значительно посвежевшего Романова — совсем другой вид! Дима накинул больничный халат (не в нижнем же белье ходить!) и собрался было выйти в коридор, чтобы узнать насчет какой-нибудь еды (должны же здесь кормить?), но, заметив недоуменный взгляд Семена, остановился и спросил:

— А когда у нас обед?

— Да когда хочешь, Митя! Хоть сейчас — мой Никита мигом сообразит. Ну, чай там и все прочее остальное…

Никитой оказался денщик Замойского, младший унтер. Он не только принес в комнату небольшой самовар и все, что требовалось для неспешного, вдумчивого чаепития (сахар в кусочках, сухари, заварку), но и подготовил закуску: на столе появились холодная баранина, овечий сыр, нарезанная кружочками конская колбаса и небольшие круглые рисовые лепешки (это вместо хлеба). А в довершение — бутылка сухого красного вина и пара рюмок. Никита ловко запарил заварку в крохотном чайничке и открыл бутылку.

— Иди, дальше я сам! — отпустил его Замойский.

Дмитрий удивленно посмотрел на уставленный едой стол: после пустой пшенной каши, которую он ел последние три дня (правда, в той, прежней жизни), эта закуска показалась ему неимоверно богатой.

— Вина я тебе, Митя, предлагать не буду, — подмигнул Семен, — с контузией тебе нельзя, а вот сам выпью. За здоровье — твое и мое!

И с явным удовольствием осушил свою рюмку.

Дмитрий не спорил — голова действительно всё еще плохо соображала. Вместо этого он налег на сыр и колбасу — соскучился по ним! Обеды у них в армейской столовой были, конечно, сытными, ничего не скажешь, все наедались, но все-таки довольно однообразными, разносолами их не баловали. А во время марша вообще пришлось перейти на одну только пшенку, даже хлеба не было — пекарня, как и все тыловые подразделения, шла где-то далеко позади¸ в самом конце дивизии.

Пока ели, шел неторопливый разговор. Диму по большей части интересовали две вещи: как закончилась их танковая атака и когда можно будет вернуться к службе.

— С атакой у нас не очень-то получилось, — честно признался Замойский, — после того, как нас подбили, другие дальше не пошли — побоялись тоже нарваться на камикадзе. Но и япошки тоже ничего делать не стали, отползли к себе и снова закопались. Они теперь ждут, мы — тоже… А вот с возвращением тебе, Митя, советую, как другу, пока не торопиться — не в том ты еще состоянии. К тому же ничего серьезного в ближайшее время, я думаю, не произойдет: мы с самураями немного повоевали, потолкались, постреляли, а теперь смотрим, что будет дальше. К тому же все равно наступать нам с тобой не с чем: из наших десяти танков на ходу осталось всего пять. Два, твой и мой, сгорели полностью, одни только корпуса остались, еще три в ремонте. Сам же знаешь — жара, пыль, карбюраторы чистить надо… А у новых КВ, «Владимиров», — трансмиссия довольно слабая, тоже приходится часто ремонтировать, до ума доводить. «Князь Владимир» — танк хороший, ничего не скажешь, но очень тяжелый, по песку плохо идет, поэтому третий взвод, считай, у нас пока стоит без дела. Держим на всякий пожарный в запасе, иначе, если япошки вдруг серьезно попрут, отбиваться будет почти нечем… Да и танковых выстрелов у нас мало — не подвезли еще, и патронов тоже — весьма ограничено. Горючего, кстати, считай, вообще впритык… Слава богу, что макаки про это не знают, думают, что у нас, как и у них, всего полным-полно, всяких боеприпасов — стреляй, не хочу, а бензина — хоть залейся…

Дима кивнул: да, знакомая история.

— Реально в строю остались лишь два твоих «Добрыни», — продолжил Семен, — и два моих «Муромца». Ну, и «Ратники», само собой, с ними, слава богу, ничего не случилось. Очень хорошие броневики, надежные, особенно пушечные. Машины быстрые, легкий ход, маневренность отличная, а огневая мощь — достаточная. Япощкам, по крайней мере, хватает. Одно только плохо: нагреваются они сильно, особенно на здешней жаре, а вентиляция крайне слабая, поэтому в кабине — пороховые газы, духота, да еще пары бензина, вот люди и не выдерживают, задыхаются. Приходится верхние люки открывать, а какая тогда защита?

Дима снова кивнул: знакомые проблемы, точно такие же были и у его родных «бэтушек». Потом спроси:

— Семен, кто сейчас командует ротой, раз ты здесь?

— Так ротмистр наш, князь Горадзе, — ответил Замойский.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что российские войска у границы ждут серьезного пополнения — должна прибыть вся механизированная бригада генерал-майора графа Бобрянского («бобры», как их неофициально назвали). Но переброска из-под Казани шла крайне медленно, эшелоны не добрались еще даже до Иркутска. На месте событий вовремя оказался лишь штаб бригады во главе с полковником Вакулевским, и он, как старший по званию, принял командование передовой группой. Ему же формально подчинялись забайкальские казаки и эскадроны барона Унгерна, присланные на защиту монгольской границы.

Однако имеющейся бронетехникой распоряжался ротмистр Георгий Горадзе, у которого с полковником имелись крайне натянутые отношения — какая-то личная неприязнь и давнее соперничество, и он старался действовать самостоятельно. Непосредственно танками руководил штаб-ротмистр Замойский, у него под началом было почти восемьдесят человек (десять экипажей, ремонтники, обслуга и пр.). Из офицеров — он сам, один подпоручик и один поручик (Романов), шесть корнетов, недавних выпускников танковых училищ, остальные — нижние чины и унтеры. Боевого опыта ни у кого, само собой, не было. Дмитрий¸ как командир первого взвода, считался также заместителем Замойского.

Из-за того, что российскую группу собирали из всего, что оказалось под рукой и что смогли в срочном порядке перебросить к границе, организована она была крайне неважно. Проще говоря, реально власть полковника Вакулевского распространялась лишь на пехоту, артиллеристов, инженерно-саперную роту и связистов, а кавалерия, казаки и монголы, слушались в основном своих начальников.

По этой причине общие действия приходилось долго и нудно согласовывать, и все равно они зачастую оказывались разрозненными: каждый воевал так, как умел и как считал нужным. Забайкальские казаки и монгольские эскадроны совершали набеги и рейды по японским тылам (не ставя при этом свой штаб в известность), танки и бронемашины наносили собственные удары, а артиллеристы и пехота сидели в основном в глухой обороне и в активных действиях участия почти не принимали.