Валерий Генкин ПОВЕСТЬ О ПЕЧАЛЬНОМ ЛЕМУРЕ

Застряла заря,

за восходом не следует закат,

замер прибой,

у всех часов — на руке и на башне Кремля —

кончился завод, остановился бой.

Замерло последнее проверочное «ля».

Уснула Земля.

Спят Муха и Паук.

Всем каюк.

Л. Улицкая


Ах! Для чего пишу не роман, а печальную быль?

Н. Карамзин. Бедная Лиза

Сухая, слегка скособоченная

фигура Виталия Иосифовича в распахнутом, заношенном желтом халате чуть ли не того же возраста, что и хозяин, появилась на крыльце. Сняв головку с «Брауна», он перегнулся через перильце и принялся изгонять из нее волоски, постукивая по дереву и бормоча: Introibo ad altare Dei... Влажная трава приняла жертву.

Этим утром Виталий Иосифович был задумчив — задумчивость вообще отличала его с ранней юности, так что, по классификации физика-остроумца Рема Викторовича Хохлова, делившего всех дураков на румяных и задумчивых, он несомненно принадлежал ко второй категории. Вот и сегодня его мысли занимала некая литературная неувязка: он искал способ примирить кобылку бурую (ту, что надлежало зимним утром запречь в санки, кто ж не помнит) с нетерпеливым конем, появившимся двумя строками ниже. Предполагает ли слово «конь» непременно мужской род своего денотата? Это требовало изучения. И впрямь, лошадь вроде бы приложима и к жеребцу, и к кобыле, а конь? Правда, академический «Словарь русского языка» снабжает коня оговоркой «преимущественно о самце», оставляя Александру Сергеевичу возможность маневра, каковой он и воспользовался. А то ведь мог бы и заменить кобылку бурую на коня каурого, а? Вот и Лермонтов отметился львицей с косматой гривой — ну не было у них редакторов, у гениев. А может, это и хорошо, а то всё бы причесали, пригладили, заасфальтировали, львицу постригли, кобылку обратили в жеребца. Редакторы, они такие, им только палец дай. Одна близко знакомая Виталию Иосифовичу переводчица, напереводившая сотню романов английской и американской классики от Джейн Остин до Уильяма Фолкнера, как-то к старости расхулиганилась, перепечатала «Барышню-крестьянку», заменив имена на английские и поменяв кое-какой чисто русский антураж на чисто же, но английский того времени, и отнесла это произведение в солидное уже постсоветское издательство (в советском-то, как ни крути, ее бы скоренько разоблачили — кое-какое образование у тамошних редакторов было). Вот, мол, откопала повесть Александра Кэннона, английский писатель, права свободны — умер еще в девятнадцатом веке, посмотрите, может, понравится. А дальше дело было так. Повесть похвалили, сказали, что возьмут, и отдали редактору. Редактор бодро взялся за дело и вскоре пригласил переводчицу, чтобы показать ей свою правку. А там... Камня на камне. Славная работа. Ну, сами понимаете, больше ее в этом издательстве издавать не стали. Обиделись.

Вот и сам Виталий Иосифович, обремененный десятилетиями верной службы именно редактором, в унылой правоте своей все бы поправил, сделал как следует быть. Ишь что себе напозволяли:

Ржавеет золото и истлевает сталь,

Крошится мрамор, к смерти все готово.

Всего прочнее на земле печаль

И долговечней — царственное слово.

Не ржавеет оно, золото, и Анне Андреевне стоило бы это помнить хоть из гимназического курса — нешто в Мариинской женской гимназии этому не учили? Ну и написала бы:

Крошится мрамор и ржавеет сталь,

Плоть истлевает, к смерти все готово...

Занудливостью Виталий Иосифович отличался отменной. Ну что за благоглупость, думал он: чтобы поверить в добро, надо начать делать его. Что-то в этом духе вроде бы сказал Лев Толстой, да только было ли такое, а если да, то где он или его персонаж это брякнул, Виталий Иосифович при всей своей дотошности так и не обнаружил, однако ж настырный Интернет предлагает сотни сочинений на эту тему — чудных, гладеньких, с одобренными Розенталем запятыми, для детишек всех полов и конфессий. И банальностей таких (это все он же, Виталий Иосифович) — пруд пруди, они впечатаны в наше сознание с младенчества, приписаны классикам, а потому сомневаться в глубокой мудрости, пропитавшей эти изречения, не принято. Человек — это звучит гордо. Человек создан для счастья, как птица для полета. В человеке должно быть все прекрасно... А кто все это говорит? Опустившийся пропойца в ночлежке. Безрукий инвалид пишет ногой на потеху публики. Доктор в крепком подпитии о красивой бабе, которой и заняться-то нечем, кроме как есть, спать и гулять... Это ж ничего святого для Виталия Иосифовича. Он даже позволил себе захихикать, когда случайно услышал, будто вдолбленное ему еще в школе «Прощай, немытая Россия» (где про рабов, господ, голубые мундиры и проч.) вообще написал не его любимый Михаил Юрьевич, а хохмач Минаев. Он и считалку, с младенчества знакомую, норовил дегтем измазать:

— Заяц белый, куда бегал?

— В лес дубовый.

— Что там делал?

— Лыко драл.

— Куда клал?

— Под колоду.

— Кто украл?

— Родион.

— Выйди вон!

Это что же получается? Если заяц белый, то на дворе зима, а какое зимой лыко?

Так что вельми строг был Виталий Иосифович Затуловский и к классикам, и к авторам помельче, писанину которых нещадно кромсал на службе. А вот дома — напротив, мягок, а то и робок и даже, можно сказать, трусоват. Скажем, Елене Ивановне, супруге своей, слова поперек молвить не решался даже в делах первостепенной, казалось бы, важности. Затеет, к примеру, Елена Ивановна пельмени (а пельмени, надо вам знать, она готовила отменные — духовитые мясные с луком шарики в тонюсенькой тестяной оправе), да нет чтобы подать их как с юности любил Виталик — с уксусом, либо с маслом и уксусом, либо просто со сметаной, — а варила пельменный суп, густо снабжая его морковью, картошкой, а то и кубиками кабачка. И что, выразил ли хоть раз Виталий Иосифович по этому поводу недовольство, какой-никакой протест пусть и в мягчайшей форме? Ни разу! Хлебал суп и нахваливал. Э-э-х...

Ну ладно, Елена Ивановна как-никак любимая жена, заботливая и ласковая, огорчать ее не хотелось ни в коем случае, суп так суп, тоже неплохо, а уж под косорыловку... Но что заставляло Виталия Иосифовича (пора, кстати, называть его хотя бы иногда — удобства ради — покороче, скажем, ВИ), так что же заставляло ВИ покорно тащиться вслед за соседом Мишей на рыбалку? Полчаса по лесу, набитому комарьем и летучими клещами (тут их называют лосиными), потом крутой спуск к Волге, но самое неприятное — столь же крутой подъем на обратном пути. Чего ради? «Да просто на поплавок потаращишься, успокаивает, глядишь — какая мысль придет, давай собирайся, удочка для тебя найдется». И собирался, и тащился, и таращился, а утешался тем только, что рыба его избегала, клевать наотрез отказывалась и не ставила его в неудобное положение, когда пришлось бы рвать губы живой твари, отцепляя с крючка, и оставлять ее биться в конвульсиях, умирая на ненавистном воздухе. Нет, рыбалку ВИ решительно считал делом бессмысленным и жестоким. Куда приятней просто смотреть на воду, или на огонь, или на собаку, или как-то иначе дивиться явленным натурой чудесам, что он и делал нередко и подолгу, то кушая губами, то даже улыбаясь чему-то своему. Как мелки с жизнью нашей споры, повторял он мудрое назидание Райнера Марии и Бориса Леонидовича, как крупно то, что против нас, и решительно отказывался ввязываться в противостояние природе, разве что прихватывал с собой зонтик при угрозе дождя.

Тем временем конфликт кобылки бурой и нетерпеливого коня оставил отягощенную новой навязчивой мыслью голову Виталия Иосифовича. Подобное непостоянство все чаще одолевало его по мере приближения к девятому десятку. Недовольно кривясь, ВИ запахнул халат, раздуваемый легким утренним ветерком, и зашаркал обратно в дом, бормоча: «Фридрихштрассе, сорок... Фридрихштрассе, сорок».

Загрузка...