Право на приказ

ОБХОДНОЙ МАНЕВР

У железной дороги, вдоль которой двигалась колонна, в которой был взвод Фомина, все чаще и чаще по обочинам стали попадаться подожженные немецкие машины, мотоциклы, танки. Были и наши. Чувствовалось, что на пути танкового кулака сопротивление все более и более становится организованным. Противник наконец начал оперировать резервами, размещенными в стратегической глубине обороны.

Так оно было и на самом деле. Из Восточной Пруссии выдвигалась моторизованная дивизия «Бранденбург», а за ней подтягивался весь танковый корпус «Гросс Дойчланд» вместе с десятой дивизией из Познани. Под Лечицей навстречу советским танкам был брошен бронепоезд. Взвод Фомина проезжал мимо него, когда вся эта махина чадила черным дымом и одна из бронеплощадок лежала на боку.

— Штурмовики поработали! — показал лейтенант-танкист на изрешеченные сверху броневагоны. — У «горбатых» бомбы — не дай бог! Опять кого-то долбят, — показал вперед на целую группу наших штурмовиков Ил-2. — Подъедем, поглядим. Как просо клюют!

Но поглядеть не удалось. Впереди, там, где работали штурмовики, оказывается, ожила сразу группа из трех дотов и наглухо перекрыла дорогу. Их не удалось подавить с ходу, и кто-то из командиров обязал головной батальон штурмовать доты, а всем остальным не останавливаться, а двигаться в обход, по проселку, ведущему на Клодаву, — зимой покрытие дороги значения не имеет, а проселок, в конце концов, опять выходил на ту же самую познанскую магистраль, но только западней — это вполне устраивало наступавших.

Пожилой подполковник показал направление на проселок и предупредил лейтенанта, на броне у которого был взвод Фомина:

— Вы и разведка, и головная походная застава. Только вперед. Сорок пятая бригада уже к Гнезно подходит. Значит, впереди чисто. Ни кого не ждать, не хромать, на хвосты не оглядываться. Понял?

— Так точно, понял, товарищ гвардии подполковник. Только с горючкой как? Хорошо, если полбака осталось.

— Двигаться до сухих баков, а там подвезут. Генерал обещал лично, что из-за топлива остановки не будет. Давай, гвардеец. Кто у тебя в десанте?

— Взвод из двести сорок шестого.

— У нас таких нет. Пехота, что ли?

— Восемьдесят вторая гвардейская дивизия, товарищ подполковник! — счел нужным пояснить Фомин. — В полк бы надо сообщить, куда мы едем, товарищ гвардии подполковник.

— «Едем», — передразнил подполковник. — Ездят верхом на палочке, а вы совершаете обходной маневр в тыл группы опорных пунктов противника, — но фамилию записал и пообещал доложить в полк о перемене маршрута.

САУ выехали на проселок и тронулись вперед, прибавив скорости, чтоб набрать дистанцию, предписанную танковым наставлением для головных походных застав, — около полутора километров. Однако едва только самоходки скрылись за поворотом, оказалось, что доты удалось взять и колонна может двигаться по магистрали. Подполковник из оперативного отдела штаба танковой армии, направивший самоходки и взвод Фомина на проселок к Клодаве, хотел было вернуть их, но, подумав, решил этого не делать — так или иначе эти три машины выходили на ту же дорогу, только теперь они будут боевым охранением, и полезно их иметь к западу от основных сил — разведотдел предупреждал о подходе резервов к немцам где-то в этом районе.

Так три СУ-76 и взвод из беляевского батальона стали самостоятельной боевой единицей.

Мороз ко второй половине дня стал ощутимее и вдобавок поднялась поземка. Фомин почувствовал, как жесткий снег жжет кожу лица, и забарабанил котелком по броне.

— Чего, старшина? — высунулся лейтенант.

— Сбавь ход. Ребят согреть надо.

— Ага. Понял. Я сам с вами пробегусь, а то очумел малость. — Лейтенант крикнул по ТПУ: — Петя, скинь обороты! Держи на градуснике семь-десять! Ноги размять надо.

Самоходка плавно качнулась, клюнула носом и, выровнявшись, пошла медленнее.

— Прыгай! Все прыгай! За машинами, бегом марш! — крикнул Фомин и скатился со своей подушки на обочину. Следом, успев скинуть полушубок, в одном комбинезоне выпрыгнул танкист.

— О-го-го! Славяне! Покажем класс по пересеченной местности! — дурашливо заорал лейтенант, на ходу прихватывая пригоршню снега, и начал возить себя по чумазому лицу.

Фомин, набирая размеренный темп бега, только теперь понял, как окоченел. Бежать было не очень-то удобно, но старшина чувствовал, как проходит оцепенение и тело снова наливается теплом.

— Так мы своих до Берлина не догоним! Хорошо, черти, идут! — Настроение у лейтенанта было хорошее, и он прямо на бегу делился с Фоминым: — Мы в Гнезно, я по карте смотрел, только завтра будем, а они за это время знаешь на сколько уйдут! Мы с тобой теперь, как союзники со своим вторым фронтом, по сводкам воюем, а на самом деле катаемся, пока горючки хватает. Для сугреву бегаем. Смотри, вроде деревня. — Танкист показал на ходу на открывшуюся внизу, в долине, деревушку.

Деревня была почти безлюдной, и только у въезда в нее на придорожном столбе значилась готическая буква K с номером 146, а ниже, в черном квадрате, две зловещие одинаково сломанные линии букв — СС. Буква K обозначала вместе с цифрами номер дорожной комендатуры, а эсэсовские руны — ведомственную принадлежность района. Фомин вспомнил, что по дорогам вокруг Майданека стояли такие же щиты, но в деревне никакого лагеря не было видно.

Взвод втянулся в деревню и остановился на центральной площади, откуда дорога раздваивалась. Надо было у кого-то спросить, а на улице не было видно ни души. Пришлось идти по домам. На всякий случай, пока остановка, танкист распорядился поставить самоходки на площади вокруг каменной часовенки. Получилась приличная, почти круговая оборона, и всяких неожиданностей можно было не бояться.

Бойцы парами зашли в ближайшие три дома. Через несколько минут доложили, что немцев, судя по всему, давно не было.

— Только народ уж больно затюканный. Что ни спрашиваем, а они одно заладили: «Не ведам, не разумем, ниц немае», — добавил один из ходивших узнавать, Пахомов.

— А у тебя что, Кремнев? — спросил Фомин.

— Да то ж самое. Женщина одинокая живет. Нажития у нее, как у церковной мыши, а гоношистая, говорить не желает.

— Пошли сами поговорим, — предложил лейтенант. — А то с ним, — он кивнул на Кремнева, — любой заикой станет. Я, когда он на самоходку лезет, ей-богу, побаиваюсь, как бы чего не своротил. Показывай, где ее хоромы. Да пищаль хоть не бери или не входи с ней. — Танкист говорил про симоновское противотанковое ружье, в насмешку называя его «пищалью».

Сибиряк не расставался с бронебойкой, и Фомин поначалу считал эту привязанность придурью сильного человека, но потом, когда своими глазами увидел, как в Лодзи из «пищали» Кремнев выбил двумя выстрелами пулемет на водокачке с такого расстояния, с какого из ППШ и в самую водокачку попасть было невозможно, понял, что к чему, и поверил в силу и острый охотничий глаз сибиряка. Тот проводил лейтенанта и старшину до двора, где сам до того безуспешно пытался вести переговоры, и в дом не вошел. Остался ждать на крыльце.

Внутри было чисто, аккуратно и бедно. Женщина безучастно сидела на единственном стуле у окна, сложив руки на коленях.

— Здравствуйте, — сказал танкист. — Мы русские. Красная Армия. Понимаете?

— Разумию, панове. То вы на брони приехали?

— Мы.

— У Красной Армии нет брони. И Красной Армии тутай нет. Что вам потребно, панове, берите, только не треба лгаць.

— Тетка! Ты звездочки видишь? — ткнул пальцем в шапку Фомина танкист. — И туда глянь! На броне! Аршинные! — показал он в окно на самоходки. — И ничего нам от тебя не надо, ты только скажи, где какая дорога? Вот эта куда? — он показал на западную, над которой, как и на окраине, стоял указатель с эсэсовскими знаками.

— Та. До пекла.

— Тетка, пани, я у тебя серьезно спрашиваю. Вы тут все богомольные, и молитесь себе на здоровье, только дорогу на Клодаву покажи. Та? Или эта? Какая, тетенька? — Танкист умоляюще наклонился к сидящей женщине, но она даже не повернула головы к окну.

Лейтенант выглянул в окно еще раз и стащил женщину со стула на пол.

— Немцы! — крикнул он Фомину. — Лежи, тетка!

За те мгновения, что им обоим потребовались проскочить сени хатенки, на улице все началось.

Две крытые брезентом машины с немецкими автоматчиками и два тяжелых мотоцикла «цундапп» с колясками въехали на площадь перед часовней и стали поворачивать под эсэсовский знак.

Сначала одна из самоходок влепила в головной грузовик осколочный, а второй от неожиданности круто вывернул и плавно лег на борт, и из кузова начали выбираться автоматчики. Братья Сергушовы с пулеметом высадили по лежащей машине и автоматчикам целый магазин, а второй номер на всякий случай добавил гранату в мотоциклиста, который прилаживался стрелять из МГ на колясочном шкворне.

Кремнев из бронебойки завалил мотоциклиста на втором «цундаппе», и дальше все благополучно кончилось. Взяли даже пленного, обершарфюрера, который чудом уцелел в кабине разнесенного снарядом грузовика, и привели к лейтенанту. Тот спросил у Фомина:

— Ты по-ихнему шпрехаешь? Допросить бы его.

— Нет, — ответил Фомин и не особо покривил против совести. В голове почему-то и оставалось жуткое Попкино: «Ди арбайт либт ди думмен», да еще школьная присказка: «Айне кляйне поросенок вдоль по штрассе пробегал». И все. Как обрезало, хотя в плену научился понимать кое-что из немецкой речи.

— Жалко, что поговорить нельзя. Одно только понятно из документов, что не фронтовой, а из охранной части. Самые подлюки у них эти тотенкоманды и зондеркоманды, тут и перевода не надо.

Эсэсовец угрюмо смотрел на лейтенанта, но тот, поняв, что допросить пленного не удастся, потерял к нему всякий интерес.

Надо было двигаться дальше, а не лясы точить с этим унтером, и лейтенант планировал сдать его своим, когда выйдут на шоссе, — до перекрестка по карте оставалось километров двадцать семь — тридцать.

Фомин за это время распорядился подобрать два трофейных пулемета — бой у них хороший и патронов много. Свои надо было беречь. Когда еще догонит их полевой пункт боепитания. Лейтенант позвал Фомина:

— Слышь, старшина. Пошли к тетке сходим. Я ее об пол здорово грохнул. Неудобно как-то.

Они опять пошли в ту же хату, где нельзя было не поразиться перемене, происшедшей с хозяйкой. Она предложила лейтенанту единственный стул, и лейтенант, истолковав это как испуг, замахал руками, а сам скосился на Фомина и показал, мол, видишь? На лице у польки начала округляться здоровенная «гуля».

— Слышь, тетка. Пани, я хотел сказать. — Танкист тронул женщину за рукав. — Вы меня за вот это самое извиняйте. — Он осторожно показал на ее растущий синяк. — Я сообразно обстановке действовал.

Женщина отмахнулась, поставила на стол тарелку с несколькими очищенными картофелинами, тонко и мелко порезала крохотный кусок шпига и, протерев две стопки, вытащила плоскую бутылку.

— Прошу, панове. Пшепрашем. То вы меня извините, кохани. То не боль, — она потрогала ссадину. — Сердца боль, панове. Проше, нех пане.

Теперь она не молчала. И лейтенант, и Фомин едва успевали разбирать, что она говорила. Все женщины мира не отличаются неторопливостью речи, но в основном все было понятно.

Хелена Земба, вдова польского офицера, капитана из армии генерала Кутшебы. Муж погиб на Бзуре, прикрывая со своим батальоном отход армии к Варшаве, а она с сыном осталась здесь. Их не выслали из Вартенланда — так при немцах стала называться область над Вартой, которая вошла в состав рейха и из которой высылали большинство поляков, но лучше б они выслали, потому что через полгода они забрали сына. Лагерь, в котором он теперь, всего в шестнадцати километрах отсюда, если ехать по той дороге, где висят эти проклятые значки.

Она сначала не поверила, что пришли русские. Три дня назад она только приехала из Лодзи, куда выпросила пропуск на рождество. Там ничего о русских не было слышно. Говорили, что еще в конце лета их остановили на Висле, а Гитлер скоро пустит в ход свое секретное оружие и они снова уйдут на свою Волгу.

Полька, рассказывая о себе, не переставала потчевать пришедших последним, что у нее было. Танкист и старшина степенно откусывали по крохотному куску картофеля и время от времени отпивали из стопок по глотку мутного картофельного самогона. Не было времени рассиживать, но уйти тоже не было сил, не дослушав истории до конца.

Услышанное заставило содрогнуться Фомина. Ведь вот так же и мать его могла бы о нем рассказывать тогда, в сорок втором. Старшина поставил стопку на стол и, преодолевая волнение, стараясь казаться хладнокровным, хотя все кипело и клокотало от гнева в душе его, сказал лейтенанту:

— А не наведаться ли нам туда, в лагерь? Всего шестнадцать километров.

— Шестнадцать — туда, там на обстановку неизвестно сколько, и шестнадцать обратно — сорок получается. Много. Наведаются кому положено, старшина.

Фомина лихорадило. Он не знал, жив ли там Янек, которого он сроду в глаза не видел, но знал, что люди в лагере ждут не дождутся вызволения, как когда-то ждал он сам. Если б только знал лейтенант, как ему сейчас хотелось стрелять, стрелять и стрелять, убивать тех, кто придумал майданеки, эсэсовские закорючки, аппельплацы и смертельные отсчеты до ста. «Что ты видал, лейтенант? — хотелось спросить ему, выкрикнуть в лицо танкисту. — Через прицел фашист — совсем другой, а вот когда ты безоружный, беззащитный, как дите малое, когда на твоих глазах могут убить кого захотят, сидел бы ты так? Молчал бы?» Но не спросил, сдержался. Некогда биографии рассказывать.

— Ты не злись, старшина. Но горючки впритык, а нам, сам слыхал, приказано на Гнезно. Там мои три ствола, может, позарез нужны.

— Тогда я взвод на лагерь поведу, — упрямо сказал Фомин. — У меня тоже приказ: «Вперед! На Запад!» Я его и пешком могу выполнить. Все равно у тебя горючее кончается.

— Сам пойдешь — в трибунал попадешь, а я в Гнезно не приду — тоже в трибунал попаду, — мрачно пошутил танкист. — Я понимаю, старшина, жалость. Только она дорого стоит. У меня друг в прошлом году под Черновицами на тридцатьчетверке из жалости бабам поле вспахал. Знаешь что было? Погоны — долой! Награды — долой! И, не плачь, Маруся, в штрафбат. Рядовым. За эту проклятую жалость, а точнее, за использование боевой техники не по прямому назначению. Я не штрафного, старшина, боюсь, воевать мне все равно где, но у нас в танковых войсках закон такой есть — кулаком бить и как можно дальше, а для жалости или чего там еще вторые эшелоны есть. Часа полтора я бы тебя подождал, у меня, у Сидоренко машина закапризничала, правый фрикцион тянет, так ты же все равно не успеешь. Хотя, знаешь, есть у меня мыслишка…

«Мыслишка» действительно оказалась толковой. Танкисты осмотрели упавший на бок грузовик, поставив его вместе с взводом Фомина на колеса, и пришли к выводу, что ехать на нем можно. Лейтенант стал прикидывать, кого из механиков-водителей можно посадить за руль, но старшина отказался. Сел сам.

— Умеешь, что ли? — недоверчиво спросил лейтенант и влез на подножку. — А ну, давай я погляжу.

Весной санпоезду попался трофейный автобус, и Фомина нужда заставила сесть за руль — надо было перебрасывать к поезду километров за семь раненых. Пройдя «стажировку» у помпотеха автобата в течение полутора часов, Фомин потом трое суток ездил на автобусе и заработал на этом деле благодарность начальника санпоезда, а помпотех, тот даже к себе звал: «Переходи, старшина, королем дорог сделаю. Шофер — это тебе не мульки разные, а второй после командующего человек на фронте».

Фомин немного покрутил машину по площади, привыкая к управлению, а танкист на ходу, стоя на подножке, «повышал квалификацию» новоявленного водителя.

— Давай, давай! Не газуй на холостых! Хватит на первой пилить, через перегазовку — вторую! Да не рви сцепление! Не рви! Вот так! Да ты же у нас первый класс! Я тебя тут ждать буду ровно два часа! Пулеметы трофейные захвати!

Через несколько минут построили взвод.

— Людей из лагеря освобождать будем, — объявил Фомин и коротко, словно всю жизнь занимался тем, что брал концлагеря, втолковал каждой группе задачу. — Первое — вышки. У них на углах и у центрального входа пулеметные посты, второе — караульное помещение. Оно всегда на отшибе от бараков, и флаг на нем эсэсовский, в бараки — не входить, особо не зарываться, патроны беречь и при встрече с собаками оружие держать на виду — собаки натасканы на безоружных, и надо при встрече с ними беречь руки, шею и пах и стрелять в них только наверняка.

Потом бойцы набились в кузов, и кто-то ругнулся на Кремнева: «Сунь ты куда-нибудь свою зенитку. Чистое дышло». В кабину к Фомину сел Ряднов. Сообразительный и резкий, он был гож на все непредвиденные ситуации. Под Францишкувом обезоружил гауптмана — шагов с десяти бросил офицеру под ноги гранату без запала. Тот замешкался, и этого замешательства хватило Ряднову, чтоб тычком ствола автомата выбить из рук гауптмана парабеллум.

На прощание последний раз сунулся танкист:

— Может, все-таки водителя дать? Ас. Права московские, довоенные. От сердца отрываю.

— Не надо. Сам управлюсь.

Лейтенант спрыгнул уже на ходу.

Сосредоточившись на управлении, Фомин от напряжения даже не заметил, как стал говорить вслух.

— Ты чего причитаешь, командир? — спустя некоторое время спросил Ряднов. — Молитву, что ли?

— Ага. Молитву.

— Словечки в ней подзаборные. Раньше за тобой не слыхал. Да не психуй, командир, все будет, как на свадьбе — поели, попили и морду набили.

— Хорошо! За всех посчитаемся, Борька!

— Я не Борька, старшина. Сергеем зовут, — откликнулся Ряднов.

— Знаю. Друга у меня Борисом звали. В лагере погиб.

— А может, жив. Много все-таки освобождаем.

— Нет, Серега. Погиб.

Перед глазами стояло Борькино лицо и его последнее: «Молод еще».

— Хороший друг был? Единственный?

— Сто первый, Сергей. Сто первый. — И Фомин в нескольких словах, отрывочно и сбивчиво, рассказал Ряднову про Борьку.

— Зря ты, старшина, всем этого не рассказал, а то есть тут кое-кто. Мол, на кой без танков, в одиночку, горячку пороть. Из разговоров твоих с лейтенантом поняли, что целиком твоя инициатива. Так?

— Ну так.

— Тогда, если хочешь на откровенность, я первый и не понял. Мы на самоходки специально посажены, чтоб поскорее вперед, а тут ты. Конечно, приказ. Ты командир и все такое. Но ведь все понимают, что от бедности, потому что лейтенантов под рукой у комбата не оказалось, да вдобавок еще из санитаров, а тоже, понимаешь, со своей стратегией. Боец себя нормально когда считает? Когда рядом со своими, в своем взводе, в своей роте, в своей дивизии. На миру и смерть красна, а кто мы сейчас? Партизаны какие-то. Куда левая нога захотела, туда и поехал. Только не говори, что приказ командира — закон для солдата. Я это понимаю и приказ выполнял всегда, но надо ведь еще и так, чтоб душа к приказу лежала. Ты ведь комсомолец?

— Да.

— Я тоже, и во взводе нас двенадцать человек с тобой. Мы в подвале станции, когда Францишкув взяли, собрание устроили, но тебя не пригласили, считали, что ты у нас временный, а когда узнали, что все по закону, насчет тебя постановление приняли.

— Какое?

— Ординарца тебе выделили. Кремнева. Он, конечно, не свят дух, но поберечь может. Надежный.

— Он тоже комсомолец? — удивился Фомин, которому сибиряк казался намного старше комсомольского возраста из-за силы и спокойной обстоятельности характера.

— На предельном возрасте. В партию перед наступлением подал. Бюро батальона комсомольскую характеристику утвердило. То, что мне про своего друга рассказал, — это хорошо. Привык к тебе взвод все-таки. Удачливый ты. С машиной тоже хорошо сообразил. Теперь можем на своем транспорте за самоходками ехать, только шофера подыскать надо, а то неудобно получается: и командир, и шофер, и санинструктор, да еще подумываем над предложением — тебя в ротное бюро выдвинуть. Как смотришь?

— Трех должностей, по-твоему, мало?

Ряднов не успел ничего ответить, потому что сверху забарабанили по крыше кабины, и от неожиданности старшина затормозил так, что грузовик стало водить по накатанной дороге.

— Гляди, командир, приехали, — Кремнев показывал рукой в сторону от дороги.

Снизу ничего не было видно из-за чахлого чапыжника, и старшина полез в кузов. Только оттуда он увидел, что метрах в четырехстах по железной дороге проходил состав с машинами, танками, бронетранспортерами. Состав медленно уходил на юг, расчеты зенитных орудий были на местах, а стволы танковых пушек расчехлены.

Никто из сидевших в машине не мог знать, что это и есть один из танковых полков дивизии «Бранденбург», брошенный к Унеюву, городку на Варте, где наши танкисты из восьмого гвардейского мехкорпуса генерала Дремова перерезали железную дорогу и важную рокадную линию, лишив противника возможности оперировать подвижными резервами по фронту и перебрасывать их из Померании на юг, в Силезию.

«Мы на запад, а они — на восток», — подумал старшина, и, когда поезд скрылся из поля зрения, грузовик рванул к переезду. Шлагбаум был закрыт, рядом стояла будка, в ней был пост из солдат дорожной охраны, которые так и не успели сообразить ничего, потому что постовую будку забросали гранатами, даже не сходя с машины.

Через пять километров показался лагерь, и там, когда подъехали, выяснилось, что освобождать его не надо — там уже были ребята из восьмого гвардейского корпуса со старшим лейтенантом. У него и рация была, и тут же, при старшине, он передал в штаб бригады о встреченном Фоминым немецком эшелоне с танками, и там, в штабе, отнеслись к известию с должным вниманием.

— Что с ними делать, не знаю, — говорил старший лейтенант про только что освобожденных людей из лагеря. — Сказали, что надо кормить, охранять, пока эта каша не кончится, а мне на них, веришь, глядеть страшно. Скелеты, а не люди.

— Охрана где? — поинтересовался Фомин, потому что следов боя почти не было видно.

— Сбежала охрана. Мы по льду реки на них вышли, а у них все пулеметы на дороги были нацелены. Немецкая аккуратность подвела.

Старший лейтенант продолжал жаловаться, рассказывая, до какой крайней степени истощения доведены в лагере люди.

— Мы им тут продсклад сразу открыли, а там только буряк мороженый, картошка и чуть-чуть сорного зерна. Они изголодались и его, прямо горстями, в рот.

— Где? — вскинулся Фомин.

— Что где?

— Где продсклад? Скорее! Нельзя ее есть! — выкрикнул Фомин и рванулся к указанному офицером хранилищу, где копошилась толпа людей в полосатой одежде гефтлинков — заключенных гитлеровских концлагерей.

Старший лейтенант на бегу что-то говорил оправдывающимся голосом, но старшине некогда было слушать — он врезался в толпу и закричал:

— Стойте! Хальт! Не трогайте зерно!

Гефтлинки не обращали на него внимания и все продолжали набивать рты, карманы, полосатые лагерные шапки горстями сорной пшеницы с примесями овса и мелких скукоженных горошин.

Старшина попытался оттаскивать их, но это было таким же бессмысленным занятием, как попытка вычерпать воду из реки кружкой. Тела «полосатиков» были податливы, легки, а в глазах застыло голодное безразличие — те, кого он оттащил, снова поворачивались и шли к рассыпанному зерну.

— Оттаскивай их, лейтенант! Нажрутся и помрут!

— Товарищи! Граждане! Отойдите! — начал упрашивать офицер, боясь и дотрагиваться до кого-нибудь из этих живых скелетов, но толпа обтекала его и старшину и тянулась вовнутрь склада, а от бараков, ближних и дальних, все шли и шли люди, проведавшие про неожиданную возможность поесть.

Может быть, когда-то они и знали, что съеденное натощак зерно потом, разбухнув в желудках, становится источником мучительнейших болей, которые приводят даже к смерти, но страшные годы, проведенные в лагере среди торфяных болот, притупили разум и рассудок. Трудно сохранить крохи благоразумия, когда есть возможность набить желудок сейчас же, немедленно, хоть чем-то, напоминающим пищу.

Никакие слова не действовали.

Фомин встал на перегородку овощного бункера и прямо над головами лагерников, забыв про всякую экономию патронов, выпустил длинную, на треть диска, очередь из автомата.

— Стой! — крикнул он и, для доходчивости прибавив присловье, которое, по его разумению, должны были понимать все нации, закончил короткую речь еще одной очередью.

На стрельбу прибежали бойцы, и всем вместе удалось выжать лагерников из склада. Старший лейтенант тут же выставил у входа пост.

Бывшие пленные продолжали стоять полукругом, молча, и, казалось, безучастно слушали, как Фомин, путая вперемежку русские, польские и немецкие слова, объяснял, что в том, что они пытались сделать, крылась страшная опасность для них же самих.

— Люди вы или нет?! — выкрикнул старшина в ярости от собственной беспомощности и голодного безразличия «полосатиков».

Стало тихо, только дыхание на морозном воздухе выдавало в собравшихся со всех бараков живых.

— Люди, — ответил тощий высокий человек и вышел из толпы, прошел к входу и положил у ног часового свою полосатую шапку, полную зерна.

Положил осторожно, потом оторвал от нее глаза, выпрямился и сказал:

— Пшепрашем, панове россияне. Естем глодны.

Он глядел в глаза Фомину и оправдывался, что виноват голод. Старшина пожалел о своих словах, сказанных в запальчивости, когда остальные вслед за высоким тоже стали подходить и высыпать зерно. И еще он жалел, что не свела судьба с охранниками и им удалось уйти от его суда и праведного гнева. Они сбежали, спрятались, но он настигнет, обязательно настигнет их, кары людские — не божеские и не могут опаздывать бесконечно. Возмездие должно быть расторопным.

— Да, повидали, — сказал Ряднов уже на обратном пути. — Не забыть такое, и люди злее драться будут.

К самоходкам обратно добрались за четверть часа до истечения контрольного времени, отпущенного лейтенантом, и потом остаток дня и ночь ехали, пытаясь догнать головные группы. Миновали Клодаву, Сомпольно, Яблонку и к утру были в Гнезно. Там, возле одного из костелов — их оказалось многовато для такого маленького городка, — нашли штаб бригады. Им обрадовались, но, узнав, что в баках самоходок почти пусто, начштаба бригады сказал невесело:

— Мы все тут такие. Дошли до точки. Круговую оборону заняли, горючее, что могли, Пинскому перелили и одним батальоном вперед послали. На Познань. Может, ты все-таки за ним сможешь? Сколько еще протянешь? — Подполковник развернул перед лейтенантом карту.

— Если все три, то километров на двадцать хватит.

— Больше и не надо. У Пинского столько же. Догоняй.

— А с пехотой как? — спросил лейтенант, помня, что последний приказ, полученный взводом Фомина, обязывал пехоту оставаться в Гнезно.

— Очень просто с пехотой. Как были, так и останутся — мой приказ. Ответственность на мне, и потому даю письменный. Вот.

Подполковник синим карандашом написал:

— Если до пригородов Познани дойдете вместе с Пинским, то к наградам представлю сам, не дожидаясь, когда ваше начальство это сделает, спасибо скажу и на своих руках к вашему командиру дивизии отнесу. Понял, старшина?

Майор Пинский с самым передовым танковым батальоном всего Первого Белорусского фронта находился в двадцати километрах западнее Гнезно и оседлал автостраду Берлин — Данциг и железную дорогу Берлин — Кенигсберг. Оказавшись перед выбором — пройти еще десяток километров и просто ждать дальнейших событий или перехватить сразу две имперские магистрали, две важнейшие коммуникации, командир батальона избрал второе и, как военный человек, зная, что за такой дерзостью, граничащей с нахальством, может последовать, со всей обстоятельностью стал готовиться к обороне.

Майор не знал, что его приготовления излишни по части северо-восточного направления, потому что ту же самую дорогу сразу в двух местах перехватили танкисты армии генерала Богданова, заняв Могильно и Инвроцлав, и теперь вели тяжелые бои с деблокирующей группировкой, пытавшейся прорваться к окруженным укрепрайонам в районах городов Торн и Бромберг (Быдгощ).

Дороге, отходящей от автострады с указателем «Беднари», майор оказал столько внимания, сколько она, на его взгляд, стоила — обычная лесная дорога, утыкавшаяся в маленький поселок на карте. Мало ли их, таких городков, по Западной Польше по обе стороны от автострады? Да и что там может быть? Два дома в четыре ряда с паршивым бургомистром или что-нибудь вроде того. Не больше. По мнению комбата, вполне хватало того, что перекресток перекрыт огнем двух танковых взводов.

Майор знал, что практически находится в окружении, но ни он, ни танкисты его батальона, ни десантники не придавали этому ровно никакого значения — у всех, кто сейчас находился на самом острие фронтового удара, было твердое сознание превосходства их сил над любыми силами, которые могли бы как-то противоборствовать им. Это не было угаром, опьянением победы. Скорее это можно было назвать интуитивным осознанием соотношения сил на сегодня между наступающими и обороняющимися.

Все пространство между Вислой и Вартой к утру двадцать второго января, дню, в который батальон Пинского перерезал коммуникации рейха, напоминало слоеный пирог, если посмотреть на детальную штабную карту. По одним дорогам наступали войска наших фронтов, по другим отступали немецкие, а были и такие, на которых, в силу инерции приказов или из-за отсутствия связи, полки и батальоны резерва вермахта еще двигались на восток, где, по представлениям их штабов, еще была линия фронта, хотя на самом деле ее давно не существовало.

Более или менее значительные города просто обходились наступавшими, обтекались танковыми армиями, и боязнь окружения выталкивала из них гарнизоны, иногда довольно многочисленные. Так было в Лодзи, в Варшаве, в Кракове и Ченстохове, но по мере приближения к Одеру положение стало иным — гарнизоны перестали покидать обороняемые населенные пункты. Оказалось, что всем войскам зачитали переданный по радио приказ Гитлера:

Но ни один, даже самый грозный приказ, не начинает действовать сразу и мгновенно, и, несмотря на начавшее нарастать сопротивление обороняющихся на подступах к Одеру, войска фронтов Жукова, Рокоссовского, Конева и Петрова продолжали двигаться вперед, и командиры самых разных степеней — от роты до дивизии, оказавшись на самом острие стрел, прочерченных маршальскими карандашами, просто шли и шли вперед, захватывая безымянные высоты, скрещения дорог, речные переправы. Каждый из этих пунктов не был исключительным, ключевым и важным, но в сумме своей это движение вперед везде, в любое время, любыми силами, несмотря на кажущуюся стихийность, давило и перемалывало не столько количественные силы германских армий, сколько впечатляло именно высшие штабы вермахта своей непредсказуемостью, скоростью, оказывая на них влияние, суть которого изложит Гудериан:

Шок наступил и у союзников. Не зря Рузвельт писал в те дни Верховному:

Расшаркался и Черчилль, правда, чуть позднее:

Глав союзников можно было понять. До конференции в Ялте оставалось немного, и заранее раскланяться со Сталиным было не лишним. Человек, у которого под рукой армии, способные при нынешнем характере войны проходить по четыреста километров в неделю, стоил того, чтоб в обращении к нему не жалели эпитетов. В преддверии переговоров с Россией, где будет стоять вопрос о государственных границах в послевоенной Европе, все происходившее на Востоке наводило на размышления, что оказать какое-нибудь давление при нынешнем положении вещей будет весьма затруднительно.

Взвод Фомина, получив свой участок круговой обороны от майора Пинского, приспосабливал старые развалины под огневую точку. Здесь же приткнулись САУ. В остывших телах самоходок было холодно, но там, невзирая на холод, спали механики-водители, которые всю ночь вели машины в непроглядной серости, скорее чутьем, чем зрением угадывая дорогу. Остальные члены экипажей занимались ремонтом и чисткой техники: пытались починить выбитые еще в Лодзи фары, перебивали пальцы гусениц, ставили выпавшие шплинты, чистили масляные потеки в моторных отсеках и снаружи.

— Скребницей чистил он коня, а сам ворчал, сердясь не в меру: занес же вражий дух меня на распроклятую квартеру! — продекламировал Ряднов, подошедший к танкистам. — Чего это вы его, ребята, натираете, как белого генеральского коня. Не один хрен на каком воевать? Пошли к нам, мы концентрат разогрели.

Однако его предложение было встречено не так, как он ожидал. Лейтенант, слышавший все сказанное, тут же поставил его по стойке «смирно».

— Ты, пассажир! — вышел из себя танкист. — Ты в танке никогда не горел? Чего молчишь? Быков! — крикнул он, и на оклик прибежал наводчик из командирского экипажа с иссиня-багровыми пятнами на лице и шее. — Вот, Быков, расскажи товарищу пассажиру из славной гвардейской пехоты, зачем мы каждое масляное пятнышко вычищаем, а то он не знает и басни Крылова рассказывает.

— Это не Крылов, товарищ лейтенант, а Пушкин, — оправдался Ряднов, но поправка не спасла, а усугубила положение.

— Не товарищ лейтенант, а товарищ гвардии лейтенант — вот что важно, а Крылов там или Пушкин — это стихи в боевой обстановке вредные, потому что любое масляное пятно на двигателе способствует, скажи ему, Быков, чему способствует?

— Воспламенению боевой машины, товарищ лейтенант, — сказал Быков и кивнул на Ряднова, — только он-то этого не знал.

— Мне все равно, как подрывается боеготовность — по знанию или по незнанию, с Крыловым или с Пушкиным. Еще раз такие разговорчики услышу — обеспечу полную катушку «губы» — все двадцать суток строгого. Уразумел?

— Уразумел, товарищ гвардии лейтенант.

— Можешь идти. И помни… — Лейтенант усмехнулся и добавил: — …Чудное мгновенье, когда тебя учили, на чем держится порядок в танковых войсках.

Обиженный Ряднов крутнулся так, что, будь вместо валенок сапоги, из-под каблуков бы искры посыпались, и продемонстрировал знание статьи строевого устава, где говорится о подходе к начальнику и отходе от него.

— А-а-атставить! — пропел лейтенант. Ряднов, успевший сделать несколько шагов, остановился и прикидывал про себя, какую оплошку мог еще допустить, повернулся «кругом» уже не так лихо, как в первый раз. — Ты зачем приходил?

— Вас на обед звать.

— Так бы и сказал. А ты танкистов баснями кормить. Помоги Быкову бутылки донести. Обед так обед. Что там у Пушкина на этот счет сказано?

Однако Ряднов промолчал, не желая далее развивать столь невыгодный для себя поэтический диспут, и направился с Быковым за яблочной, которую купили еще в лодзинском ресторане.

Танкист и Ряднов еще загружались — наводчик передавал бутылки с яблочной через люк водителя, когда из-за леса на малой высоте вынырнула пара «худых» — так называли на фронте «мессершмитты». Они шли на высоте верной штурмовки наземных целей, и все, кто был около самоходок, ткнулись носами в землю.

— Воздух!

Но «мессеры», набирая высоту, ушли на восток. Но буквально через несколько секунд за ними пронеслась еще одна пара, потом четверка, и ни один из них не сделал боевого захода. Бойцы, тревожно поглядывая на небо, вернулись к своим делам — не век же лежать.

— Товарищ лейтенант! — позвал дежуривший на приеме радист. — Комбат вызывает!

Лейтенант бросился к рации, и было слышно, как он весело кричит в ответ: «Понял! Есть!»

Это был приказ Пинского — заправить одну самоходку остатками горючего с двух остальных машин, посадить на нее сколько возможно десантников, и, не дожидаясь дополнительных распоряжений, присоединяться к «коробочкам», что скоро пройдут мимо. Самому лейтенанту Пинский приказал оставаться.

Танковый комбат за несколько минут до появления первой пары «мессеров» узнал у поляка-обходчика две важные вещи: первая — западнее его батальона, километрах в десяти, на эти же дороги вышли наши танки — поляк рассказывал, что видел их перед самым рассветом, и еще он сказал, что совсем рядом с Беднарами расположен аэродром. Майор это принял к сведению, и, когда, буквально через пару минут, вылетели самолеты, он понял, что с таким соседством будет неуютно, и решил принять меры — собрал сколько мог горючего и снарядил взвод тридцатьчетверок, добавив к ним самоходку из прибывших утром. Вести взвод решил сам.

Через десяток минут танки и САУ с десантом въехали на лесную дорогу. Промелькнул столб с угрожающей надписью: «Ферботен!» и по сторонам зачастили ровненькие ухоженные сосенки прореженного на немецкий манер леса. Одиннадцать человек взвода Фомина прилепились на одну самоходку, и на ней было тесновато, но майор приказывал «брать под завязку», потому что группа все равно получалась маленькая: три танка, САУ, тридцать восемь человек десанта, а по немецким штатам на любом аэродроме полагался батальон охраны. Однако ни Пинского, ни танкистов, ни бойцов десанта такое соотношение не пугало — у них была внезапность, маневр, огонь, и почем все эти преимущества, майор доказал с первых секунд боя.

Четверка машин нахально выскочила из леса прямо на летное поле — бетонную полосу, показавшуюся Фомину бескрайней из-за того, что была ровная, подметенная и ухоженная, неуютная по солдатским меркам до жути, потому что, в случае чего, на ней было негде укрыться.

Это был не аэродром, а аэродромище!

Самолетов было много, и они ревели на разные голоса, и, может быть, еще и поэтому появление танков не было замечено сразу, и они успели ворваться на самолетные стоянки, когда только раздались первые выстрелы.

Охрана опоздала. Танковый десант рассыпался по закоулкам аэродромных построек, а сами танки дружно и слаженно приступили к работе. Командирская машина, приметив для себя спаренный зенитный «эрликон», из пулемета распугала от установки расчет и, будто ненароком, своротила вышку с застекленным верхом, второй танк выкорчевал антенну так, чтоб высоченная мачта, падая, стукнула по машинам и зацепила по крайней мере две из них, что находились на ремонтной стоянке.

Все это успел увидеть Фомин и по достоинству оценил слаженность танкистов — было видно, что они не первый аэродром в своей жизни берут. САУ, видимо руководимая майором по рации, тоже начала пока непонятное для старшины продвижение в дальний конец аэродрома. Фомин бросил взгляд в ту сторону, но ничего примечательного не увидел. Пора было действовать самому. Его людям в этом деле отводилась роль самодеятельности, и старшина прикинул про себя свой простой план действий в сложившейся ситуации: «Побольше шума и к делу приглядываться».

Два стоящих на отшибе домика, из которых начали выбегать вооруженные немцы, вполне заслуживали внимания, и Фомин махнул рукой своим.

— За мной! Гранаты в окна!

Взвод ворвался сразу в оба домика, исчерпав на этом весь элемент внезапности, оказался в сложном положении. Одиннадцать человек на два дома было все-таки маловато, а внутри оказались помещения дежурных эскадрилий, и, несмотря на то, что у летчиков были только пистолеты, дрались они зло и отчаянно, и если б не гранаты, то десантникам пришлось бы совсем плохо.

В коридорной свалке здоровый жилистый немец с целой стаей «птиц» на петлицах лягнул Фомина так, что помутнело в глазах. Старшина сжался внутренне, ожидая выстрела и понимая, что сейчас абсолютно беспомощен, но когда заставил себя открыть глаза, то увидел сползающее по стене тело стукнувшего его немца и озабоченное лицо Кремнева над собой.

— Здорово он тебя. Приткнись вон там в уголок, очухайся. Я тут побуду.

Фомин на карачках — иначе не мог — отполз в сторону и сел, прислонившись спиной к стене, стараясь перевести дух.

— Не торопись! Вперед наука будет. При таком деле в дверь надо боком входить, плечом вперед, а не как купец в лабаз.

— Больше не буду, — виновато улыбнулся Фомин. — Хорошо, что ты его завалил, а то я уж думал — хана! Чем ты его? — спросил старшина Кремнева, заметив, что в руках у того нет никакого «вспомогательного» предмета для ближнего боя — ни ножа, ни гранаты, а выстрела не было.

— Обыкновенно чем. Кулаком, — сказал Кремнев. — Мне батя покойный говорил, что когда мужиков в нашей семье прадедовскими статями бог наделял, то ему, бате, значит, голова досталась, а нам, детям — нас у него пятеро, — кулаки. И то, правду сказать, я по темноте своей с пятнадцати годов наравне с матерыми мужиками в стенке стоял. Дрались улица на улицу, конец на конец, а по престольным праздникам даже деревня на деревню. Потом как-нибудь расскажу. Сейчас некогда, пора кончать посиделки.

Бой был в самом разгаре, когда на посадку зашла пара вернувшихся с задания «мессеров». Они садились с малым интервалом и рядом — ширина полосы позволяла, и потом на месте стремительных машин вспыхнуло два облачка бризантных разрывов всего с трехсекундным интервалом, и «мессеров» не стало — это самоходка использовала эффект «утиной засады». Оружие, раз наведенное в цель, при совпадении траектории движения цели и снаряда бьет без промаха, а САУ стояла в самом конце полосы, и то, что для остальных виделось сбоку как стремительно летящие машины, для нее было практически неподвижно, как мишень в учебном тире. Промазать было невозможно, и артиллеристы показали это наглядно.

На рулежной дорожке танк подмял под гусеницы стабилизатор бомбардировщика, словно хвост был бумажный. «Дорнье» переломился, и его передняя половина, ревя моторами, пропрыгала впереди танка метров сто и потом начала кувыркаться и загорелась, и никто из нее не выпрыгнул.

На аэродроме оставалось еще около двух сотен машин, и что с ними делать, Пинский не знал. По рации запросил бригаду. Там доложили выше, но в штабе корпуса было не до самолетов, потому что с севера, из Померании, на остановившиеся передовые части корпуса обрушился удар полевой мотодивизии СС, и если бы он удался атакующим, то корпус наверняка бы отрезали от тылов. Штаб корпуса в свете сложившейся обстановки пожурил бригаду: «Без нянек не можете! Действовать в объеме общего для всех боевого приказа, максимально прилагая разумную инициативу». Начштаба бригады при передаче корпусного приказа Пинскому порицательную часть опустил, а насчет инициативы изложил как умел: «Давай, Матвей, своди их до нуля, а мы в сводке захваченные на уничтоженные переправим! Бумага терпит».

Командирская машина подкатила к десантникам Фомина, и майор, высунувшись из башни, крикнул: «Рви самолеты, старшина! Все! До винтика!» И танк майора пошел крушить самолеты на открытых стоянках.

Десантники жгли машины в ангарах, капонирах, поджигая наскоро сделанными факелами все, что могло гореть: ветошь, пневматику колес, чехлы машин, и скоро весь аэродром затянуло черной густой гарью. Где-то наверху кружили самолеты, но никто не знал и не мог видеть, чьи они: то ли вернувшиеся немецкие, то ли наши. Самолеты покружились, прошли на бреющем и ушли. Ни немецким, ни нашим в этом пекле и копоти нечего было делать.

С аэродромом было все закончено, и надо было уходить, когда Фомин, пересчитывая своих, обнаружил, что нет Ряднова. Стали искать. Прошли везде, с самого начала, но не нашли ни в домах летчиков, ни у одного из капониров, которые потом поджигали. Кто-то вспомнил, что видел, как Ряднов показывал на квадрат из колючей проволоки и вроде бы сам тоже пошел туда.

Ничего не оставалось, как проверить этот пустой квадрат, обнесенный колючей проволокой, и когда проверили, то там и нашли Ряднова. Там оказалось подземное убежище, похожее на казарму, с койками в два яруса, и все стены бункера были увешаны таким, что совершенно невозможно было себе представить в глубоком фашистском тылу. Первым, что бросалось в глаза при входе, был плакат с текстом воинской присяги РККА, и рядом с ним, в одинаковых карманчиках из бумаги — совсем как в любом нашем запасном полку! — по стене были растыканы наши армейские брошюры вплоть до самых последних, висели плакатики по правилам несения гарнизонной и караульной службы, и на самом верху стены была увековечена непреложная армейская присказка: «Хорош в строю — силен в бою!»

Среди всего этого в самом углу, у питьевого бачка, в расстегнутом грязном полушубке лежал Сережка Ряднов. Мертвый. Карманы гимнастерки вывернуты, а под левой лопаткой торчала деревянная ручка финки — нашей солдатской финки, точно такой же, как висела на поясе у Фомина и остальных десантников.

Обыскали все вокруг, но никого, кроме мертвых немцев, не нашли. И только на дальнем бугорке, по дороге, ведущей к Познани, уходил мотоцикл с коляской. По прямой до него было метров семьсот.

Самоходчики не пожалели снаряда и успели дать один выстрел, да Кремнев из своей симоновской «пищали», как на кабаньей охоте, с упора послал пулевой дуплет. Мотоцикл скрылся за поворотом, и старшина сплюнул и выругался:

— Ушли. Упустили! Найти бы гада!

Потом вылез наводчик самоходки и недоуменно сказал:

— Понимаешь, старшина, кажись, в своих стрелял. В прицеле и телогрейки, и шапки — все наше.

— Они. Их мы упустили, — сказал старшина своим и только потом, показав на тело Сережки Ряднова, пояснил не знавшему ничего наводчику. — Ты вон в тот блиндаж сунься. Там тоже все наше, а Серегу там прикончили.

Дело было важное, и о находке доложили Пинскому. Тот сходил, осмотрел и запретил подрывать или поджигать блиндаж, сказав, что дело темное, не его ума, и что заниматься сейчас им некогда, но в СМЕРШ он сообщит.

Ряднова похоронили у развилки дорог, где стоял весь батальон, и лейтенант-танкист у свежей братской могилы — из десантников Пинского тоже потеряли двоих — ни с того ни с сего признался Фомину:

— А я его на двадцать суток грозился упечь, старшина. Вроде виноватым себя чувствую после того, как пошел он и погиб. Ерунда какая-то. Живет человек, Пушкина с Крыловым читает, а потом — хлоп и вечная память, да еще вот так, по-темному. У меня на Украине случай был: заряжающий пропал, а я по молодой дурости сразу его в дезертиры записал. Тихий он был. Кожухов фамилия. Нашли его потом в заброшенном сарае аж на пятый день, вот как вы своего. Убитым. Страх сказать — какого. Оказалось, что выкрали его, даже через фронт не повели, а на месте все решили выбить. Не знаю, что он им сказал, а что нет, только я так думаю, что ничего, потому что смерть у него лютой была. Жгли, резали, зубы выбили и все такое, что я, как вспомню — есть не могу неделю, хоть на войне всякого повидал, и зарекся я с той поры о бойцах своих за глаза плохо думать. Поумнел.

Лейтенант нахлобучил на голову шлем.

Фомин шел рядом с танкистом и молчал. Вспомнил, как вчера ехали освобождать лагерь и рядом в кабине сидел Сережка, член комсомольского бюро батальона, человек, которому до всего было дело, храбрый и честный хлопец, а убили его исподтишка, кто-то прикинувшийся своим. Из-за этой нелепости смерть Ряднова казалась еще горше для старшины.

Только на войне долго горевать не дают, и уже через полчаса смерть Сергея Ряднова отошла, отодвинулась в сторону, потому что на батальон Пинского посыпались бомбы «юнкерсов», выполнявших приказ рассвирепевшего Геринга об уничтожении «русского танкового корпуса», захватившего Беднарский аэродром. Рейхсмаршалу побоялись доложить, что в районе аэродрома разведкой обнаружено всего двадцать семь Т-34 и СУ-76. Это был батальон Пинского, и все, что было предназначено мифическому «корпусу», эскадры люфтваффе высыпали на него.

Фатальный для предшественников Розе «хорьх» для него самого оказался хорошим предзнаменованием — диверсионная группа, возглавляемая самим обер-лейтенантом, дважды за последние сутки счастливо уходила от русских танков.

Первый раз это было в Хелмском лагере, куда он прибыл для ликвидации пленных, которые по замыслу операции должны были уничтожаться поголовно, до последнего, людьми в русской военной форме.

С лагерем ничего не получилось. Дубина-гауптштурмфюрер, комендант лагеря, вместо того чтоб безоговорочно выполнять приказ, уставился на русскую форму Розе и потребовал разъяснений. Бумага из ведомства гауляйтера Берлина и министерства пропаганды даже усилила подозрения эсэсмана, и он запросил Познань. Там, ввиду особой секретности операции, возглавляемой Розе, ничего не знали, но упоминание о бумаге Геббельса вызвало уважение и гауптману СС приказали прибыть вместе с задержанными у территории лагеря людьми.

Напрасно обер-лейтенант горячился, доказывал, что каждая минута промедления грозит непоправимыми последствиями и советские танки вот-вот могут появиться здесь. «Это паника. У танков не бывает крыльев. Пославшее вас лицо сегодня, выступая по радио, объявило, что идут бои за Варшаву. Другие сведения не поступали».

Комендант не лгал. О прорыве танковых армий русских к Варте не оповещались даже управления СС, находившиеся вне полосы прорыва. Это было следствием параллелизма подчиненности военных, гражданских и партийных институтов рейха, где даже соединения гитлерюгенда имели свою связь и степень подчиненности, исходящую из Берлина.

Гауптштурмфюрер выполнил приказ и доставил Розе с его людьми в Познань, но не в управление СС, а к военному коменданту, генералу полиции Маттерну. Тот созвонился с Берлином, и там подтвердили полномочия обер-лейтенанта и его слова о близости ударного кулака противника к Познани.

— Если надо расстрелять, то расстреляем, — сказал Маттерн и лично отдал приказание провести акцию в самые короткие сроки, послав в помощь охране лагеря взвод эсэсовцев в Хелмно. Это был тот самый взвод, который уничтожили десантники Фомина, а приказание об уничтожении лагеря было последним приказанием генерала Маттерна на посту коменданта Познани.

Едва генерал положил трубку, как вбежал адъютант и, не обращая внимание на Розе в советской форме, доложил о том, что прибыл оберст Коннель, говорит, что он генерал и прибыл из Берлина, требует коменданта.

Маттерн хохотнул.

— День начинается ряжеными. Обер-лейтенант в форме русского капитана, потом оберст, о котором говорят, что он генерал, и всем нужен старый Маттерн.

Он еще не успел закончить шутку и не погасил снисходительную улыбку, как в кабинет вошел оберст Коннель, прошел к столу генерала и молча положил пакет. Генерал сорвал печати, прочитал текст и встал с места.

— Прикажете сдать дела?

— Нет. Вы назначены моим заместителем. Тыл, внутренний порядок в крепости, полицейские меры и городские гражданские власти вместе с фольксштурмом остаются в вашем ведении. Всем остальным займусь я. А это что такое? — Вновь прибывший только заметил Розе. — Пленный?

Маттерн в нескольких словах пояснил ситуацию.

Коннель отнесся к Розе не так благодушно, как его предшественник.

— Я слышал о вас и считал, что вы в русском тылу. Лагерь в Хелмно — теперь уже не ваша заслуга, а всего остального, находясь в этом кабинете вы не выполните. Немедленно забирайте своих людей на аэродром и будьте готовы к повторной заброске. Идите.

— Слушаюсь, герр оберст.

Это было непоправимой ошибкой. Именовать свежеиспеченного генерала прежним чином было никак нельзя, и Коннель, ухватившись за ошибку, разнес Розе. При этом многое из того, о чем кричал новый комендант, касалось не столько Розе, сколько генерала Маттерна, который молчаливо признал свое мгновенное понижение: приказ о производстве Коннеля в генералы был подписан фюрером. Причем здесь был свой нюанс. Раньше Коннель был общевойсковым полковником, которых в вермахте, армии резерва хоть пруд пруди, но ввиду ответственности назначения и благодаря своей принадлежности к НСДАП — партийный значок на мундире свидетельствовал об этом — оберста производили в чин бригаденфюрера войсковых СС, что соответствовало званию генерал-майора. К тому же изменялось его место в партийной нацистской иерархии — высшие чины СС автоматически становились кавалерами золотого значка НСДАП — элитой партии.

Почти все это упомянул Коннель в выговоре, который он устроил Розе и которым окончательно подминал под себя генерала Маттерна. Когда он наконец умолк и спросил Розе, все ли тому понятно, тот выбросил руку в фашистском приветствии.

— Так точно, бригаденфюрер! Хайль Гитлер!

Следом за обер-лейтенантом вышел «поумневший» Маттерн.

С повторной заброской ничего не получилось. Аэродром атаковали русские танки, и группе пришлось отсиживаться в каземате абвера. Все обошлось относительно благополучно. Русский солдат, забредший в каземат, обманулся русской речью и формой Розе, и его без труда удалось ликвидировать, а потом пройти среди русских до самой стоянки транспорта и завести мотоцикл. Диверсанты уехали на нем все, вчетвером, и русские хватились и что-то заподозрили только тогда, когда группа была уже далеко. Единственный снаряд, посланный ими, лег с перелетом в лесу, но потом сидевший позади на коляске диверсант вдруг начал падать и завалился между коляской и мотоциклом — он был убит крупнокалиберной пулей в грудь — сидел лицом назад, на тот случай, если пришлось бы отбиваться от погони — так учили в диверсионной школе ВДВ люфтваффе.

Когда наконец вытащили тело мертвого агента и выкинули его на дорогу, то от удара об землю начал стрелять русский автомат — он катался по дороге и трещал, пока не кончились патроны в диске. Розе мельком подумал, что погибшего все-таки недоучили, не убрал лишнюю смазку ППШ, а тот в ответ на небрежность взял и взбесился и едва не перестрелял всех только что спасшихся. Все-таки были правы те, кто с детства вбивал, что на войне убивают слабых и неумелых. Они тысячу раз правы. Сильный всегда остается жить.

В семье, где родился Готфрид Розе, был свой культ и свой кодекс. Дядя Готфрида в годы первой мировой войны был асом-подводником, добившимся четвертого в германском подводном флоте результата по сумме потопленного тоннажа — двести десять тысяч тонн. Открытки с изображением субмарины U-53 до сих пор пользуются бешеным спросом у коллекционеров, а имя Ханса Розе, ее командира, вписано навечно в историю германского флота. Когда-то это имя наводило страх на все побережье Атлантики. Ханс Розе был первым, кто открыл подводную войну у берегов сытой Америки, дерзко перейдя на своей лодке через океан осенью тысяча девятьсот шестнадцатого года. Его считали истинным рыцарем глубин, потому что, торпедировав судно, он сам по радио вызывал спасателей, а однажды даже собрал шлюпки с потерпевшими, отбуксировал их к побережью и, оставив в виду береговой черты, радировал в Куинстаун координаты «спасенных».

«Мужчины рода Розе да пребудут во всех делах первыми!» — гласил кодекс семьи.

В семнадцать лет Готфрид стал кавалером серебряного значка гитлерюгенда. Летящая вверх стрела со свастикой на ней открыла ему двери офицерской школы. Все думали, что он пойдет по стопам знаменитого родственника и выберет морскую карьеру, но флот оставался в тени, а авиация Геринга — в зените славы, и Готфрид Розе решил стать фальширмягером — парашютистом. В числе лучших он попал весной сорок первого года в Грецию, а третьего мая фенрих Розе шел по Афинам в парадной колонне парашютистов и держал равнение на генералитет, и каждый генерал казался ему полубогом. Тогда эти имена повторяла вся Германия: фельдмаршал Лист, Рихтгофен, Шернер, Дитрих.

Потом был десант на Крит, и в петлицах Розе появилась еще одна «птичка» — он стал оберфенрихом, то есть первым кандидатом на офицерский чин.

Теперь он — обер-лейтенант, и гауляйтер Берлина, отправляя его на задание, обещал самые высокие награды. На мгновение Розе представил себя оберстом с рыцарским крестом — здорово! Полковничьи погоны в двадцать четыре года — это совсем неплохо. Геббельс сделает это. Многие в армии считали его пустомелей, но теперь так считать некому: после июля прошлого года многие исчезли с горизонта.

Собственно, именно один эпизод из истории покушения на жизнь фюрера, связанный с Геббельсом, вселял надежды в обер-лейтенанта: майор Ремер, войдя к Геббельсу майором, вернулся оберстом и «спасителем» фюрера. Новоявленный оберст со своим батальоном ворвался в штаб генерала Фромма, и операция «Валькирия» кончилась полным крахом для заговорщиков. Если безвестный дотоле Ремер стал «спасителем фюрера», то кто мешает обер-лейтенанту Розе стать спасителем «тысячелетнего рейха»?

Так думал Розе всего тридцать шесть часов назад, когда прыгал с парашютом в холодную темень люка над Хелмно.

Теперь приходилось спасаться самому.

В одном месте он совсем было подумал, что удача изменила ему. В десятке километров от аэродрома, уже окончательно уверовав, что погони за ними нет, Розе и его спутники увидели русские танки, перегородившие шоссе.

«Может, потому и не гнались, что знали про эту засаду?» — похолодело под ложечкой у обер-лейтенанта, но танкисты при виде мотоцикла не выказали признаков тревоги, а разворачиваться на узкой дороге под пушками и пулеметами танков было сущей глупостью, которая могла стоить жизни. Розе решил идти напролом.

— Куда едешь, капитан? — спросил танкист, когда мотоцикл подъехал вплотную.

— Разведка шестьдесят девятой. Дай проехать.

— Рад бы, да не могу. В баках воробьи гнездо свили. Давай, разведка, твой трофей по целику перетащим.

Диверсантам помогли протащить мотоцикл по снегу в обход, и танкисты поинтересовались, не обгоняли ли «разведчики» заправки.

Обер-лейтенант ответил, что топливозаправочных цистерн по дороге не видел.

— Вот жалость-то, — сокрушенно вздохнул танкист, безуспешно пытаясь закурить на ветру. — Придется, видно, куковать здесь.

Розе щелкнул зажигалкой.

— Давай, разведка! Скоро возвращаться будешь?

— Скоро! — весело крикнул танкисту Розе, едва удерживаясь, чтоб не разрядить в этого дурня автомат, но второй раз за сегодняшний день рисковать не хотелось.

Именно в этот день из донесений сорок пятой танковой бригады и проникли в армию слухи, докатившиеся и до штаба фронта, о выходе передовых подразделений генерала Волкова к Познани, хотя на самом деле этот корпус придет позднее на целых пять дней, и в тот день он только форсировал Варту и приступил к ликвидации сильного Яроцинского укрепрайона в ста восьмидесяти километрах к югу от Познани.

Виновник, а точнее, источник этого слуха, обер-лейтенант Розе, был доставлен к генералу Коннелю и первым принес ему весть и о разгроме аэродрома, на котором базировалась авиадивизия, и о танках в десяти километрах от крепости.

Бригаденфюрер выслушал доклад, помолчал, прошелся по кабинету, явно любуясь собственным новым, теперь уже генеральским, мундиром.

«И когда он только успел?» — подумал относительно нового мундира «ваффен СС» на Коннеле, а тот снова уселся в жесткое кресло с высокой дубовой спинкой.

— Древние викинги, обер-лейтенант, сжигали приносящих дурные вести. Хороший обычай, но, к сожалению, забыт. А огонь очищает. Я вынужден вешать. Только что, перед вашим приходом, я дал приказ повесить двух офицеров и солдата, оказавшихся паникерами. У меня все основания присоединить к этим троим вас. Ваши чудесные избавления и истории о них начинают меня порядком раздражать. Где ваша рота? Что делают ваши люди? Не знаете? Я отстраняю вас от руководства возложенной на вас сверхважной задачей и назначаю на участок обороны «Север», к майору Шрезу. Там некомплект офицеров.

На этом беседа была закончена. Через сорок минут Розе прибыл в штаб укрепрайона «Север», где получил назначение на должность помощника коменданта форта «Виняри».

Начался новый, последний виток в карьере обер-лейтенанта.