Право на приказ

ПРОРЫВ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

День не хотел начинаться. Дивизия двигалась вперед в белесой тяжести тумана. Артподготовка закончилась, но что было сделано там, в немецких боевых порядках, всей мощью стволов, молотивших добросовестно и положенное время, не знал никто. С ночи вместе со снегопадом на плацдарм натянуло плотного речного тумана с Вислы. Наблюдатели и командные пункты по обе стороны линии фронта сразу «ослепли» в такой не проницаемой ни для оптики, ни для осветительных средств белой вате, в которой даже грохот орудийной канонады, казалось, тоже прижимался к земле.

В восемь пятьдесят пять двести сорок шестой полк гвардейцев Клепикова поднялся вслед за последними разрывами. Батальоны свалились в первую траншею, и только тогда выяснилось, что немцы частью отошли на вторую линию, а частью остались; сопротивление не было сплошным по фронту, но от этого выполнение начальной задачи — захвата передовых траншей — не стало проще. Оставшиеся группы противника довольно скоро пришли в себя, и едва ушедшие вперед подразделения полка уткнулись во вторую траншею, как сразу очутились под огнем и с фронта, и с флангов. В ротах объявились первые потери, а очухавшиеся от артподготовки немцы уже налаживали систему огня. Полк практически остановился.

По донесениям, по начавшейся перестрелке, в которую начали вплетаться кашляющие разрывы мин, можно было только представить, как, повинуясь солдатскому инстинкту, люди рассредоточиваются по только что занятым ходам сообщения, блиндажам и просто свежим воронкам, чтоб передохнуть от злого короткого первого броска, чуть поосмотреться, чтоб не переть на рожон невесть куда, а действовать осмысленно и толково.

В обороне со связью всегда хорошо, но в наступлении, да еще в условиях такой видимости, а если точно говорить, то в невидимости, неразберихи не миновать. Как установишь, где теперь батальоны, роты и меньшие группы и группки бойцов, куда движутся и движутся ли? Из дивизии — первая «нервная» радиограмма: «Обозначьте продвижение по всему фронту».

Понятно, что дивизии хочется помочь и они там срочно готовят еще артналет по уточненным данным. Вот и ломай голову, что давать. Дальний рубеж называть — зря снаряды тратить, а ближний — «боги войны» на своих отыграются. Их там, за спиной, две с половиной сотни на километр. Для немцев оказалось мало, а для своих — в самый раз.

В остальных полках дивизии была та же картина, но Клепиков этого не знал, да если б и знал, то особого облегчения не получил. Приказ получил ты, а не сосед. Ты и выполняй, и спрос за все только с одного тебя.

Фланг беляевского батальона уткнулся в деревушку Липские Буды, а батальон успел проскочить вперед и попал в огневой «мешок» со стороны уцелевшего гарнизона опорного пункта в Липских Будах и второй полосы немецкой обороны. Почти весь батальон оказался между двух огней, и, как сообщал комбат, от больших потерь спасал только туман.

— «Калуга»! Где находишься? — наплевав на полевой шифр, кричал в микрофон рации Клепиков Беляеву. — Почему стоишь?

— Я — «Калуга»! Право четыреста от рубежа десять гансов выковыриваю.

— Много их там? Валяй, «Калуга», открытым текстом! Буды? Правильно понял?

— Точно. Буды. Третья их блокирует!

Потом Беляев с похвальной скоростью дал рубежи, на которые вышла рота у Липских Буд, и через несколько минут на руины деревушки полетели стодвадцатимиллиметровые мины. Точного целеуказания не было, и минометы били по площадям. Даже Беляев не мог корректировать стрельбу — видимость все еще была ноль.

После минометного налета рота капитана Абассова снова поднялась, но в Липских Будах ожило еще больше огневых точек, чем их было до налета. Рота залегла, и люди ткнулись лицами в жесткий наст лысого бугра, где все простреливалось насквозь, и бугор пришлось оставить.

— «Калуга»! Где твои? — Клепиков опять спрашивал, и даже по голосу, почти неузнаваемому за треском помех и завыванием — кажется, немцы пытались давить этот диапазон помехами, — Беляев понял, что командир полка спрашивает не от хорошей жизни, его скорее всего тоже дергали сверху, но комбат ответил, не обращая внимания на то, что все батальонные рации прослушивались штабом корпуса и другим вышестоящим начальством, прижав рукавицей прямо к губам мерзлый эбонит микротелефонной трубки.

— Не знаю! Туман, мать его, пальцем в нос не попадешь! Сам иду!

— Запрещаю, «Калуга»! Самому запрещаю! — ответил Клепиков. — Ко всем не набегаешься! Как понял?

— Правильно понял, — зло буркнул в микрофон комбат и сунул трубку обратно радисту. — Держи! Сам и отвечай, если кто спросит. Скажешь, что к Абассову пошли.

Фомин, сидевший, привалясь к стенке траншеи, про себя подумал, что комбат просто забыл о нем, и хотел попроситься у Беляева в роту, где сейчас ротным санинструкторам самая работа, — на взгляд старшины, дела в роте Абассова были неважные, раз туда отправляли всего за какой-нибудь час третьего посыльного. Но попроситься не успел, потому что майор вновь обратился к радисту:

— Что ты мне рожи строишь?

— Под трибунал отдать обещали, если через двадцать минут не ответите, товарищ майор.

— Тебя или меня?

— Не понял, товарищ майор.

— Раз не понял, то переспроси у них.

Радист снял наушники.

— Больше не вызывают. Сказали, что будут ждать на приеме.

К Абассову идти не пришлось, вернулся посыльный с точным обозначением нескольких огневых точек немцев в Липских Будах — это было хорошо, и теперь не надо было просить мин и снарядов на то, чтоб ими палили в белый свет. Теперь есть конкретная цель, и для ее подавления требуется конкретное, определенное количество снарядов или мин. Беляев хотел уже просить артиллеристов подавить обнаруженные точки, но потом вдруг осознал, что даже в таком случае больше половины подавить не удастся — Буды теперь в руинах, и толщины перекрытий над огневыми немцев никому не известны, а надеяться на прямое попадание при такой видимости — пустая маниловщина. Надо что-то другое.

— Вызывай «Клин», — приказал он радисту.

«Клин» — позывной Клепикова, и ответил сразу сам подполковник.

— «Калуга»! Слышу! Самоварами повторить?

«Самовары» — это те самые минометы, что били безрезультатно по деревушке.

Поэтому Беляев минометный налет повторять не захотел и, еще раз прикинув, попросил у Клепикова:

— Самовары не надо! Две-три коробочки НПП[2] дайте. До зарезу нужны.

Вместо ответа Клепикова на волне полка раздался кавказский гортанный голос Хетагурова:

— Даю коробочки! Бери! И не стой там, как плохая женщина с разбитым кувшином! Все даю, только иди!

Командир дивизии к лицам, отличающимся особой скромностью языка, не принадлежал, но и особо «военно-полевым» жаргоном не славился, однако чувствовалось, что говорит взвинченно, хотя владеть собой умел, на высоких постах научен — был с начала войны и до апреля прошлого года начальником штаба армии, знал много, но и сдерживать себя умел: армейский штаб — не передовая, и «фитили» там по большей части выдаются с формальным соблюдением этикета. Однако «женщина с кувшином» — явно лишнее.

Липские Буды сидели у всех хуже бельма в глазу. О степени ее важности могли догадываться командиры разных степеней, а у солдата совсем другие мерки, но Фомин, который сейчас думал о раненых роты Абассова как о деле, за которое он отвечал и перед комбатом, и перед своим медицинским начальством, не мог понять, почему комбат не отпускает его к Абассову и держит при себе.

Старшина решил напомнить о своем присутствии Беляеву.

— Товарищ майор! Разрешите в третью? Потери там. Вам же докладывали. — Фомин почему-то в подтверждение своих слов похлопал свою санитарную сумку с красным крестом.

— Погоди, старшина. Узнаю, где танки, тогда пойдешь, чтоб в один конец два раза не посылать. За связного поработаешь, а там своим делом займешься.

Танки подошли минут через двадцать.

— Давай, старшина. Как договаривались. Передай Абассову, чтобы начинал атаку в десять двадцать пять. Повтори.

— Начало атаки в десять двадцать пять, товарищ майор, передать капитану Абассову.

— Вперед! — скомандовал майор, и Фомин полез из траншеи, напоследок почувствовав дружеский тычок в спину, поднялся в рост и побежал туда, где по звукам была рота, в которую он вызвался идти сам.

Снег был перепахан воронками и натоптан следами ушедших вперед. Старшина бежал, сначала совсем не пригибаясь, только старался бежать, точно ступая в следы пробежавшего до него солдата, чтобы не попасть на мину. «Ему хуже было», — подумал старшина про того, кто пробежал первым. На глаза попалась трехпалая солдатская рукавица, и Фомин, неизвестно зачем, поднял ее, наклонившись на бегу, словно впереди, под огнем, смог бы найти обронившего ее и вернуть потерю. Потом он сунул рукавицу за борт ватника и забыл про нее.

Впереди по цепочке следов что-то лежало, и Фомин замедлил шаг, но рассмотрел, что это труп немца, переступил и сделал это так же, как тот, что до него бежал здесь. Стало тепло от бега, сумка сползала на живот, и приходилось то и дело ее поправлять. Сбоку из тумана вылетел желтый огненный шар, и Фомин едва успел упасть и вжаться в едва припорошенный наст, как промелькнуло: «Это в меня!», потому что эта штука упала рядом и начала противно шипеть, разбрасывая искры…

Немцы на всем участке армии держались так же, как и перед фронтом дивизии Хетагурова: дали частично захватить первую линию, но в остальном все вклинения в их оборону были для них неопасны, даже тактическими успехами достигнутое пока назвать было затруднительно. Росло напряжение в наших штабах всех степеней. Все знали приказ маршала Жукова, в котором цель первого этапа операции была изложена с предельной ясностью и простотой:

Еще до начала прорыва на командный пункт армии прибыли представители обеих танковых армий, но малоутешительные доклады из войск и маячившие напоминанием танкисты командующему армией генерал-полковнику настроения не улучшили. Задним числом он уже успел пожалеть, что принял решение на сокращенную артподготовку, а не ту, что предлагалась артиллеристами для гарантированного подавления сопротивления противника в тактической полосе обороны. Погода, конечно, отключила авиацию, сказалась на взаимодействии наземных частей, но ведь у немцев такая же погода! В случае заминки — о неудаче и разговора быть не могло — могли и с армии снять, не поглядев, что сталинградец. Верховный крут, а с теми, кто обманул его расчеты и надежды, — особо, но до него может и не дойти, у Жукова хватит и власти — как-никак заместитель Верховного, — и крутости, чтоб все самому решить на месте.

Операция требовала изменения плана прямо на ходу, и командарм пошел на эти изменения, вполне понимая, чем рискует. Надо вводить танки, и это волновало его сейчас гораздо больше, чем возможная неудача личного плана. Ответственности он не боялся.

Танковый генерал, армия которого стояла готовой к маршу, с самого начала общей артподготовки находился на командном пункте армии одетый, как на парад: в новом кителе с золотым шитьем и при всех наградах.

Член военного совета Пронин поинтересовался:

— Михаил Ефимович, ты как на свадьбу. Все с иголочки.

— Пятый раз с танками в прорыв иду. Если б в бога верил, то, право слово, помолился бы, чтоб в последний.

— За чем же дело стало? Скажу по секрету, и сам бы тебе подпел вторым голосом, только если на вас, танкистов, молиться. Мы за вами — хоть до Берлина!

— Арифметика не дает, комиссар. Расчет. Средняя глубина задач дня — восемьдесят километров по шоссе. Умножай суточное на пять, от силы — шесть дней, потому что боекомплект, моторесурс, нарастание процента потерь и обеспеченность горючим, если до предела, на этом уровне. Что получилось, комиссар? А то получается, что ни один угодник и заступник, кроме моих ребят, больше трехсот пятидесяти километров в глубину не даст.

— Если шесть дней обещаешь, Михаил Ефимович, то по твоей же арифметике на сотню больше должно быть. Как считаешь?

— Купец в тебе пропадает, комиссар. Войну закончим, подавайся в торговлю, а из меня не тяни ни к чему не обязывающих обещаний. Я все на военном совете доложил, и расчеты реальны. Это же Европа. Городов больше, а нам в городах всегда лишние потери — это закон, а во-вторых, никто из нас не знает, что господа генералы из «Оберкомандовермахта» выкинут, какую обстановку создадут и где контрудары наносить будут. Год назад, тоже вот так же, зимой, мы всей армией по Украине крутились от самого Киева: сначала на Бердичев, а потом такой вавилон на юг, к Виннице, выписали, что на карту было страшно посмотреть. Три раза всю армию разворачивали! Оперативная обстановка диктовала. На пределе возможного все делали. Это человек все может, а машина — нет.

Пронин знал, что повернуть фронт армии в огромной наступательной операции даже один раз — задача очень сложная, а проделать такое трижды — это уникальный показатель зрелости штаба и подвижности соединения, да еще такого крупного, как танковая армия, но не удержался и подначил танкиста:

— Приземленная позиция, Михаил Ефимович. Излишне даже, я скажу. До схемы обнаженно.

— Обнаженно — это когда голый. Под Тулой, в сорок первом, у меня от бригады рожки да ножки оставались, но против Гудериана лягались и бодались, и, поверь мне, комиссар, никогда себя обнаженнее больше не приходилось чувствовать. Думаешь сам себе — лучше б меня мать на свет не рожала, а такое отчубучишь, что самому потом верить не хочется. Когда узнал, что частично и моими хлопотами отставка Гудериану вышла, именинником ходил. Сейчас бы мне его, когда у меня семьсот танков и столько же стволов, тогда бы поглядели, в чьем задачнике ответы правильные. Вот тебе и схема, комиссар.

Танковый командарм недавно получил Звезду Героя, и чувствовалось, что он рад такой оценке и даже не прочь поговорить о том, что он и его армия даром хлеб не едят и обращаться с ними надо соответственно. Но потом, когда и ему передалось ощущение первой неудачи с прорывом, он почувствовал, что сейчас не радует общевойсковых командиров своим мундиром с полным иконостасом, и набросил шинель. Потом сухо попрощался с командармом и Прониным, сказав: «Если изменения будут, то я у себя». И вышел.

У Беляева под Липскими Будами ничего не изменилось. Подошли четыре танка, два из них были с противоминными тралами — катками, вынесенными вперед на стальных рамах, и ждали назначенного комбатом срока — десять двадцать пять, чтоб идти на деревушку одновременно с ротой Абассова. Машины были почти неразличимы в серой пелене тумана, потому что накануне экипажи побелили их известкой прямо по заводской окраске, и танки приобрели серовато-дымный цвет, который даже вблизи при такой видимости делал их контуры размытыми и нечеткими.

Часы показывали десять двадцать.

«Добрался старшина до Абассова или нет?» — прикинул про себя комбат и дал команду танкистам: «Приготовиться к движению!» К танкам подтягивались те, кто должен был атаковать вместе с машинами: взвод из роты Иванова, взвод разведки, пулеметный и минометный взводы, снятые с участков, которые выглядели на данную минуту наиболее безопасными относительно возможного немецкого контрудара на деблокирование деревушки.

— Ты давай направо, — приказал майор своему заместителю капитану Абрамову, прибывшему с пулеметчиками. — А я слева буду, чтоб самому к Абассову выйти. Остальное — по собственному разумению.

Оба достали ракетницы, у комбата она была за поясом, а у Абрамова в объемистой трофейной полевой сумке с телячьим верхом и коротким клапаном кармана.

Десять двадцать пять. С начала наступления прошло всего полтора часа, но всем казалось, что прошло неопределенно большое количество времени, и Беляев очень хотел сам наконец добраться до Буд и увидеть, что и как, почему остановились роты, там разобраться на месте и принять решение.

Танки взревели разноголосьем моторов, и комбат выпустил ракету, потом сунул ракетницу за пояс и пошел вперед с автоматом следом за тем, что именовалось подвижным резервом батальона, и тем, что было предназначено им самим же для подавления сопротивления немецкого гарнизона в Липских Будах.

То, что шипело и не взрывалось и так напугало Фомина, оказалось догоравшей осветительной ракетой. Он пришел в себя, поднялся и попытался сориентироваться в звуках перестрелки. Туман скрадывал звуки, и Фомину казалось, что стреляют вокруг, и он растерянно стал почему-то припоминать уставные тактические построения роты, оставшиеся еще со времен сержантской школы. Командир роты должен был, по расчетам, находиться позади боевых порядков роты. Так положено. Но боевого опыта не было, только память о тактических занятиях да еще об одном летнем скоротечном бое, когда прямо на эвакопункт набрела группа немецких егерей, выходившая из окружения. Отпетые, лезли напролом, понимали, что в тылу народ не такой обстрелянный, как на передовой, и можно надеяться взять чистым нахальством. Однако не взяли. Сами не те были. По сотне километров из окружения выходить — тоже безрадостно и морального духа не поднимает. «Вот если бы и зимой их, как летом прошлым, так», — подумал Фомин, но потом сам же мысленно укорил себя: дело надо делать, а не в мечтах витать. Тут на полутора сотнях метров роты не видать, а ты лежишь и немцев окружаешь в масштабе армии. Не солдатское это дело — наперед загадывать.

Получилось, что не старшина нашел Абассова, а, наоборот, капитан наткнулся на него. Капитан перегруппировывал роту, потому что уже имел достаточно четкое представление о системе огня из деревушки, то есть действовал по уставу, где говорится, что все усилия атакующий должен сосредоточить на самом слабом звене обороны, добиться успеха и этот самый успех развивать.

Капитан вынырнул из тумана и плюхнулся рядом, приняв Фомина за кого-то из своих бойцов.

— Чего разлегся, кунак? Всем приказано влево сосредоточиться! — прокричал он в ухо Фомину, но потом только разобрал, что это санинструктор, и сказал спокойнее: — А, медсанбат. Давай к Пономареву, мы раненых всех собрали. Там целый блиндаж в лощинке, найдешь. — И показал направление, сам привстав на колесо но, собираясь уходить, но старшина придержал Абассова за полу ватника.

— Товарищ капитан! Комбат приказал начинать атаку в десять двадцать пять. Чтоб с двух сторон сразу, товарищ капитан. Десять двадцать пять, — еще раз повторил старшина, и ротный кивнул.

— Понял. Отлично тебя понял. То же самое скажи там, — Абассов опять махнул рукой в ту сторону, куда раньше показывал, когда речь шла о раненых, там оставался еще один взвод его роты. — Боровкову скажи! Я приказал, скажи, в десять двадцать пять! Повтори.

— Передать младшему лейтенанту Боровкову ваш приказ — начать атаку в десять двадцать пять. — И слова его почему-то привели капитана в очень хорошее настроение.

— Верно, кунак! Давай, дорогой! — И Абассов побежал вслед слаборазличимым силуэтам перебегающих к левому флангу бойцов роты, от которых капитан по внешнему виду никак не отличался: одет был как все: телогрейка, ватные штаны, в руке автомат, а из валенка на немецкий манер торчит запасной рожок.

Взвод Боровкова оказался там, куда показывал Абассов, и занимал кусок позиции немецкой минометной батареи. Она была из тех, что удалось подавить нашей артподготовкой: все здесь было перевернуто, перемешано, прямо из земли рыбьим скелетом торчали изломанные и вздыбленные бревна накатов. Земля пахла едучей гарью артиллерийского пороха и взрывчатки, по расщепленным бревнам выстукивали пули, но в остальном было намного уютнее, чем на лысом бугре, где старшина повстречал Абассова.

Губастый и нескладный Боровков был полной противоположностью своему ротному командиру. Он недавно пришел из училища, и несмотря на молодость, был человеком обстоятельным и домовитым. Это он сегодня нашел единственный уцелевший блиндаж и распорядился собирать раненых в него, и там была печурка с трофейными угольными брикетами, и можно было не бояться обморожений, которые случаются, когда раненые лежат где попало и от потери крови мерзнут и обмораживаются раньше, чем здоровые. Взводный начал было уточнять, что и как именно приказано капитаном, но старшина, к сожалению Боровкова, ничего не мог добавить к нескольким словам, которые его заставляли повторять и Беляев и Абассов, — наступление в десять двадцать пять.

— Дополнительных сигналов никаких? — допытывался младший лейтенант, и по его виду было заметно, что таким оборотом дела он не очень удовлетворен. Приказ, конечно, приказом, но ведь совсем незадолго до того Абассов распорядился немного по-другому. Те два взвода, что перемещал капитан на левый фланг, должны атаковать, а взвод Боровкова должен был сковывать огнем выявленные точки и практически демонстрировать атаку. Как все тугодумы, младший лейтенант трудно «переключался», но, усвоив все тонкости, старался сделать все, как требовалось.

Взводный полез за отворот ватника, достал из нагрудного кармана часы, поглядел на них, но не положил после этого обратно в карман, а зажал в руке.

— Три минуты осталось. Сейчас начнем, — сказал он Фомину и во всю силу легких крикнул вдоль траншеи: — Взво-о-од! Приготовиться к атаке!

В траншее зашевелились, шагах в пяти от Боровкова и Фомина второй номер ручного пулемета начал совать диски в патронную сумку и потащил сумочную лямку на себя, а оставшуюся горсть патронов — он только что набивал диски — пулеметчик хозяйственно сунул к себе в карман. Боровков поправил каску и привалился к передней стенке хода сообщения.

— Там впереди проплешина, и самое главное — ее с ходу проскочить. У них там по-ночному пристреляно. Все мои раненые там образовались. Знать бы раньше, левее бы взял, — будто бы оправдываясь, что по его недосмотру у Фомина и санинструкторов сейчас столько работы, говорил Боровков.

Потом каска Боровкова на глазах старшины одновременно с булькающим хлопком подлетела вверх, стукнулась о противоположный борт траншеи и упала, совершенно невредимая, зато голову младшего лейтенанта разнесло напрочь прилетевшим снарядом малокалиберной пушки — «эрликона». Тело взводного начало падать, и Фомин подхватил его, еще не сознавая, что помощь его не нужна и Боровкову теперь никто и ничто уже не поможет. Старшина уложил тело на дно траншей, поднялся сам и только тогда обратил внимание на белый кругляш часов, выпавших из рук убитого.

Стрелки показывали десять двадцать пять.

Фомин, даже если бы заставили его рассказать обо всем, что подумалось в короткие секунды, никогда не смог бы передать, что за мысли роились тогда в его голове. После гибели Боровкова он остался во взводе самым старшим по званию, он один теперь знал о сроке атаки, и он, именно он, старшина Фомин, принес к людям этого взвода приказ комбата, и приказ надо обязательно выполнить, как выполняет его сейчас весь батальон. Он — это тоже батальон.

Старшина метнулся в блиндаж, сбросил на колени сумку с медикаментами и бинтами пожилому ротному санинструктору Пономареву.

— Держи! Пускай у тебя будет!

Сам опять выскочил в ход сообщения. Боровков перед гибелью подал предварительный сигнал к атаке.

Автомат — в руки.

Рукавицу — в снег. Мешает.

Часы — Боровкову. Они жгут руку.

Десять двадцать пять!

— Взво-о-о-од! За Родину! Впе-ре-о-о-од!

Старшина Фомин вымахнул из траншеи и, не оглядываясь, не сомневаясь, что люди пошли за ним, побежал вперед, в ватную пелену тумана, напичканную смертоносным железом.

Беляев вывел атакующую группу батальонного резерва на замаскированные траншейные огнеметы немцев, и они с близкого расстояния фукнули желто-белыми струями огня и сразу подожгли три машины. Танки загорелись, и экипажи двух тридцатьчетверок выбрались из них через нижние люки, в третьей машине что-то стряслось, и танкисты из нее стали выходить через башню, где бушевало пламя, и вместо людей по снегу метались три огненных комка.

— Туши их! — приказал комбат, и живые факелы поймали, свалили в снег, стали обрывать с них горящее обмундирование, и теперь три клубка тел крутились перед комбатом.

Командир танкистов плакал, слезы текли по его лицу, на котором не было ни бровей, ни ресниц, а только потные грязные волосы и красная кожа легкого ожога — его экипаж покидал машину через нижний люк водителя и пострадал мало, зато те, что шли через башенные люки, обгорели здорово.

— Ты видел, майор?! Нет, ты мне скажи, ты видел! — Он был в истерике, и Беляев хотел было успокоить его, но тут танкист, как назло, увидал перед собой побуревшее тело обожженного товарища из неудачно покинувшего машину экипажа и зашелся в крике:

— А-а-а-а! Нас, как кабанов, смолить! Я ихнюю маму… — по-черному выругался танкист и, выдрав из висящей на животе кобуры ТТ, ткнул им в сторону деревушки, — наизнанку повыворачиваю! За мной! — И кинулся вперед, где автоматчики Беляева добивали немцев из огнеметной засады.

«Срежут его», — подумал про танкиста майор, но мешать и становиться на дороге человеку в крайнем состоянии запала было невозможно — такой мог и по своим начать палить, если бы подумал, что ему хотят помешать. Все равно человек в таком состоянии никаким рассудочным доводам не подвластен.

Единственный танк продолжал двигаться вперед, и атакующие поневоле вытягивались за ним, и по танку уже начали бить из развалин деревни фаустпатронами, но пока не попадали.

— Фаустников дави! — крикнул комбат, и это было лишним, потому что и справа и слева от него бойцы стреляли туда, откуда только что вылетали свистящие полосы дыма и пламени. Метров шестьдесят было до руин, когда последний танк подорвался на мине. Машина крутанулась на месте, и тут же в нее, словно притянутые магнитом, рубанули два фаустпатрона.

Из машины никто не вылез, когда она полыхнула, и Беляев знал, что вылезать некому, потому что видел, что бывает там, под броней, когда ее прошивает кумулятивный заряд. Расплавленный металл жжет даже то, что, по человеческому разумению, и гореть не должно.

— Всем отойти! Давай отсюда, славяне! — Комбат едва успел отогнать, оттащить за шиворот непонятливых, кто еще продолжал прятаться за броней, не понимая, что танк в пламени опаснее, чем плотная, но все-таки пока неприцельная стрельба со стороны Липских Буд.

Машина взорвалась, и башню отбросило в сторону.

Пришлось залечь.

Никто не давал такой команды, но огонь немцев становился от минуты к минуте все жестче и прицельней. Комбат понял, что и на этот раз атака не удалась.

Менее всего в данной ситуации майора Беляева заботила собственная жизнь. Он, как большинство офицеров, выросших на этой войне, научился смотреть на нее сбоку. Человек в офицерских погонах должен водить людей в бой, беречь их жизни на войне в той мере, что определена приказом свыше, и воевать, то есть стоять, где поставили, идти, куда послали, занимать то, что приказали. Это вовсе не обозначало, что офицеры превратились в ограниченных окопных службистов. Ограниченность условий задачи совсем не обозначает ограниченность методов ее решения. Три года войны не прошли даром, и именно в последнем командиры батальонов и полков заметно прибавили, а это, в свою очередь, стало одной из причин впечатляющих побед сорок четвертого года. С грамотными комбатами штабам воевать стало много легче, хотя, конечно, на войне понятие «легче» очень относительно, особенно если не все ладится.

Беляев представил себя на месте штабного оператора и подумал, что там сейчас тоже несладко: полетели к чертям собачьим все графики движения, время переноса огня, ввода резервов и все на свете только потому, что дивизия затопталась около окаянных Липских Буд. То, что топталась вся дивизия, он не сомневался — полосы, отведенные полкам и батальонам, были узкие, и, если б где-то получилось лучше, батальон давно бы сняли и ввели в пробитую другими брешь, а если не ладилось только у него одного, то давно бы начальства накатило от полкового и до дивизионного. А то никого.

— Придется назад отходить, товарищ гвардии майор, — проговорил лежащий рядом боец с белой тряпкой, завязанной на шее на манер плащ-палатки, — так многие делали для маскировки. — Туман рассасываться начинает, а развиднеется — сразу припухнем тут. Они, суки, в земле закопаны, а мы на снегу. До ночи докукарекаем или задубеем. — Он выдохнул, показав, как дыхание схватывается морозным паром, потом лег на спину и закрыл глаза, сказав мечтательно: — После войны в жаркие страны подамся.

Комбат не стал подтверждать догадки бойца насчет отвода и промолчал в ответ на такой прозрачный вопрос, мол, что ты, комбат, думаешь? То, что интересуется, — не помеха.

Боец понял, что майор прояснять положение не будет и «военная хитрость» не удалась, опять перевернулся на живот и стал изучать развалины, потому как начальство отходить не собиралось, и брать у фашистов эту груду камней придется ему и остальным, таким же, как он, рядовым и безымянным. Майор и в самом деле не помнил фамилии этого бойца, прибывшего с недавним пополнением.

— Ну что, увидал свою Африку? — спросил комбат.

— Два пулемета, третьего не видать. Хорошо зарылись.

Последнее явно относилось к расчету третьего немецкого пулемета, там за прицелом сидел ас — очереди были короткие, и грамотно чередовался огонь по фронту и в глубину, и в качестве начального, основного ориентира в условиях ограниченной видимости немец избрал танк. Время от времени на крыльях и катках танка прощелкивала коротенькая — три-четыре патрона — очередь, и по звездочкам трассеров пуль, отскакивающих от брони, пулеметчик регулировал настильность траектории на поражение и вправо и влево от машины. «Обнаружить его поскорее надо и минометчикам поручить», — прикинул про себя Беляев.

— Кажись, вас, товарищ майор, ищут, — оторвался от наблюдения боец в белой накидке, тот самый, что говорил про жаркие страны.

Сзади подполз лейтенант из связи полка.

— Начальник штаба послал, товарищ майор! Комдив бушует: «Пускай выходит на связь. Живой или мертвый». Рация сзади осталась. Метров пятьдесят. «Клин» ждет на приеме.

Комбат поглядел на часы. Оказалось, что с начала его атаки вместе с танками поддержки прошло семнадцать минут. Не хватило еще чуть-чуть, чтоб подойти к развалинам на гранатный бросок. И держат-то всего те два пульсирующих желтых пятнышка и еще одно, такое же, как эти два, но до сих пор не обнаруженное. Но эти пока палили нервозно, длинными очередями. Что-что, а патроны экономить немец не обучен. Стволы греются, а им плевать — меняют стволы. Ствол МГ меняется за четыре секунды. В бою четыре секунды вмещают два своих броска гранаты, двадцать метров пространства, очередь на весь автоматный диск и еще много-много чего.

«Пред ясны генеральски очи так и так буду, а вот попробовать на смену ствола угадать — это надо сейчас», — подумалось Беляеву, и он, найдя у себя на груди болтавшийся на веревочке свисток, трижды длинно свистнул, что обозначало для всех: «Внимание!» Ответили разноголосо и со всех сторон все командиры, что были в цепи. Он вслушался еще, и вдруг ухо уловило странный сбой в стрекотании немецких пулеметов, а когда с той стороны донеслось два гранатных хлопка, резких и звонких, какие дают только наши гранаты с прочным литым корпусом — их Беляев мог отличить в любом хаосе звуков, то он не стал мешкать и подал сигнал атаки.

Через десяток секунд они вмешались в короткую рукопашную, и оказалось, что Беляев вовремя пришел на подмогу своим из роты Абассова.

В развалинах шла драка. Гранаты, ножи, приклады — все шло в ход, и, стараясь выдерживать направление, комбат продвигался дальше в глубь развалин, подвалы которых были превращены немцами в солидный опорный пункт.

Граната в черную дыру входа.

За ней — очередь.

Рядом хрип и ругань.

Бешенство рукопашной заражает кровавым хмелем головы и души.

Некогда думать о чем-либо другом, когда надо достать, завалить чужого и увернуться самому от лезвия длинного тесака саперного унтера, свалить его из автомата, и найти в себе радость от того, что эти Буды наконец твои и никакая сила тебя отсюда не выковырнет. «Молодец, Абассов!»

Однако Абассов был в данном случае ни при чем. Он с двумя взводами еще продолжал лежать по другую сторону деревушки, а пулеметы были подавлены взводом Боровкова. Оказалось, что Абассову надо было идти на выручку — его там плотно зажали с двух сторон, и комбат отправил Абрамова, а сам майор организовал расчистку развалин от засевших еще кое-где остатков гарнизона. Пока этим занимались, Абрамов вместе с взводами Абассова захватил западную окраину руин. Липские Буды были заняты батальоном.

Теперь можно было думать, как и куда идти дальше. Еще не все потеряно, можно было если не наверстать, то сократить разрыв до намеченного к концу дня рубежа. День еще не весь.

— Командиров взводов — к комбату!

Явилось четверо офицеров, подошел Абрамов, нашли Абассова, разыскался лейтенант-танкист, которого Беляев почти наверняка считал погибшим, с шестью своими людьми. На шее танкиста висел немецкий автомат.

— Я с тобой, комбат, пойду. Все равно машин нет.

Он уже не бился в истерике, не плакал, но чувствовалось в нем сознание потери, вина за эту потерю, хотя винить его никому бы не пришло в голову.

— Не выйдет, лейтенант. Отвел душу, пострелял, побегал, жив остался, а теперь забирай всех своих до одного — и марш в тыл. Не проси. Я — не богородица. Что сделали — спасибо, а что так вышло — сам понимаешь. Не оставлю. Почему — сам знаешь.

Беляев имел в виду приказ об эвакуации летчиков и танкистов из экипажей подбитых машин.

— Приказ знаю, — ответил лейтенант. — Только все равно машин нету. Кантоваться в запасном полку неохота, когда все вперед идут. Да мы и не настоящие танкисты, мы же свои. Я думал — можно.

Танкист, говоря, что они «ненастоящие», подразумевал свою принадлежность к общевойсковой армии, а не к танковому корпусу или армии, что входили в бронетанковые войска. Для Беляева разницы никакой не было, а танкист знал, что в танки НПП техника приходит старая, зато «настоящим» танкистам — в ударные танковые армии — с иголочки.

Танкист ушел, и за ним молча потянулись его ребята, и только тут Беляев и Абассов увидели, что поодаль от собравшихся офицеров роты Абассова, метрах в пяти, сидит старшина-санинструктор.

Абассов первым обратил на него внимание, помня, что послал того перед началом атаки на Буды во взвод Боровкова.

— Где Боровков, старшина?

— Убит, товарищ капитан.

— Кто принял взвод? — вмешался комбат.

— Я.

— Когда?

— В десять двадцать пять. Вот пришел доложить, что офицеров нет и чтоб прислали.

«Если он в атаку людей водил и они за ним пошли, — подумал Беляев про старшину, — то пускай до конца дня докомандует».

И сказал спокойно:

— Ты принял, ты и командуй. Потери большие?

— Не знаю, — честно признался Фомин. — Сколько до начала было — не знаю, а сейчас, если со мной считать, двадцать шесть. Раненые со всей роты в блиндаже на исходном, пленные лежат повязанные под зениткой. Их там двое охраняют. Что дальше с ними делать?

— Пленных в тыл. Остаешься на взводе. А теперь — главное.

Беляев коротко изложил задачу роты, в которой провел все утро, так как считал взятие Буд первоочередной задачей и пора было возвращаться в штаб батальона, где именем комбата по уставу отдавал боевые распоряжения начальник штаба. Наверное, с него уже снимают три шкуры и командир полка или, того хуже, — комдив: «Где комбат? Где ваши роты?»

Ничего. Злее будет. Зато деревушку взяли.

На военном языке все, что они сейчас сделали, называлось «подавление опорного пункта в обороне противника».

Сколько их еще будет?