Право на приказ

ПРАЗДНИКИ И БУДНИ

В полку почти никого из знакомых не осталось. Старшие возрасты были уже демобилизованы, оставшаяся молодежь по большей части была из пополнений, прибывших после познанских, кюстринских и берлинских боев. Командир полка, принявший двести сорок шестой после гибели Клепикова, подполковник Плякин — в начале познанских боев был начальником штаба полка и до того ни разу Фомина не видевший, тем не менее принял его хорошо.

— Хоть и знаю, старшина, что для демобилизации прибыл, для формы, так сказать, но все равно рад. Каждому живому своему рад. Что ж ты так свою Звезду и не получил? А я вот свою за Берлин уже успел. — На груди подполковника сверкала Золотая Звездочка. — Ну ничего, обратно через Москву поедешь, там прямо у Калинина получишь, в Кремле. Нам в штабе фронта вручали.

Потом Плякин вызвал полкового вещевика и приказал переодеть старшину во все по первому сроку, и Фомин вышел из штаба полка с назначением — временным, это все понимали — в санчасть полка на прежнюю свою санинструкторскую должность. С одним глазом и без двух ребер обратно в строй, во взводные, и думать было нечего, да и не стоило огород городить из-за одной-двух недель, что оставалось служить гвардии старшине Фомину.

Однако служба затянулась, и война напомнила о себе.

В одну из ночей батальон подняли по тревоге. Оказалось, что на запад, в Тюрингию, пыталась пробиться банда «Вервольфа», организованная из нацистских недобитков где-то на Одере. Убить они никого не убили, потому что след за вервольфовцами тянулся кровавый, и батальон пресек всякие попытки сопротивления уничтожающим огнем, но раненые в санчасти появились. И как-то само собой получилось, что литер на проезд и демобилизационные документы Фомина так и остались в штабе полка невостребованными, а санинструктор оставался при санчасти, пока не вылечили пятерых своих, получивших ранения в стычке с бандой.

Санчасть была уже переведена на штаты мирного времени, и не было в ней все умеющих девчат — все были демобилизованы и разъехались по домам, и Фомину пришлось, как и всем в санчасти, работать за троих, пока раненые были на попечении. Надо было мотаться в Эрфурт, где была прачечная, следить за питанием, топить, скрести, мыть и чистить, вести прорву всяких хозяйственных дел, о существовании которых не подозревал раньше, потому что считал их чем-то само собой происходящим.

Но вот наконец пришел день прощания с полком.

Все было торжественно, демобилизованным, построенным в отдельную команду, зачитали приказ, вручили документы, и прозвучала последняя команда.

— Полк! Под знамя — смирно!

Знаменосцы, все трое, были еще из сталинградцев. Правым ассистентом шел Кремнев. Строевик он был не ахти и, наверное, никогда бы не смог переделать свою сторожкую охотничью походку — с перекатом ступни, плавную и бесшумную, — в образцовый строевой шаг, и Фомин вспомнил, как сибиряк рассказывал ему в поезде, что за такую неуклюжесть его даже собирались отчислить с Парада Победы, но Рокоссовский, назначенный командовать парадом и случившийся в этот момент, категорически воспретил и урезонил строевика-подполковника из московского гарнизона:

— Он от Сталинграда до Берлина дошел, и мы еще в академиях его походку учить будем, подполковник. По Красной площади пройдет. Становись в строй, солдат, учи науку строевую.

Маршалу подполковник возразить не посмел, и Кремнев, все-таки чуть-чуть пообтесавшись на тренировках, прошел перед Мавзолеем не хуже других.

Церемония прощания закончилась торжественным прохождением родного полка перед строем уходящих в мирную жизнь, а к вечеру демобилизованные уже были в Берлине, откуда на поезде убывали домой, в Москву. Там дороги у всех расходились, и Фомин снова был один, потому что был оставлен в Москве наградным отделом Президиума Верховного Совета СССР. Было сказано, что день вручения награды ему будет объявлен дополнительно, и старшина ходил по столице, впервые в жизни получив возможность осмотреть все, что знал о Москве: метро, улицы и площади, глазел в музеях и магазинах, даже в Большой театр попал и растерялся от обилия генеральских погон, иностранной речи и великолепия всего, что увидел в тот вечер.

Все увиденное настолько подействовало на старшину, что он поздно ночью, придя в маленькую комнатенку брата Николая, где остановился с разрешения военного коменданта и академического начальства, только и знал, что говорил, говорил, пока Николай не взмолился:

— Володька! Дашь ты мне спать или нет? От ночи гулькин нос остался, а спать на лекциях — себе дороже. А то устрою нахлобучку по старой памяти и не погляжу, что Герой, а по-родственному.

Старшина, лежа на полу, натянул на себя шинель, которой укрывался на ночь, и уснул.

Проснулся от требовательного стука в дверь и сразу подскочил. Николая в комнате не было, и пришлось открывать самому. На пороге стоял посыльный.

— Распишитесь, товарищ Фомин, — сказал он и после того, как старшина расписался, вручил пакет.

В пакете был всего-навсего маленький листок-повестка, в которой предлагалось явиться в назначенное время в Кремль. Число стояло сегодняшнее. Времени до назначенного оставалось немного, и Фомин успел ругнуть себя за беспечность, что не приготовился заранее. Это ведь только в пословице говорится, что солдату собраться — только подпоясаться, а на самом деле пословицу состряпали те, кто и понятия не имеет о солдатской выправке. Подворотничок, пуговицы, сапоги — все чтоб было на месте и чтоб никто, по тебе судя о твоей роте или даже дивизии — в Кремле по-крупному думают, — даже в мыслях не держал ничего плохого.

Не помня себя от радости, старшина проходил парные кремлевские посты, пока не попал в здание Президиума Верховного Совета. Там собралось много военного народу. Это и были награжденные, которым сегодня должны были вручать награды, и знакомых никого не было. Героев было всего трое, и вторым вызвали Фомина.

Михаил Иванович Калинин вручил ему грамоту Героя, Золотую Звезду и орден Ленина. Фомин прошел на свое место и долго не мог успокоиться. Потом всех фотографировали на память вместе с Калининым и Горкиным, и, когда процедура награждения закончилась и старшина уже выходил из Кремля, его кто-то окликнул:

— Товарищ Фомин! Долго вы от меня бегать будете?

Фомин обернулся и увидел, что к нему обращается генерал-лейтенант. Стало даже неловко, потому что это был бывший командир дивизии генерал Хетагуров. Правда, до того и встречал его старшина всего один раз, на переправе через Варту под Познанью, но фамилию-то как пропустил? Ведь читали, когда награждали. «Опозорился перед комдивом!» — подумал старшина и в сердцах про себя подумал нехорошими словами, но, преодолевая растерянность, все-таки исправно доложил генералу, что так, мол, и так, по вашему приказанию прибыл.

— Ну раз прибыл, да еще Героем, то от души поздравляю, старшина. Очень радовался, когда тебя награждали. И за тебя, и за дивизию.

По Красной площади они пошли вместе.

Генерал расспрашивал о дивизии, хорошим словом помянул погибших офицеров: Клепикова, Беляева, еще одного комбата Сарычева из двести сорок четвертого полка, ротного Абассова.

Фомин рассказал о себе, о ранении, госпитале, о том, как опять побывал в полку и вот наконец демобилизован вчистую.

— Жаль, — сказал генерал, узнав о демобилизации старшины. — Еще бы вместе послужили. Я ведь прямо отсюда и на поезд. Еду принимать гвардейский корпус.

Хетагуров буквально в нескольких фразах рассказал о том, что участвовал в войне с Японией, за взятие Харбина представлен к ордену Суворова, который ему и вручили сегодня, и получил новое назначение с повышением.

Потом они попрощались, а на следующий день Фомин и сам уезжал из Москвы. Николай на вокзале напутствовал:

— Этой же осенью в институт поступай и не дури. Тебе учиться надо, и это я тебе как старший по званию приказываю. Понял?

— Так точно! Понял, товарищ капитан!

— То-то. А то цена у твоей звезды, спору нет, большая, но за ней еще и человек большой должен быть, братишка. Про это не забывай.

В Харькове, ожидая пересадки, Фомин слонялся по вокзалу, забитому до отказа людьми. Не зная, куда приткнуться, подошел к ступеням лестницы, где какой-то демобилизованный, в офицерской форме, но без погон, наигрывал на трофейном аккордеоне мешанину из знакомых и незнакомых песенок. Вокруг стояло несколько человек, и парень, чувствуя на себе внимание, старался вовсю.

Фомин вместе со всеми слушал парня, но тут сверху, с лестницы, которая вела, если верить стрелке на ней, в комнату матери и ребенка, начал спускаться капитан с двумя чемоданами и женщина с ребенком на руках. Парню с аккордеоном пришлось подняться, капитан протиснулся мимо Фомина, освобождая женщине путь, и, только поглядев на идущую следом за капитаном, Фомин не удержался и окликнул:

— Товарищ капитан! Людмила Алексеевна!

Оглянулись сразу и капитан и женщина. Это точно была Касьянова.

— Алеша! Смотри, это же наш Володька!

Сушкова трудно было узнать. Пшеничные усы придавали солидности, да и капитанское звание сбивало с толку, хотя не было такой уж неожиданностью — ведь прошло почти полтора года с тех пор, как видел их Фомин вместе.

Они торопились на поезд, который увозил Сушкова к новому месту службы, но за те пять минут, что оставались до прибытия, старшина узнал все, что произошло с ними. Касьянова уволилась из армии в майорском звании, два месяца назад родила сына, и глаза у нее были счастливые-счастливые. Она откинула белый треугольник, закрывавший лицо ребенка, и тот недовольно поморщился, чмокнул губами, но не проснулся.

— Как зовут? — спросил Фомин, и Сушков наклонился над пацаном, взял у матери.

— Пров. Имя русское. Хорошее. Людмила вот предложила, ну и утвердили. Ослушаться не могу, домашним гарнизоном она командует.

— Да. Насчет имени все точно. Геройское имя, — подтвердил старшина, вспомнив, что именно так звали Никитича, честного, работящего, пожилого и мудрого русского человека, ставшего к концу своей жизни солдатом.

И еще он подумал, что это совсем неплохо, когда первых послевоенных детей, сорок пятого года рождения, называют именами погибших однополчан.

Только бы дети это знали.

И помнили.

— Про меня послевоенного писать нечего. Все как у всех. Институт закончил и до сих пор работаю, — сказал мне герой этой повести, гвардеец из сталинградской армии Чуйкова, бывший старшина медицинской службы Владимир Васильевич Фомин. — О нашем брате, ветеранах, понаписано столько, что иногда задумываешься, а надо ли еще что дописывать, да и заслужили ли? Война — дело понятное — или мы их, или они нас. А после войны подрастерялись мы кое в чем, поослабили взятый разгон на высшую справедливость, а кое-кто и вовсе затормозил, подумал, что если не война, так и совсем с прохладцей жить можно. Вот и получилось такое, что те, кто в молодости мог горы сдвинуть, потом потихоньку и незаметно живьем в бронзу старых заслуг влезли. Старые заслуги — заслуги, но не вечное право на непогрешимость. Поэтому я считаю, что нас, послевоенных, с большим разбором славословить надо, а не общим чохом.

…Фомин сказал это с честной убежденностью и коснулся пальцами Золотой Звезды на своем пиджаке, словно проверяя чистотой награды искренность своих слов.