Прими путника, дорога!

Глава IX

Когда любопытство Ца-Батоя вдоволь насытилось сенсацией — Артаган один строит дорогу! — оно уступило место второму знаменитому качеству цабатоевцев: упрямству. Если бы цабатоевское упрямство разложить наподобие химического соединения в какой-нибудь лаборатории, то в нем обнаружился бы такой элемент, как сила инерции. Причем двоякой: если цабатоевец идет, то его трудно остановить, — это инерция движения, а если он стоит на месте, то его трудно сдвинуть, — это инерция стояния.

Сосед кричал соседу через плетень:

— Ты не ходил еще на эту дорогу? Шайтаны бы ее взяли!

— А что я, обязан? Или кто-то может меня заставить? — начинал задираться сосед.

— Да нет, я просто так спросил. Я и сам туда не собираюсь. Пускай идет тот, кому делать нечего. А мне дел хватает и в колхозе и дома…

Цабатоевец настороженно ждал, не придет ли кто из начальства уговаривать или принуждать. Никто не шел. Тогда опять срабатывало нестерпимое любопытство, а к тому же и некоторое самолюбие, на недостаток которого в Ца-Батое тоже не жаловались. Что там, на трассе? Хоть глянуть своими глазами на этого чудака Артагана, на его шалаш. Вчера этот старик проходил мимо, мог бы попросить: «Пойдем, помоги». Не считается, что ли? Или думает, что от меня толку на этой его паршивой дороге будет меньше, чем от других?

— Ва, ло́лхо![29] — кричал сосед соседу через плетень. — Если у тебя есть время, не сходим ли посмотреть, как там строят? Только захвати лопату, а то подумают, что прогуливаемся. Неудобно будет перед Артаганом. А придешь туда, совестно не копнуть разок-два лопатой.

— Вы бы лучше сели в сторонке, не мешали, — скажет Артаган. — Разговаривайте свои разговоры, тогда и мне будет веселее ковыряться. Тут же особенно трудного ничего, стариковская работа.

Расчет при этом у Артагана простой — если не пускают, то цабатоевец обязательно полезет: «Дай же, Артаган, хоть что-то сделать!»

— Ну, если не сидится, отбери вон из той осыпи булыжники покрупнее, чтобы загатить ложбинку… — уступает Артаган.

— Только-то и всего?! Да это я и от скуки сделаю, лишь бы ты большего не просил. Эх, если бы и в колхозе можно было так легко отделываться!..

Разговоры тоже разговаривали. Как известно, общительность — родная сестра любопытства. Здесь, на стройке, встречались и проезжие, и прохожие, люди из всех трех аулов, как в воскресный день на базаре или осенью на мельнице в пору большого завоза. О чем только не услышишь… Сидят, курят, обмениваются новостями, пока кто-нибудь не вскрикнет:

— Ва, мужчины, где наша совесть? Этот пень ему одному не выковырнуть! Ну-ка, взялись…

Артаган не только не журит бездельников, он то и дело сам присаживается с ними. Слушает или расскажет свое. Людям интересно и лестно потолковать с бывалым человеком. Ведь раньше, когда он крутился в делах и бегах, совестным казалось подступиться к ному с беспредметным разговором. А тут — дорога, которая никого не торопит…

— Сколько там еще метров осталось сделать? — воскликнет кто-нибудь весело. — Девятнадцать тысяч девятьсот с лишним? Воллахи, мои внуки и правнуки без дела не останутся!

Когда юрт-да нагрянул на такие посиделки, он побагровел от гнева и накинулся на Артагана:

— Чего ты этих бездельников, рассадил вокруг себя?! Что здесь, филиал клуба? Пусть или работают, или убираются! Интересно, какого черта я здесь целый день перекидывал гравий? Ни встать, ни сесть не могу после этого, на руке мозоль…

— Может быть, она от печати? — догадался кто-то.

— Тебе бы рот опечатать! Артаган, все равно никогда ничего путного с цабатоевцами никому не удавалось сделать…

— Чего ты кипятишься? — посмеивались люди. — У тебя и бумаги нет на эту стройку. Поэтому, даже когда построим дорогу, она будет считаться несуществующей.

Из кустов торчали головы Муни и Маржан. Абдурахман накинулся на них:

— А это что за синке́рам?[30] Даже вы, старики, совесть потеряли, бездельничаете среди младших! Другого места не нашли для свидания? О чем ты там лясы точишь, Муни!

— Что он сказал? Он сказал — «свидание»? Тьфу на твою пухлую голову! — отозвался Муни. — Люди, почему именно Ца-Батою бог послал такого крикливого председателя сельсовета? Ты бы, Абдурахман, лучше посмотрел сначала, какой у нас тут с Маржан синкерам. Я наготовил лозы, и мы теперь плетем маты, чтобы гравий перетаскивать. А где носилки? Где тачки? Где автомашины? Вот бы о чем твоей голове подумать. Плетенками таскали гравий еще в те времена, когда никаких сельсоветов на земле не было. А что я рассказываю Маржан про индийский фильм, тебя не касается, тебе этого не понять. Может быть, ты прикажешь, чтобы я вместо этого зачитывал нараспев этой женщине твои длинные сельсоветские протоколы, а?

Как река собирает свои воды не сразу, а где ручеек-примет, где — приток, где — ливневый водопад, так набирала силу и стройка, привлекала все больше людей. Аульные «тузы», за которыми стояли целые коллективы, пока приглядывались. Свои-то ведомства Абдурахман тряхнул быстро. Целый отряд учителей и старшеклассников привел директор школы, прозванный за лихие усики и жизнерадостный, боевой нрав д’Артаньяном. Пришли медики, почтовики и самыми первыми — культработники (их возглавил заведующий клубом Али, ничуть не обижающийся на кличку Завмяждиг[31]).

Но это были коллективы малоимущие, безлошадные. А «тузы» пока раскачивались.

Наконец явился к Артагану начальник участка по сбору семян дикорастущих плодов. У него и брички и люди, умеющие все делать в лесу. Надо помочь? Поможем. Дорога участку нужна.

Пришел и начальник лесоучастка. Это сильный «туз»: большой коллектив, автомашины — вплоть до семитонок. А главное, человек такой, что живет по правилу: слово — не слово, значит, и клятва — не клятва. Он сказал, что даст автомашины, а относительно самых габаритных стволов для сооружения мостов Артаган может совсем не беспокоиться: «Ничего не пожалею, лишь бы строилась дорога, по которой можно будет вывозить продукцию лесоучастка…»

Абдурахман в первые дни с тревогой размышлял, как среагируют на цабатоевскую затею в райцентре. Скажут: почему без согласования развернули стройку? Нагрянет Строгий Хаким — будет дело!

И вот ночью звонок домой к председателю сельсовета… Сам первый секретарь райкома. Сказав о срочном деле, секретарь продолжал:

— Давно я у вас не был, только что из отпуска. Приеду посмотреть на новости. А пока, кстати, скажи, как там дело с этой дорогой обстоит?

— Что, разве есть сигналы, что действуем не по графику? — осторожно схитрил юрт-да.

— Значит, у вас уже и график есть? Не узнаю Ца-Батоя. По-деловому начинаете! Смотри, чтобы забота о людях была на трассе; сам приеду проверить! Гармонистку двинь туда, без этого белхи у горцев никогда не проходили. Если доведется пользоваться взрывчаткой, то только через умелые руки, под строгим контролем, а то людей покалечите.

Съел, Строгий Хаким? Не прошла твоя линия?

«Уф-ф!.. — вздохнул юрт-да с облегчением, положив трубку на рычаг. От этого могучего вздоха зашевелились бумаги на столе. — Впрочем, вот теперь-то и не дадут вздохнуть… — подумал Абдурахман. — Раз дорогу признали, значит, и требовать начнут. Тот же Строгий Хаким первым не будет давать мне покоя с этой стройкой, возьмется подгонять…»

Насчет Строгого Хакима юрт-да ошибался. Правда, Строгий Хаким зачастил в Ца-Батой, однако его машина почему-то ни разу не остановилась возле сельсовета. Не видели ее и на трассе будущей дороги.

Через своих благожелателей в райцентре любознательные цабатоевцы разнюхали, в чем дело. Оказывается, с возвращением первого секретаря райкома из отпуска все хитроумные межрайонные выкладки Строгого Хакима были признаны надуманными и отвергнуты. «Душа не позволяет видеть, как сами отрезаем от себя Ца-Батой!» — попробовал он постучать кулаком по своему кителю, под которым билось честное сердце районного патриота. «Знаешь что, — ответили ему в райкоме, — если душа не позволяет тебе помогать этой стройке, то хоть не мешай ей: объезжай шалаш Артагана стороной…»

Строгий Хаким постарался было использовать последний козырь: эта дорога так или иначе будет отвлекать и силы колхоза, что неизбежно скажется на сельскохозяйственном производстве… «Вот-вот, — ответили ему, — хорошо, что ты вспомнил производство: уж за него-то мы с тебя спросим! По району вообще и по Ца-Батою в частности. Ведь Усман молодой председатель. Твоя помощь и контроль ему пригодятся…»

Как человек дисциплинированный, Строгий Хаким перестроился тотчас же после этого. В чисто официальном разговоре он старался вообще не упоминать слова «цабатоевская дорога». Но упрямство есть глубоко в крови у любого горца… Буквально следуя указанию руководства, Строгий Хаким объехал шалаш Артагана стороной. Под видом осмотра скотопрогонной тропы он поколесил по «второму этажу» гор и при этом не преминул заглянуть оттуда, что же делается на трассе дороги. Ведь если Артагану удастся расшевелить этих своих цабатоевцев, они будут тянуть колею неудержимо хоть через весь Кавказ, пока в Черное море не упрутся.

Внизу белела сквозь чащу леса совсем коротенькая лента. Сиротливо торчал у ее начала шалаш Артагана. «Ни черта у них с этой дорогой не получится! — решил Строгий Хаким. — Я полысею, пока машина из соседнего района сможет прокатить мимо Гурса с актом агрессии…» Он не без жалости посмотрел на одинокие фигуры, ковыряющиеся в лесу вдоль трассы. На какую забаву тратим силы народа… Да разве раскачать Артагану цабатоевцев на такую долгую, трудную и бесконечную работу? Во всяком случае, без решительной помощи со стороны правления колхоза вся эта затея с дорогой — дело дохлое. А у правления, как правильно указывает руководство района, должны быть несколько иные задачи. И об этих задачах мы сейчас правлению напомним…

Строгий Хаким прикатил в правление колхоза, устроил бурю председателю.

— Агротехника хромает, на фермах — бескультурье! — перечислял он гневно колхозные грехи.

— Да в чем дело? Что случилось? — недоумевал ошалевший от разноса Усман.

— В чем дело? Ждешь, пока я сам ткну пальцем в ваши упущения?

С утра и до самой ночи мотался Строгий Хаким с председателем по полям и фермам, копался в бумагах. Сам щупал колоски, промерял борозды, облазил все коровники и овчарни, перепроверил человеко-выходы и выработку, структуру затрат на производство…

Такой дотошной и придирчивой ревизии в Ца-Батое не видели отроду.

При этом Строгий Хаким все время приговаривал:

— Запомните, товарищи члены правления, запомните раз и навсегда: у Ца-Батоя забота номер один — колхозное производство!

«Что-то он недоговаривает…» — ломал голову Усман, пока не надоумили члены правления, шепнув ему на ухо: «А дорога — забота номер два. Или, скорее всего, двадцать два…»

Усман вышел из себя. Теперь чуть какой непорядок в колхозе, будут попрекать этой дорогой? Ну что же, если требуют еще жестче подтянуть вожжи производства, то пусть район получше заботится о колхозе!

— Обновлять тракторный парк не помогаете! Стройматериалы даете со скрипом! — перечислял обозленный Усман Строгому Хакиму. — Агронома в штат год ждем! Племенных бычков выделяете всем, но не Ца-Батою! Простых бричек — это же позор! — уже сто лет в райпо не завозят, там ракету легче купить, а живое тягло в результате простаивает! Да я, наконец, до министра дойду!

После этой стычки некоторые блага стали отваливаться Ца-Батою щедрее прежнего. Немедленно прислали колхозу и агронома.

Колхозники высоко оценили внимание Строгого Хакима к их родному хозяйству. Оказывается, дельный помощник… А то все успевал только сказать: «Нажимайте, нажимайте».

Бесхитростный юрт-да Абдурахман глубокомысленно решил, что не будет лишним высказать эту похвалу и вслух, прямо в глаза Строгому Хакиму. Все-таки старается человек для Ца-Батоя…

Строгий Хаким скромно отмахнулся от этой похвалы, но видно же, что польщен. Все было испорчено из-за простодушия Абдурахмана, который, не подумав, растроганно добавил:

— Должен сказать, и стройка нашей дороги кое-что выиграла благодаря тебе. Ведь теперь, когда Усман немножко разбогател, ему не так легко отказывать мне и Артагану. То брички у него вырвем без ущерба для колхоза, то старенький трактор на денек выпросим. Неплохо ведь, а?

По лицу Строгого Хакима юрт-да понял, что перестарался. А тот хмуро пробормотал сквозь сердитую щеточку усов какие-то невнятные слова, которые можно было истолковать так: в этом Ца-Батое все, что ни делаешь, почему-то поворачивается шиворот-навыворот, не как у людей.

Пожалуй, даже Строгий Хаким не мог бы упрекнуть молодого председателя цабатоевского колхоза в чрезмерном внимании к дороге. У Усмана хватало своих дел… Во всяком случае, председатель самолично побывал на стройке впервые лишь наутро после того дня, когда Строгий Хаким учинил проверку колхозу.

Известно, что каждый подобный крупный разнос со стороны районного начальства немедленно обретает характер взрывной волны. От председателя колхоза эта волна и докатилась наутро до трассы новой дороги. Усман наткнулся там сразу же на безобразную картину: вся бригада колхозных каменщиков увлеченно трудилась на укладке булыжников в тело дороги. Специалисты такого тонкого дела, как кладка кирпича, блоков, они на этой примитивной, грубой дорожной работе трудились весело, со щегольством мастеров высокой руки.

В бригаде каменщиков работал и отец председателя, Алаш. Это был невысокий, но приметный своей старческой дородностью человек. В стройбригаде его ценили. Несмотря на годы, дородность, живот, он легко лазил по лесам колхозных строек, одинаково хорошо владел и топором и мастерком.

Выцветшие от солнца синие брюки Алаша профессионально залатаны на коленях. На голове — неизменная соломенная шляпа, дырявая и разлохмаченная, как разоренное птичье гнездо. Смотрит на мир Алаш с пристальным спокойствием, держится со всеми независимо, хотя первый готов к шутке. Полную независимость он сохраняет и с сыном-председателем.

Однако тут, в лесу, увидев разъяренного сына, Алаш немного оробел и поспешил зайти за деревья. Потому что именно Алаш и подбил сегодня бригаду прийти на стройку дороги. Он не бригадир, рядовой, но среди всех строителей самый старший по возрасту и почитаемый, поэтому его послушались.

— Почему вы не на объекте? — загремел Усман. — Кто вас сюда привел? Кто вам позволил бросить производство? Отвечай же, бригадир!

Бригадир растерянно молчал.

Тогда Алаш степенно вышел из укрытия и холодно обратился к сыну:

— Слушай, председатель. Что же нашей бригаде делать на этом твоем объекте? Мы ведь чуть свет туда и явились, а кирпич за ночь так и не привезли. Чем крутить там цигарки, решили податься сюда. Эту дорогу что — для Америки строят? Она же тоже наша.

Упорно не глядя на отца, Усман продолжал отчитывать бригадира:

— Даешь сбивать себя с толку! Запомни: в этом колхозе председателем не Алаш, а Усман. Фамилия у меня с ним одна, а имена разные.

Под общий хохот Алаш подал спокойную реплику:

— Вот если бы и фамилии у нас с тобой были разные, я был бы совсем доволен, воллахи!

Под руку Алашу в этот момент подвернулся самый младший сын, молоденький Ва́ха.

— А ты чего в лесу околачиваешься? — удивился Алаш. — Я же приказал тебе остаться дома и очистить от навоза коровник.

И Алаш дал Вахе своей крепкой рукой каменщика здоровенный подзатыльник.

Вот куда докатилась взрывная волна от Строгого Хакима!

Усман обнял обиженного братишку, пообещал сейчас подбросить его на машине до самого дома, а каменщикам велел:

— Давайте на свои места и вы. Сколько поместится — со мной в машину. Нельзя же так, люди! Нет кирпича — другое дело каждому найдется. На ферме проходы в выбоинах, вот и замостили бы сегодня…

— А как же дорога, Усман? Этим твоим выбоинам и прорехам в колхозе конца не будет.

— Как хотите, мужчины, в первую очередь — производство, — твердо сказал Усман. — Это мы с вами ведь и без района понимать должны. А дороге — свободные часы. Артаган, скажи им, прав я или нет? Если не прав, давайте и мне лопату. Я ведь тоже цабатоевец. Свое я тоже здесь отработаю, за спину отца прятаться не стану…

— Усман прав, люди, — отозвался Артаган. — Виноваты мы с ним оба, а не вы: не согласовываем пока действий. За помощь — спасибо. Наверное, не последний раз я вам это слово говорю? Как считаешь, Усман?

— Ладно, ладно, — ответил ворчливо председатель. — Свое ты все равно возьмешь, кто этого в Ца-Батое не знает! Эх, люди, хорошо мне было у него заместителем сидеть…