Прими путника, дорога!

Глава X

«Если Артаган сам, один взялся строить целую дорогу, то неужели…»

Фраза эта обретала разные окончания в разных устах: «…неужели я не смогу построить новый дом?», или: «…неужели мы не сможем проложить водопровод в Ца-Батое?», или: «…неужели мы у себя в районе не сможем…»

Такой ходовой эта фраза станет со временем. Может быть, родилась она одновременно в разных местах Ца-Батоя и всего района и в разных устах независимо друг от друга. А может быть, впервые она родилась все-таки в интернате. И распространилась по району в силу какой-то таинственной закономерности, согласно которой каждый слух, каждая новость начинают в горах ходить на своих ножках, едва родившись.

Началось все с этого злосчастного телевизора. Во дворе он повел себя лучше и начал довольно четко показывать плавно плывущие то вверх, то вниз, за рамку экрана, волнистые поперечные полосы. Малышам это вначале очень нравилось, но ждали они все-таки большего.

Как-то забежала Ахчи-Денежка из средней школы, решившая обслуживать новостями и интернат. Она сообщила Заре, что у кого-то из ее соседей телевизор тоже ничего не показывал, а подняли его вчера на горку рядом с домом — и все стало видно.

— За что купила, за то и продаю! — скромно добавила Денежка свою излюбленную формулу объективности слуха.

Почему не попробовать, если у интерната — своя гора прямо на усадьбе: высоченная Юрт-Корт — Голова Аула. И на просторной ее вершине сохранилась линия электричества, после того как отсюда перевели за село корпус молочной фермы.

Ширвани разрешил поднять телевизор туда. Подвернулся Руслан, чтобы сделать это. «Что-то он часто стал подворачиваться… — задумался Ширвани, бормоча стихи. — Чаще, чем требуется расписанием уроков физкультуры!»

Телевизор родился на вершине Юрт-Корт заново, стал ловить все передачи! Этот вечер был для интерната праздником. С тех пор ежедневно, перед началом передач, на вершину карабкалась целая процессия. Старшие девочки осторожно несли тяжелый телевизор, младшие ползли поодаль, чтобы не подвернуться никому под ноги.

Правда, сущее мучение было, если наверху застигала непогода. Малыши мокли и все же не хотели отрываться от экрана, затевали такой слезный крик, что внизу, в ауле, люди высовывались из-за плетней: может, Ширвани сочинил для детей что-нибудь слишком, уж жалобное?

Однажды, когда спасались от дождя, телевизор вырвался из рук на скользком спуске и сам доехал донизу. Но это был очень крепкий аппарат. Наверное, сделанный в горном варианте. Он хоть бы чихнул после катанья на мокрой горе!

От Ширвани это происшествие скрыли, да ему было и не до телевизора.

Как-то, когда собирались нести телевизор на гору, Ширвани подошел, остановил жестом Руслана и Зару. Долго и серьезно смотрел, закинув голову, на вершину Юрт-Корта. Потом спросил, ткнув пальцем вверх:

— Телевизионные волны — там, на горке?

Руслан, улыбаясь, переглянулся с Зарой и подтвердил:

— Волны — там.

Ширвани ткнул пальцем куда-то себе под ноги:

— А телевизор — здесь, внизу?

— В данную-то минуту здесь, но… — замялся Руслан и с тревогой посмотрел на Зару, словно говоря: «Вот и конец вашему голубому огоньку…»

— Ширвани, мы думаем сделать ступеньки наверх. Лестницу! — поспешила снасти положение Зара. — Ведь сделаем, Руслан? И тогда будет легче таскать…

Руслан не слышал ее, потому что остолбенело смотрел на вершину горы, потом схватился за голову и вскричал:

— Какой же я чудак! Как же я это сразу не сообразил… И пятиклассник бы додумался!

— Поставить на горке антенну, а провод — вниз? — неуверенно уточнила Зара.

— Наконец-то додумалась. Умница! — насмешливо похвалил ее Ширвани и добавил торжественно: — Для чего интернат создан, Зара? Для того, чтобы девушки умели хорошо думать…

Его позвали в кабинет: приехали гости из соседнего ущелья — родители воспитанниц. Он пошел к крыльцу, торжественно отбивая рукой ритм и бормоча в такт этому ритму: «Волны — там, будут здесь, волны — там, будут здесь…»

— Где же достать столько телевизионного шнура? — размышлял Руслан, когда поднялись с телевизором наверх. — Черт, стыдно перед Ширвани, что сразу не сообразил с этой антенной… А может, это даже лучше?.. Скажи, Зара? Лучше?

— Мне тоже так нравилось здесь, — тотчас поняла его Зара. — Такая уютная эта рощица, и так далеко видно отсюда! Смотри, как Гурс сверкает!

— Не убежит твоя гора, — утешил ее Руслан. — Сделать в рощице столик, пару скамеек — и можно здесь заниматься. Выкопать на склоне ступеньки ничего не стоит. А телевизор пусть себе внизу.

— Летом — под этим противным навесом, а зимой — в тесной пионерской комнатке? Мало радости…

— Уже ползут твои малыши, — показал Руслан вниз. — Мне так хорошо здесь, когда мы только вдвоем! Тут и дышится так привольно… Да ты совсем не слушаешь меня?

Он спешил наговориться, пока они здесь одни; Зара же с отсутствующим видом озирала площадку горы, словно видела ее впервые.

— Что с тобой, Зара? Что-то потеряла?

— Нет. Нашла! Я думала — и придумала. Ведь Ширвани сказал: «Надо уметь думать». Знаешь, что я придумала?

— Хрустальный дворец на нашей горке!

— Не из хрусталя. Из кирпича. Клуб! Маленький зал со сценой и две комнатки для кружков. Это так просто!

— Да ты знаешь, что это такое — поднять сюда гору кирпича?

— Горожанин! Вот он, кирпич, под ногами… Это же глина. Замеси ее с соломой и формуй саман сколько хочешь. Я же дома столько перемесила ногами этой глины. У меня ноги поэтому такие сильные!

— Постой, Зара. Я думаю, что все это для Ширвани…

— Ширвани-то поймет!

И Зара побежала мимо удивленных девушек и малышей с горы. Руслан помчался за ней, стараясь поддержать ее на крутом спуске.

Они влетели в кабинет директора почти вместе. Увидев в кабинете посторонних, Зара попятилась, но директор привстал:

— Что-нибудь случилось на горке, Зара?

— Там, на вершине… Нет, там все в порядке, Ширвани! Мы решили…

Она оглянулась на гостей, сидевших на диване, и запнулась.

— Что же вы решили, Зара? Я тебя слушаю, Зара.

— Построить клуб! Своими руками…

В комнате стало так тихо, что Руслан слышал и легкое дыхание Зары, и как бьется о стекло пчела, и как засопел Ширвани.

В этой тишине словно звук выстрела раздался — это хлопнул ладонью о ладонь один из гостей, вскричал хриплым басом:

— Та́маш, я́а![32] Нет, вы слышали, что девочка сказала? Ширвани, это и весь ум, который вы здесь нашим детям даете?

Гости заговорили вразнобой. Худощавый рябой мужчина произнес степенно:

— Воллахи, не так уж глупа эта девочка: неплохо бы нашим детям иметь клуб. Артисты стали бы из города приезжать, писатели. Может быть, сам Махмуд Эсамбаев перед нашими девочками выступил бы: если я попрошу, он не откажет, у меня с ним есть кое-какое родство. Да и что такое, если вдуматься, клуб? Четыре стены и крыша. Горцам ли бояться такой работы? Только вот если бы интернат был мужской, а не женский… У девочек сил не хватит!

— А мы для чего — цабатоевские ребята? — вставил Руслан.

— Да помочь-то и мы, родители, можем, — сказал худощавый. — Если все заранее подготовить… Шифер за зиму запасти. Леса в вашем ущелье много. Окна-двери вам лесоучасток и бесплатно сделает. Конечно, и денежки кое-какие понадобятся, но районо тебе не откажет, Ширвани.

Руслан наблюдал за директором. Что скажет он? Похоже, что директор безразличен к разговору…

— Построить на вершине клуб… Построить на вершине клуб… — бормотал Ширвани, легонько постукивая по столу пухлой рукой и озабоченный, казалось бы, одним: есть ли в этих словах ритм стиха или нет.

Однако Руслан заметил в округлых и всегда отрешенных по виду глазах директора быструю, решительную работу мыслей. «Еще чуть-чуть подтолкнуть бы Ширвани…» — подумал Руслан и, кажется, нашел слова для этого:

— Уж если Артаган один начал строить такую дорогу!..

— Зара, мы построим клуб, — сказал Ширвани торжественно.

Показав на худощавого рябого гостя, он прозаическим голосом добавил:

— Зара, возьми бумагу, начни вот с него список наших будущих помощников.

Опять раздался гулкий, словно пистолетный, звук. Это обладатель хриплого баса хлопнул ладонью о ладонь, вскричал:

— Тамаш яа! А почему девушка меня не будет писать?! Пусть люди скажут: когда я в стороне от таких дел оставался?

«Если Артаган сам, один взялся строить дорогу, то неужели мы…»

Может быть, повторяем, отсюда, из интерната, и пошла эта знаменитая фраза: ведь в гостях у Ширвани сидел не один горец, а целых трое, что вполне могло утроить скорость распространения по району слов, прозвучавших в кабинете директора.

…Руслан побежал в обычный свой путь по горам. Он уже легко преодолевал дистанцию. Наверное, сам Гурс уже не поспевал за ним! Руслану казалось, что он смог бы обойти на этом маршруте и верхового. Впрочем, какой конь пройдет через такие глубокие каменистые лощины, через эти расселины с крутыми стенками?

Теперь он соревновался здесь не с Гурсом, грохотавшим где-то внизу справа, а с секундной стрелкой. Чтобы добежать до Гнезд Куропатки, уходило меньше часа, дыхание же оставалось ровным. Кеды давно излохматились, их подошва истончилась. Чтобы было не так больно бежать по камням, Руслан надевал две пары толстых шерстяных носков грубой цабатоевской вязки.

Он чувствовал все свое молодое, сильное тело. Ни грамма лишнего веса. Это не только от тренировок: столько земли и гравия перекидал он на стройке дороги вместо с другими учителями, да еще эти ступеньки копал на склоне Юрт-Корт… Другой бы после таких нагрузок не только бегать — ходить бы не смог, а Руслан, судя по секундомеру, даже «прибавил в беге».

Он бежал и размышлял об этой затее с будущим клубом, вернее, о том, откуда и как она родилась. Придумала Зара. Но не потому ли, что всколыхнул цабатоевцев Артаган? Всегда найдется дающий. Должен быть и берущий. Иначе эстафета прерывается, бег жизни останавливается. Взявший тоже должен в свою очередь что-то дать людям, но прежде пусть найдет собственную точку деятельного, активного соприкосновения с жизнью.

«Я найду, найду эту свою точку, — думал Руслан. — Без нее не может быть того, что делает человека человеком, не может быть простой отваги поступков».

Он думал об отваге Артагана, взявшегося за свое смелое дело. И об отваге того же Ширвани. Не о той лишь только отваге, когда Ширвани в свои пятнадцать лет навел отцовскую одностволку на врагов, но и о вчерашней простой отваге: «Я вам разрешаю строить клуб». Ведь ясно же, сколько теперь будничных и вместе с тем героических забот ляжет на плечи директора: со стайкой девчушек возводить здание на крутизне.

…Возле Гнезд Куропаток Руслану показалось, что там мелькнула какая-то большая тень. Для тени от бегущего облака она была слишком мала, а куропатка-кейклик мелькает по камням совсем маленькой тенью. Человек?

Он перед обратным путем лег на холодный после ночи щебень и по-альпинистски закинул ноги на валун, чтобы они отдохнули. Вдруг где-то вверху зашуршала щебенка; этот шорох в такой мертвенной тишине показался от неожиданности грохотом обвала.

— Вот здесь мы и поговорим, кяньк! — услышал он хохоток Харона.

Харон прислонил двустволку к скале. Не успел Руслан как следует привстать, Харон сделал два больших шага вперед и нанес сокрушительный, точный удар Руслану в подбородок — такой точный, словно давно уже нацеливался и наметил точку.

Руслан запрокинулся. Вскочить сразу он не мог: все плыло в глазах, а ноги не нашли опоры в ускользающей осыпи.

Едва он приподнялся, Харон нанес еще один удар, уже по зубам. Ответный удар Руслана получился слабым, потому что Руслан стоял ниже по склону. Этот Харон знал, как драться в горах: он старался забежать выше противника.

Как только с заплывшим от синяка глазом Харон бросился на Руслана, тот запрокинулся на спину, уперев ногу в живот Харона, и благодаря этому приему перебросил противника через себя. Харон быстро вскочил, держась обеими руками за затылок и пошатываясь. Руслан заколебался: бить ли еще?

Харон дико взвизгнул и прыжками помчался в гору.

— Убегаешь, трус! — шагнул было следом Руслан, но охнул и беспомощно присел: подвернулась, застряв между острыми камнями, нога.

— Подставляй лоб, собачий сын! — раздалось сверху.

Харон щелкнул курками двустволки. Руслан, еще сидя на корточках, нащупал рукой камень. Поднялся и пошел, хромая, в гору. Харон пятился, нащупывая спиной дорогу между камнями и не сводя ружья с Руслана.

— Не подходи ко мне! — закричал в страхе Харон и кинул быстрый испуганный взгляд вверх на нависшие скалы. — Я не могу здесь стрелять! Все рухнет, обвал раздавит нас обоих…

Руслан остановился и отшвырнул камень. Харон опустил ружье. Тяжело дыша, он сказал прерывающимся голосом:

— Получил ты обещанное мною… Не красуйся больше на Юрт-Корте!

Дрожащими руками он закинул ружье за спину и быстро пошел прочь. Остановился на миг, бросил через плечо:

— Ничего не болтай в ауле, если ты мужчина…

«Расчетливый подлец этот Харон, — размышлял Руслан, глядя противнику вслед. — Караулил меня не где-нибудь, а в конце моей дистанции, когда я без сил».

…У физрука ободрано лицо, а у Харона под глазом синяк. Ца-Батой немедленно взял эту новость, хоть и незначительную, на исследование, но ничего особенно интересного установить не смог. «Руслан бегает по опасным скалам, как тур, вот и сорвался на осыпи, — решили в ауле. — Когда-нибудь свернет голову. Горец-то он горец, но городской. А синяк у Хурьска? Удивительно не это, а то, что он до сих пор в своих драках без синяка обходился. Что ж, всему свое время приходит».

Денежка-Ахчи разнесла по Ца-Батою известие: Казбек и Майрбек решили создать в школе музей всей истории Ца-Батоя.

— Конечно, с моей помощью, — скромно добавила лопоухая Денежка.

Если в этом известии и было преувеличение, то самое небольшое. Создать музей давно задумали два учителя: преподаватель литературы Пиктусович и историк Зелимха́н. Но первые экспонаты действительно принесли трое приятелей: Казбек, Майрбек и Денежка.

Пиктусович — не то белорус, не то поляк, ходит в пенсне, галстук бабочкой, однако вписывается в цабатоевский пейзаж благодаря большим усам. Правда, усы не совсем горские: рыжие не рыжие — таких в Ца-Батое хватает, а какие-то гнедые и не закручены вверх, а свисают по-гайдамацки вниз. Но все-таки усы. И потом, Пиктусович совсем цабатоевский человек. Он живет здесь чуть ли не четверть века, свободно говорит с горцами на их языке. Сын его закончил в пединституте национальное отделение и преподает где-то чеченский язык. Фамилию Пиктусовича цабатоевцы бесцеремонно ополовинили для простоты: Усович. Он дружит с Зелимханом, высоким и очень сдержанным горцем с орлиным профилем.

Казбек, Майрбек и Денежка в своем конном путешествии по горам раскопали где-то после оползня древнюю кольчугу и изъеденное ржавчиной кремневое ружье тех времен, когда в здешних краях владычествовал грозный Шамиль. А Денежке посчастливилось, кроме того, найти матрицу для печатания денег. Видно, решили мальчики не без зависти, помогло ее имя: Денежка. В период гражданской войны как раз в этом районе была столица самозваного властителя «всех мусульман Кавказа» — эмира Узу́на-Хаджи́. Он печатал свои деньги, в народе называли их фальшивками. А какой-то цабатоевец решил, видимо, что он сам не хуже эмира, и стал копировать эмирские деньги, печатать, таким образом, фальшивки в квадрате. Матрица была сделана из белого камня-плитняка, которых по руслу Гурса сколько хочешь.

Цабатоевцы проявили к музею совершенно неожиданный интерес. Они поволокли сюда все, что надо и не надо, и все это складывалось пока в учительской. Если во время заседания педсовета не хватало стульев, можно было сидеть на мельничных жерновах прошлого века, хоть это и непедагогично. Вместо звоночка директор школы д’Артаньян использовал иногда по забывчивости огромную деревянную ложку своих предков, постукивая ею по столу, а карандаш затачивал большим, как меч, кинжалом шамилевского воина. Да и вообще у будущего музея профиль складывался почему-то воинственный: гора пушечных ядер в учительской; кулацкий обрез; дуло двуствольного пистолета одного знаменитого цабатоевца, участника гражданской войны; автомат и корпуса гранат Отечественной войны.

Попали в музей бумаги соседа цабатоевцев — грозного абрека Зелимхана, который целых тринадцать лет держал в страхе царскую администрацию на Северном Кавказе.

Секретарь райкома прислал музею копию земельной карты древнего Ца-Батоя с приложением указа Шамиля, какие он земли закрепляет за этим аулом. На указе красовались вокруг личной печати Шамиля еще штук восемь помельче. Это были печати наи́бов — наместников Шамиля. Вероятно, эти князьки за спиной у своего владыки расхватывали земли аулов. Поэтому Шамиль мудро заставил князьков скрепить цабатоевский указ и личными печатями: пусть потом не говорят, что не знали, чьи это наделы. Цабатоевцы с одобрением разглядывали этот старинный образец бюрократизма, хотя и были в душе противниками бумаготворчества.

Руслана удивило, с каким увлечением относится Пиктусович к музею. Ему казалось, что этот старый учитель живет целиком в книжном мире и лишь именно там находит свои точки соприкосновения с жизнью. В школе было всего три тысячи книг, а у Пиктусовича — четыре тысячи. Читать он их никому не давал. У него дома — пожалуйста, хоть всю ночь, что Руслан часто и делал, разлегшись на медвежьих шкурах, подаренных хозяину цабатоевскими охотниками.

Однажды Пиктусович, трогая по очереди кончики своих вислых гнедых усов, задумчиво сказал Руслану:

— На наших глазах творится история Ца-Батоя, и я от этого начинаю глубже понимать прошлую историю аула.

— Какая же история творится сегодня в Ца-Батое? — спросил Руслан и лег на спину, раскинув руки по медвежьей шкуре. — Не дорогу ли Артагана вы имеете в виду?

— А хотя бы и так! Безусловно, можно назвать историей и каждодневные общественно значимые факты из жизни нашего аула, их, так сказать, сумму. Однако я хотел бы рассматривать только поворотные события. Создание колхоза в Ца-Батое было таким событием. Прокладка артагановской дороги через ущелье — тоже событие, хоть и неизмеримо меньшее по значению. Частное. Но тоже поворотное для истории данного аула.

— Что же повернется?

— Что? Я бы сказал… м-м… психология цабатоевца. Он всегда умел пахать. Умел делать маленькие белхи. Колхоз можно назвать большими белхи. Но и в колхозе ни разу не случалось, чтобы сделали сразу одну огромную работу общим трудом нескольких аулов: в силу специализации все рассредоточено по бригадам, полям, фермам, по сезонам. Поэтому цабатоевец привык к определенным масштабам коллективных возможностей, к определенной мере массовости усилий. Согласны? А эта артагановская дорога…

— Великое свершение? — перебил Руслан недоверчиво.

— Нет, это громко. Просто кусочек примитивной дороги сугубо местного значения. Еще неизвестно, удастся ли ее протянуть до конца, хотя Артаган очень волевой и страстный человек. Не вскакивайте, Руслан, и не удивляйтесь, я не ошибся словом: он человек большой страсти. Но этот кусочек дороги покажет цабатоевцам, на что они способны, вы ведь и сами такую мысль выражали. Я думаю, что у них весьма расширится понятие слова «коллектив» и понимание слова «могу». Скажите, разве это не обернется новой пользой для колхоза? Со своей новой масштабной линейкой люди будут и обычные колхозные дела мерить по-иному, раздвигать их рамки. Мне кажется, Артаган это прекрасно понимает, я говорил с ним. Мне кажется, у него главная страсть не дорога, а колхоз. Если сказать шире, с точки зрения общесоветской формулы: страстное стремление сделать максимальное для материально-технической базы коммунизма. Громко? Скажу еще торжественнее. В многотомной будущей книге «История коммунизма» — будет же когда-нибудь такая книга? — я бы уделил строчки и таким событиям, как прокладка этой малюсенькой дороги, которая и на карты-то не попадет… Так вот, о дороге. Ца-Батой страстно хочет пробить путь, чтобы почувствовать себя еще ближе ко всей стране, к тому же Грозному, к русскому и другим народам страны. И над этим тоже размышляли мы с Артаганом. То-о-онкий он старик!

…Артаган же совсем не думал над тем, что делает историю Ца-Батоя. Он делал дорогу.

Каждую ночь, оставаясь после дневной суматохи один у своего костра, он проводил «сход» аула: перебирал каждого, вспоминал, кто уже побывал на стройке, а кто еще нет. Подсчитывал, сколько сделано, мысленно спрашивал односельчан: как поведем дело дальше, на кого и на что можно рассчитывать? Почему вот те, на кого так надеялись, не идут? Зато как случилось, что мы с вами, цабатоевцы, столь мало знаем друг друга и считали никчемными, своекорыстными людьми таких-то и таких-то, а они вдруг оказались беззаветными на общей работе аула!

Артаган с наслаждением работал лопатой. Однако теперь ему все реже приходилось это делать. Люди прибывали, причем пока что все шел народ разный: вчера одни, сегодня другие, а завтра совсем новички, вышедшие на дорогу впервые. Всех надо расставить, каждому объяснить, что и как делать.

Насчет «как» приходилось разговаривать особенно терпеливо и осторожно. Потому что любой цабатоевец сам знает как. Подумаешь, дорога! В камнях живем, камни на полях перебираем, а тут не та же ли работа?

— Ва, нах, вы видели? — изумленно вскрикивает цабатоевец, независимо подбочениваясь и кивая головой на Артагана. — Он мне объясняет, как ребенку, даже то, что надо делать с земляным полотном дороги! Слушай, Артаган, долго тебе жить, но пойми, лопата меня слушается лучше, чем тебя твоя рулетка. Я с ней, лопатой, только что не сплю.

Конечно, всегда найдется рядом человек, который заступится за Артагана и крикнет подбоченившемуся гордецу:

— Лопата-то у тебя послушная, это мы знаем, но разве над этой лопатой не должна торчать голова, которую следует слушать?

— Моя-то голова — голова, какая ни есть. А вот ты ответь, что делать тем несчастным, у которых вместо головы кукурузная кочерыжка с дли-и-инным языком, который любит лезть не в свой разговор?

Оставив этих двоих выяснять отношения, Артаган спешит к другим. Впрочем, он никогда не ходит торопливо. Когда он идет, тело у него расслаблено, руки висят, голова свободно склонена к плечу. Гуляет себе человек без всяких тягостных дум. А уж если нужно что-нибудь быстро, тогда только бегом, как бы посмеиваясь на ходу над тем, что позволяет себе такие юношеские выходки.

Вот тот чудак собирается неправильно подсечь лопатой осыпь, чтобы набрать гравий. Неторопливый, развинченный шаг Артагана молниеносно, но поразительно мягко и естественно переходит в упругий бег. Артаган перехватывает у чудака лопату:

— Я наблюдал, как ловко она у тебя в руках ходит. Мне до этого в мои годы далеко, но дай-ка и я копну, а то целый день только хожу, руки соскучились…

У большинства помощников Артагана — явно выраженный «косметический» уклон. Каждому хочется, чтобы поскорее «стало красиво». Поэтому у таких самое любимое занятие — повозиться с верхним слоем дороги: с гравием. Они его и разравнивают, и притаптывают ногой, обирают каждый камешек, нарушающий ровную красивую линию над кюветом.

Артаган же почему-то не придает ни малейшего значения этой косметике. Он знает, что вся она исчезнет, ее время еще не пришло. После первого же дождя дорога просядет, пойдет ямками, после первой же машины даже укатанное полотно разлохматится по краям. Главное же для дороги, как и для дома, не косметика, а фундамент. Угадать, где какой грунт, максимально уплотнить его, разглядеть места повышенной влажности, знать, где уложить булыжник-фундамент в один слой, а где в два и в три. Следующий слой — фракции помельче, затем — еще мельче, а уж поверх гравия можно будет пустить и нарядную щебенку.

Щебенку Артаган пока что категорически отвергает.

— Ты решил покрыть полотно щебенкой? — тихо изумляется он старательности добровольца. — Воллахи, будет красиво! Эх, жаль, что придется пока отложить это… Понимаешь, здесь со склона обязательно будет просачиваться на полотно ливневая вода. Если преждевременно уплотним гравийный слой щебенкой, вода будет в нем застаиваться, полотно перестанет дышать.

— Ну-у?! Все я насчет дорог знаю, а вот что твоя дорога умеет дышать, не подумал. Хорошо, я согласен пока и без щебенки!

Здорово помог поднять авторитет Артагана приезд инженера из дорожного управления. Приятно было узнать, что прислали его по поручению Совета Министров, о чем цабатоевцы тотчас начали передавать из уст в уста.

— Чего вы обрадовались! Эти дорожники терпеть не могут, если кто-нибудь строит без ученого проекта! — сказал кто-то. — Для чего, думаете, созданы проектные институты?

— У нас есть свой институт — «Артаган-проект»!

— Все равно инженер найдет ошибки. Он только за этим и приехал!

— Я лишь в порядке технадзора, для профилактики технических ошибок, — бесстрастно сказал приезжий, бледный человек с тяжелым портфелем, и рассеянно посмотрел кругом: почему вдруг рассмеялись столпившиеся цабатоевцы?

Помог этот визит Артагану не тем, что инженер сказал что-либо неизвестное Артагану. Получился как бы экзамен на глазах у всех, и люди окончательно убедились, что в их руках дело не столь уж простое и знает Артаган это дело здорово.

— Давайте измерим кое-что, — сказал инженер.

— Пожалста, — вежливо согласился Артаган и начал вытягивать из неказистого, с сошедшим никелем барабанчика рулетки потрепанную желтую ленту, местами заботливо сшитую руками Залейхи.

— Не надо, — остановил гость.

Он чем-то щелкнул. Из зажатой в ладони инженера маленькой сверкающей, словно юбилейный рубль, круглой коробочки с шелковым шелестом вылетела, блеснула змейкой стальная желобчатая лента. Муни под общий хохот отшатнулся в страхе, присел на корточки и потрясение сказал:

— Иш-ша… Дял вейц ва![33]

Инженер измерял лентой полотно и кюветы, что-то высчитывал на листке своей записной книжки и задавал вопросы.

— Как справитесь с ливневыми водами на данном участке? — сухо спрашивал Артагана гость. — Сечение кювета здесь слишком ограниченное.

— Кроме кювета, сделаем тут напорные канавы. Спасут!

— Через эту лощину разве можно вести полотно при такой крутизне ее склонов?

— Смотри, пожалст, кривые радиусов и подъемов-спусков, — листает Артаган свой потрепанный блокнот. — Крутизна — в норме.

— Этот грунт вас задушит. Куда денете его из резервов?

— Немножко — в насыпь, немножко — в кавальеры. Вон уже начали. Пожалст!

— Анна́сыц я́а![34] — хлопнул кто-то в ладоши в полном восторге. — Артаган отвечает как настоящий отличник! Ставь ему пятерку, Бледный Человек!

— Что они кричат? — спросил инженер у Артагана.

Джаби, прозванный теперь цабатоевцами Досрочный Старик за то, что прежде времени оказался старшим в своем тейпе, весело ответил за Артагана на ломаном языке:

— Что ми кричат? Ми кричат: давай Артагана ставляйт дорожный министром! Голосуй, Ца-Батой! Будем демократия!

— Он и так дорожный министр… Ца-Батоя, — неожиданно улыбнулся Бледный Человек.

…Усевшись в «газик» и положив портфель на колени, гость долго и неподвижно смотрел через ветровое стекло, будто размышляя, ехать или нет. Шофер терпеливо ждал команды «трогай».

— Артаган! — вдруг подозвал инженер.

Люди деликатно остались в стороне.

— Артаган, — положил инженер руку на плечо старику, — устроит вас, если я всеми правдами и неправдами добуду вам хотя бы на неделю скре́пер?[35]

Люди услышали и дружно закричали: «Вурро!» Гость оглянулся на них и, заслоняя от них что-то плечом, полез в свой карман.

— Отвернемся! — гаркнул на всех Джаби. — У него сейчас полный секрет…

Цабатоевцы дружно отвернулись и увидели, что гость смущенно сует в руку Артагану блестящую круглую коробочку.

— Пожалст, не надо… — сказал Артаган с просительной улыбкой, протягивая подарок назад. — Каждый дорожник привыкает к своей рулетке!

— Я дорожу своею. Поэтому и дарю… — сказал гость и нетерпеливо крикнул шоферу: — Трогай же…

Машина пробуксовала на месте, но могучие руки цабатоевцев прямо-таки вознесли ее на крутой бугор.

После этого визита люди стали работать вдумчивее. Если кто из новичков лез препираться с Артаганом, его осаживали окружающие: «Ва, ко́нах![36] Твоему уму здесь делать нечего, пусть он продолжает отдыхать. Мы сами видели, как Артаган инженеру отвечал…»

Абдурахман на очередном сходе все-таки узаконил желание цабатоевцев строить дорогу. Проголосовали и за нормы отработки на трассе — кто сколько часов должен отдать стройке. «А то будем поглядывать друг на друга, плодить обиды, — сказали выступавшие. — Теперь, когда народ двинулся, можно ленивых и подстегивать!»

Поначалу Артаган, к удивлению председателя сельсовета, ничуть не беспокоился о количестве людей на трассе.

— Сколько сегодня придет — столько придет! — беспечно отмахивался он.

— Может быть, ты думаешь, что я буду здесь с тобой вдвоем ковыряться на прокладке дороги до конца жизни? — сердился юрт-да. — У меня своих дел много. А тебя мы утвердили вчера на сессии председателем дорожной комиссии сельсовета. Вот и работай!

— Да я и так работаю… Не ты же меня погнал сюда? — посмеивался Артаган.

— Самый ты непонятный и загадочный человек в Ца-Батое! — сокрушался юрт-да.

На самом же деле ничего загадочного не было. Артаган боялся большого скопления людей, пока не найдет себе толковых помощников для наблюдения за качеством работы. Он молча приглядывался, поручал возглавить ту ила иную работу то одному, то другому.

Неожиданно оказался находкой заведующий клубом Али-Завмяждиг. Он был занят в своем клубе вечерами, а днем почти все время находился на трассе. Этот тридцатилетний парень, как заметил. Артаган, разбирался в дорожном деле не больше других, но у него не было ни капли цабатоевской спеси в характере и слова «знаю» в лексиконе. Он пытливо и вдумчиво выспрашивал у Артагана, почему надо делать так, а не этак, свое же выкладывал людям чуть ли не застенчиво.

Этот невысокий парень с худым скуластым лицом, светлыми бровями и ресницами умел без лишнего слова и без шума расставить людей, кратко объяснить им суть работы. У него была куча всяких нагрузок в парторганизации сельсовета. Тем не менее Али безропотно повел всю «канцелярию» Артагана: записывал отработки, высчитывал объемы работ. А в час перекура Али доставал из кармана газету: «Если хотите послушать новости…»

Бот таких помощников и подыскивал Артаган. По мере того как они выявлялись, Артаган говорил Абдурахману: «Людей бы нам еще немножко. Совсем немножко».

Джаби — Досрочный Старик — привел сегодня чуть ли не всю свою ближнюю и дальнюю родню, даже женщин. Сам он шел сзади, шутливо потрясая толстой, как дубина, палкой, и подгонял улыбающихся родичей, словно стадо гусей:

— Веселее, веселее! Не на смерть вас гоню. А если и на смерть — так вы все равно и так мертвые, нигде от вас толку нет… Пусть люди видят, во главе какого пропащего тейпа бог поставил несчастного Джаби — Досрочного Старика.

— Джаби! — крикнул ему тракторист Тута. — Что же это ты у нас в передовом Ца-Батое тейповщину насаждаешь? Помнишь, лектор объяснял, что тейп — пережиток родового общества, девятнадцатый век!

— А что делать, если эти, которых я подгоняю, — пятнадцатый век? Дикари! Один Харон чего стоит…

— Да-а, тяжелый у тебя тейп! Не в тебя ли?

— Ну-ну, полегче! Ты лучше объясни людям, где члены твоей фамилии! — огрызался Джаби. — Мои-то — вот они. А твои — на лекции? Или, может быть, висячий мостик починяют, чтобы ты с него не падал в Гурс?

Не остался в стороне от стройки даже тот, кто ничего общего иметь с Гурсом не желал: рыжий Эми, которого Гурс лишил сына Ризвана.

Сегодня дочь Эми — Сацита приехала сюда, восседая на арбе. Сацита сказала Артагану:

— Отец велел передать, что он и моя на́на[37] не могут прийти к Гурсу, потому что мы после смерти Ризвана даже воду стараемся брать в другом месте. А мне он велел быть здесь целый день ездовой. Нагружайте арбу камешками! У нас хороший конь.

Артаган потрепал ее по щетинистой головке, дал ей большой сверкающий рубль на конфеты и отправил домой, пообещав:

— Коня и арбу вам пригонят в целости. Передай отцу ба́ркалла[38] от всех людей…

На трассе появился также директор интерната Ширвани во главе старшеклассниц.

— Далекого ты, оказывается, расчета человек… — встретил его Артаган.

— У тебя я учусь, у тебя я учусь… — ответил Ширвани нараспев. — Сейчас я привел тебе помощниц, а на будущий год ты приведешь нам кое-кого на Юрт-Корт, строить наш клуб. Хороший расчет?

Ширвани пришел не в ичигах, которые в Ца-Батое носят, кроме него, только богомольные старики, а в своих добрых альпинистских ботинках. Выставил ногу вперед — пусть-ка шутники позлятся, что сегодня-то уж нельзя подразнить его ичигами. Но тотчас по трассе стали перекликаться:

— Люди, слышали новость? Говорят, Ширвани порвал с религией, завязал насчет молитв: не носит больше ичиги! А толстый Сяльмирза по этому случаю сегодня открывает тя́зет[39].

Людей озадачило, когда Артаган выпроводил тех, кто прибыл на помощь из аула Борзи во главе с кузнецом — Кривым Хасаном.

— Ваша очередь еще придет, — сказал он Хасану.

— Как так? — удивился Хасан и начал сразу заводиться: — Мы не навязываемся. Аул Борзи жил и проживет без этой вашей дороги. Может быть, Ца-Батой хочет себе всю славу этой дороги взять? Пожалуйста, мы своей славой обойдемся. Только объясни-ка моим людям, Артаган: ты что, через землю аула Борзи по воздуху потянешь трассу или как? Или нам придется налог брать с цабатоевцев за проезд?

Когда он начал дерзить Артагану, цабатоевцы живо одернули его:

— Тебе-то для чего дорога? Только для того, чтобы за приданым своей жены на равнину съездить? Говорят, шифоньер ее родители выловили, доплыл он туда. Но припрятали. Вот построим дорогу — съездишь за шифоньером. А пока отправляйся домой, конах! Когда понадобитесь — скажут. У нас все по строгому плану идет…

Так сказали цабатоевцы Хасану, однако сами не могли понять поступок Артагана и пожаловались председателю сельсовета: от добровольных помощников почему-то отказывается!

Абдурахман примчался разъяренный:

— Ты что же, Артаган, кричишь «давай людей», а сам целый аул оттолкнул? Ведь там тоже был сход, люди загорелись!

Но Артаган молча взял лопату и пошел к гравийному карьеру.

Вечером юрт-да жаловался председателю колхоза Усману:

— Прямо не верится, что это он, Артаган, заправлял целым колхозом! На стройке никакой организованности. Многие до сих пор не разбиты по группам, каждый делает что хочет. С утра до вечера на трассе шутки, смех, песни, целый цирк! Один Муни со своей Маржан чего стоят… А Артаган посмеивается, будто доволен таким базаром. Ведь серьезное дело затеяли, на виду у всего района, даже у республики… Уже и заметка хвалебная в газете о нашей затее…

— Успокойся. Ты мало знаешь Артагана, хоть вы и были бок о бок много лет. Его разгадать — умереть легче. Не разбивает всех по группам почему — я догадываюсь: группы никому не нужны без командиров, а таких он все еще ищет, приглядывается.

— Допустим. А оттолкнул аул Борзи зачем?

— Тоже какой-нибудь трюк готовит. У-у, это же такой хитрец, политик!

— Чего там «политик»! — не унимался юрт-да. — Строить так строить! Знаешь поговорку наших предков? «Дер те́хха де дез»…[40]

— Начал-то он эту свою дорогу именно так… Мы собирались год обсуждать да раскачиваться, а Артаган вмиг вышел к Гурсу с лопатой. Так что эту поговорку твою он хорошо знает. Но, видишь ли…

Усман помолчал, с улыбкой вспоминая что-то, и закончил:

— Чаще он мне твердил другую горскую поговорку, если я слишком круто и горячо брался за какое-нибудь дело: хороший танцор не становится в начале лезгинки на носочки[41].