Прими путника, дорога!

Глава XIII

Снова пришла весна.

«Кто не видел Ца-Батоя весной, тот не видел Ца-Батоя!» — любят говорить в ауле.

Горы — те же, что были и вчера, и зимой, и осенью. Что же добавляет весна? Ну, деревья оденутся в свой зеленый наряд. Трава пойдет в рост.

Нет, не это само по себе обвораживает здесь глаз весной. Не сам по себе сочный зеленый цвет леса и многоцветье горных склонов. Удивительная перемежаемость цвета, чередование трех-четырех главных красок — вот что, наверное! В этом ущелье нет, как в иных местах, бирюзовых озер, нет красных скал, не бывает здесь солнце оранжевым, как над степью. Из всех красок радуги ущелье Гурса скромно отобрало себе три: голубую, зеленую и белую. Есть и любые другие цвета здесь, но это уже частности, просто мазки на картине, — например, разные там цветочки и прочее. Или же краски, которые привнес человек, но они не главенствуют. Зачернел квадрат крутого склона — это «закрасил» пахарь; зажелтел квадрат — опять же рука человека: он вырастил пшеницу, расстелил на склоне ее желто-золотистый ковер.

А главные цвета — голубой, зеленый и белый — определяют всю картину. Они, эти цвета, очень дружны между собой и то и дело уступают место друг другу. Лес в иные часы дня не зеленый, а синий. Голубое небо в грозу мрачнеет и прорезается огненно-зелеными молниями. Белая весенняя вода Гурса вбирает в себя голубизну неба и делается лазоревой, а в тихих забережках колышется, как в зеркале, зелень курчавых деревьев.

Белый цвет сам по себе вроде бы и не цвет. Но без него в Ца-Батое не было бы всей прелести этой перемежаемости красок, наконец, того ритма, который свойствен и горам, и людям, и языкам.

Белые туманы медленно взвивают утром, когда чуть потеплеет, свои мягкие пологи от реки вверх. Но часть своего цвета они оставляют на земле, и каменное, оголенное русло Гурса тянется весной через зеленое ущелье белоснежной россыпью.

На черных наклоненных к этому руслу полях сахарными горками белеют камни, выкорчеванные из черной земли, чтобы освободить место бороздам.

Черна, влажно сверкает на склоне полевая узкая дорога, но и тут белый цвет словно прожилки в мраморе: это ночной ливень обнажил, отмыл камень дорожной колеи.

Белые, чистые облачка дремлют на небе, на его чистой голубизне. Ослепительно белы на солнце и покатые улицы Ца-Батоя.

Цабатоевец не жалеет белой краски, он любит ее, он старается добавить ее ущелью. Зеленые склоны гор прочерчены белыми горизонтальными линеечками — это корпуса ферм. Возведенные за время бесснежной, на редкость теплой зимы, новые дома сельчан не запестрели весной всеми цветами радуги: двери, переплеты окон и неизменных горских веранд покрывают теперь только белой краской.

Артаган тоже добавил ущелью белой краски. Если бы посмотреть сверху, с самолета, то можно было бы увидеть, какой снежно-сверкающей полосой вьется артагановская дорога по ущелью.

А если посмотреть снизу на гору Юрт-Корт, то видно, как белая лестница стрелой взвилась к вершине. «Значит, и мы с Зарой поработали, расцвечивая землю Ца-Батоя! — думает Руслан. — Грешно и совестно было бы человеку ходить по такой земле, уперев взор в тропу. Совестно мчаться среди такой красоты лишь бегом, когда краски только мелькают перед глазами».

Бегает Руслан до Гнезд Куропаток по-прежнему, но делает и медленные прогулки по окрестностям Ца-Батоя. Задумавшись, идет через молчаливую поляну и вдруг вздрагивает от грохота, звона. Это в шелковистой, прохладной траве притаилась изгородь картофельного поля: на проволоке навешаны низко над землей консервные банки, старые чайники, корпуса от будильников, детские леечки. Гремящее ожерелье — спасение картофелю от диких кабанов. Цабатоевцы уверяют, что занимают в мире первое место по потреблению консервов на душу населения: им нужно неисчислимое количество жестянок.

Все дается человеку в горах трудно. И злак. И дорога к людям. Но зато и характер горца получает кое-что. Руслан размышляет об этом потому, что увидел на камнях речного русла странную пичужку. Она храбро ковыляла по камешкам, не проваливаясь между ними. Не взлетела даже тогда, когда Руслан чуть ли не коснулся ее рукой. «Камни — мой дом, кто же посмеет меня тут тронуть?» — словно бы говорила она. Чем же кормится здесь птаха? На чистых белых камнях — ни червячка, ни травинки, ни личинки. Но у птички Руслан разглядел непомерно длинный клюв: обзавелась, чтобы доставать корм меж камней. У птички удивительно разлапые ноги: отрастила, чтобы не проваливаться.

Так и горцы. Руки, ноги, головы у них — как у всех живущих, разве что носы чуть посолиднее, чем у прочих племен. Но горец обзавелся редкостным упорством. Без этого в горах не сделаешь свое.

Упорству природы здесь надо противопоставлять свое упорство. Упорству каменных склонов — упорство пахаря. Упорству Гурса — упорство Артагана и его помощников.

Есть в Ца-Батое три человека, три высокие натуры, которые начисто отрешены от земных дум и живут только и только небесными. Это Майрбек, Казбек и Денежка-Ахчи. Под водой, как мы знаем, они были. Под землей были: разворачивали осыпи, лазили по пещерам ради музея. Потом вернулись на время к земным заботам: попробовали добыть немного взрывчатки из запасов Артагана, чтобы сделать ракеты. Взрывчатку, которой на трассе подрывают пни чинар и делают гравийные карьеры, Артаган хранит не где-нибудь, а на складе лесоучастка. Но ни один из этих красивых беленьких ящичков добыть друзьям не удалось. И тогда они, хоть и не имели ракет, устремились всеми мыслями к небу. Цель скромная: надо убедиться своими глазами и известить весь Ца-Батой, что спутники пролетают над Гурсом.

Сегодня ночью дежурит, ведет наблюдение за небом Денежка-Ахчи. Весь аул спит. Не слышно даже собак. Спят куры. Лежат себе в теплых постелях Майрбек и Казбек. И только она одна во всем Ца-Батое не спит, да еще не спят, мерцают и перемигиваются высокие звезды.

Денежка притаилась на крыше за теплой печной трубой, старается не шевелиться, чтобы не услышали родители. Холодно, страшно. Зато, может быть, Денежка первая переполошит завтра весь Ца-Батой новостью: над нами был спутник. Не «за что купила, за то и продаю», а «сама видела».

…Вдруг в конце переулка послышались чьи-то осторожные шаги. В лунном свете показалась тень. Денежка прижалась к теплой трубе, чтобы ее не увидели. Не дай бог, если это вдруг сам директор д’Артаньян: ведь всю троицу друзей уже водили к нему за то, что спят на уроках.

Харон! Его это тюбетейка! Что это он тащит в руках? Чемодан? Да это же тот самый ящичек со взрывчаткой… Беленький! Что же он такое задумал, этот Харон, почему крадется среди ночи? «Идет на Юрт-Корт взрывать интернатскую вышечку с антенной и всю гору назло Заре! — осеняет Денежку. — За то, что Зару не отдают за него!»

Денежка мышью соскользнула вниз по приставной лестнице, тенью метнулась на улицу. Кому сообщить новость? Вернуться, сказать родителям? Спросонок будет трепка за то, что лазила ночью по крыше. И так все уши оттянуты. Бежать к директору школы? Но д’Артаньян может проговориться родителям. Куда же бежать? Может быть, за Хурьском? Страшно. И он так быстро идет в гору, его не догонишь. Его только бегун-спортсмен догонит… Только Руслан! Он никогда не выдаст Денежку. К нему, скорее к нему, потому что к Казбеку и Майрбеку тоже нельзя: их не разбудишь так, чтобы не слышали родители.

…Денежка мчится с замирающим от страха сердцем вниз по кривой улочке аула. Больше всего она боится собак. Их на ночь отвязывают, а чабанский волкодав может сигануть и через плетень. Но вот и мостик. Гурс не рычит, перебегать через его почти пустое ложе не страшно.

Руслана дома не оказалось, каморка была пуста. Денежка заплакала и пошла назад. Крикнуть, разбудить всю улицу? Собаки выскочат первыми…

Растерянная девочка опамятовалась только в своем переулке. Поднять отца! Пусть будет трепка… Денежка потрогала свои горящие после бега уши. И вдруг вспомнила: Руслан спит, наверное, у учителя Пиктусовича-Усовича. На медвежьей шкуре, а вокруг — книги… Бежать туда, назад, в школу — к Усовичу!

…Руслан, жмурясь через окошко на лунный свет, долго не мог сообразить, какую новость принесла Денежка на этот раз. Интернатскую антенну хотят взорвать? Что за чепуха. Он бестолково спрашивал у нее, который час, пока где-то внутри дома не раздался сонный, жалобный голос Пиктусовича: «Руслан, имейте совесть!»

Руслан в минуту оделся и, прыгнув в окно, опередил девочку. Скоро Денежка услышала шум его шагов на мостике. Вот мчится! Не догонишь…

Руслан бежит через ночной аул в гору. Не рассчитывая дистанции, он бежит так, словно вышел всего-навсего на стометровку. Лишь бы держать дыхание… Быстрее, быстрее. И поглядывать по сторонам, чтобы ускользать от шальных волкодавов. Как бы они девочку не покусали… Где она там плетется?

Влетев во двор интерната, он обежал здание. Нет никого. И сторожа не видно.

Какие все это глупости! Что за сон приснился Денежке? У этой троицы вечно фантазии. Но что болтала девочка про антенну?

Руслан взбегал на вершину Юрт-Корт по своей лестнице, на ступенях которой знакома каждая щербинка. Восемьдесят одна… Восемьдесят пять… Так. Тут чуть-чуть отдышаться. На случай, если придется схватиться с Хароном. Вдруг он уже запаливает шнур, если все это Денежке не померещилось.

Руслан выскочил на залитую лунным светом вершину и побежал к вышке неслышным шагом, таясь за деревьями рощицы.

Пустынно было и на вершине Юрт-Корта. О, какая глупая девчонка! Руслан присел на скамейке в рощице.

Аул смутно белел внизу, нигде ни единого огонька. Куда же подался Харон? Если у него и взрывчатка, то он ее просто украл, чтобы продать рыбакам-браконьерам. Понес прятать где-нибудь в скалах. Черт с ним, все равно попадется. Он ведь совсем ошалел после неудачи с Зарой: засылал к ее родителям Сяльмирзу и сватов еще более важных, но получил отказ. Говорят, Харон теперь совсем ударился в мюридство, призывает божью кару на Артагана и на его дорогу.

Свет луны выхватил только аул и его округу. А дальше по ущелью, куда сбегал Гурс, темно. Лишь где-то над аулом Борзи что-то вроде слабой колеблющейся зарницы. Отблески луны? Пожалуй, это ближе, чем Борзи. «А-а, — вспомнил Руслан о секрете, который ему вчера выдал Завмяждиг Али. — Это же борзийцы вышли на последний штурм трассы, светят факелами». Дело в том, что послезавтра Ца-Батой будет торжественно перерезать ленточку новой дороги. Но сначала он должен погасить свой долг, «добить» еще метров сто дороги вблизи аула Борзи. Этот отрезочек цабатоевцы, которые уже довели свою часть дороги до самой околицы аула Борзи, пропустили, потому что не оказалось труб для водоспусков.

Вот завтра цабатоевцы и собираются туда, чтобы всем аулом достроить последний отрезок дороги.

Но борзийцы решили сделать им сюрприз: пользуясь лунной ночью, погасить их долг сегодня. Пусть позлится чванливый Ца-Батой! Пусть будет чувствовать себя в долгу перед аулом Борзи. «Никто в Ца-Батое об этом замысле не знает, — предупредил Руслана Али. — Кроме, конечно, Артагана, юрт-да и меня. А то испортим борзийцам эффект…»

«Никто не знает!» — улыбнулся Руслан. Да разве скроешь в Ца-Батое тайну?! Сегодня о секрете борзийцев узнал председатель колхоза. Завмяждиг сказал Руслану. Усман вначале очень рассердился, кричал, что Артаган и юрт-да лихорадят весь ритм колхозной работы. Тогда Артаган посоветовал Усману с улыбкой: «Вместо того чтобы злиться на борзийцев, ты бы лучше вышел с ними сегодня ночью на трассу. Возглавь их сам. С лопатой в руках!» — «Но я же цабатоевец. Мне не простят предательства!» — «Ты вожак всего колхоза, а не одной цабатоевской бригады, — ответил Артаган. — Аул Борзи тоже твой. А если выселят тебя цабатоевцы за такое «предательство», придешь жить ко мне в лесной шалаш. Хотя ужиться с тобой мне трудно».

«Веселые люди в этом ущелье! — думал Руслан. — Но гордые, самолюбивые».

Да, это светят факелы борзийцев, а не луна. И это примерно на километр ближе, чем аул Борзи. Как раз под Гнездами Куропаток.

Руслан встал. Намокшая после бега спина озябла. Подумывая, не следует ли пойти разбудить начальника лесоучастка — вдруг Харон и вправду украл взрывчатку? — Руслан пошел к лестнице. И тут услышал крадущиеся шаги. Он отпрянул в рощицу.

Взойдя на гору, человек, без всякого груза в руках, обошел рощицу, потоптался возле башенки с антенной и неожиданно запел дребезжащим старческим голосом заунывную песню. Да это же Махты́, сторож интерната!

— Ты что делаешь ночью на нашей территории? — строго спросил он, узнав Руслана. — Смотри, Ширвани тебе голову отвернет…

— Махты, скажи, ничьих ты шагов внизу не слышал?

— Слышал, да не сразу проснулся. И вот поднялся на всякий случай сюда — не таится ли кто здесь? Теперь-то вижу, что шаги возле интерната были твои.

— Нет, а раньше? Никто не проходил?

— Да прошел какой-то. Один сумасшедший найдется и в Ца-Батое, такой, что и ночью своей дурной голове покоя не дает. Воллахи, и вправду у него, наверное, дурная голова: вроде бы без шапки он был![46] А может, в тюбетейке…

— В тюбетейке?! Слушай! В какую же он сторону пошел, не заметил? Говори же скорее!

— Да вот в ту, где по утрам еще один сумасшедший мотается по скалам: это я уже про тебя… А кого ты ищешь, какого своего кровника?

Но Руслан уже не слушал. Он мчался вниз по лестнице, а за аулом свернул на свой знакомый маршрут. «Божья кара на Артагана и на его дорогу…» Только в одном месте обвал после взрыва может достичь трассы: под Гнездами Куропаток! Нет, не сделает Харон этого… он, наверное, свернул в отщелок, чтобы спрятать ворованное.

Но вдруг этот сумасшедший решится на взрыв? «Мое дело — добежать до Гнезд Куропаток, — твердил себе Руслан. — И караулить там до утра. Как на боевом посту!»

Какая чепуха! Какой взрыв?! Не посмеет ничего Харон… Внизу ведь вышел на трассу весь аул Борзи! «Смотри, это секрет…» — ударили в голову слова заведующего клубом, и Руслан сделал новый рывок через камни, рискуя сломать ноги. Харон ведь не знает, что на трассе люди! И в том месте он не увидит сверху ни людей, ни факелов… Да и захочет ли такой сумасшедший вникать в это…

Денежка, бежавшая за Русланом, едва отдышалась у своего плетня. Прижавшись к нему и вцепившись пальцами в холодные от ночной росы прутья, она глядела в сторону горы Юрт-Корт.

Денежке показалось, что по белокаменной лестнице горы промчалась вверх тень. Неужели это Руслан так быстро взбежал? Девочка зажмурилась в страхе и долго не открывала глаза. Ей казалось, что стоит открыть глаза — и она увидит белое пламя взрыва. Такой белый, разрастающийся гриб. Молчаливый, как в кино. А потом до ушей дойдет грохот взрыва, и гора Юрт-Корт начнет медленно падать, роняя белокаменные ступеньки.

Но взрыва не было. Значит, Руслан успел отобрать у Хурьска светленький красивый ящичек. И, наверное, дал Хурьску раза два по шее. Так Хурьску и надо.

Но почему же Руслан не возвращается? Его обратный путь был бы отмечен лаем собак. А собаки молчат.

Пожалуй, лучше сейчас не попадаться Руслану под руку. Может быть, Харон шел своей дорогой и ничего взрывать не собирался? Может быть, в ящичке совсем не динамит? Мог же Харон выпросить себе пустой ящичек у складчика и носить в нем бутылки.

Лучше забраться опять на крышу и спрятаться за трубой… И Денежка начала, прижимаясь к влажному от росы плетню, пятиться опасливо к калитке.

Однако длинные и нескладные ноги Денежки не успели выслушать голову, как это не раз случалось и прежде: они понесли девочку не во двор, а прочь от двора.

Девочка бежала, не обращая внимания на лай собак, к Майрбеку и всхлипывала на ходу:

— Как же я не подумала… Как же я не подумала… Ведь у Хурьска всегда в кармане нож. А если у него и взрывчатка, то он просто взорвет Руслана! Надо поднимать людей на помощь Руслану…

Денежка отчетливо представила себе ужасную картину. Руслан догоняет Харона и спрашивает: «Ты куда и зачем? И что у тебя в ящичке?» А для любого цабатоевца такой допрос — оскорбление. Все равно, что пощечина, на которую мужчина может ответить ударом кинжала. А сумасшедший Хурьск может пустить в ход и динамит: поджечь его и швырнуть под ноги Руслану! Блеск пламени, гром взрыва. Руслан падает на дымящиеся камни и видит звездное небо, и плавно кружатся в хороводе верхушки бронзовых чинар, а среди них плывет бледное, печальное лицо Зары…

Ловко вскарабкавшись, как кошка, на знакомый выступ цоколя, Денежка постучала в окно к Майрбеку. Постучала громко, лихорадочно, ничего не боясь.

В доме зашевелились. На стук отозвался отец Майрбека.

— Потише, потише, если весь Ца-Батой еще не охвачен сипим огнем, — проворчал он неторопливым и совсем не сонным голосом, будто всю ночь сидел и ждал стука.

— Денежка я. Ахчи, Ахчи…

— Ахчи? Знаменитая Ахчи? Какую же ты нам новость принесла на хвосте? Как раз тебя нам и не хватало среди ночи!

— Скоро рассвет, — приврала Денежка. — Солнышко скоро проснется. Разбудите Майрбека!

Встревоженно скрипнула кровать, было слышно, как засуетился отец Майрбека:

— Как же я проспал? Обещал бригадиру быть на рассвете у фермы. Гм!.. И отчего такое темное утро… Вставайте, эй! Хватит дрыхнуть! Печка холодная, чурек не испечен… Уо, Ахчи, а зачем тебе понадобился Майрбек?

— У нас пионерский сбор. Срочно собираем всех по кольцу. Это такая военная игра… Майрбек, скорее!

В комнате чиркнула спичка. Отец Майрбека взвизгнул в гневе:

— Только два часа ночи! Устраивать сбор детей в такое время? Я усы оборву вашему директору! Так ему и передай, а сама убирайся от окна сейчас же! А куда этот чертенок улизнул? Вернись, Майрбек!

Но Майрбек и Ахчи уже мчались по кривым улочкам к дому Казбека. Его Майрбек вызвал условным свистом.

Пока все втроем, задыхаясь, бежали к горе Юрт-Корт, оба мальчика наперебой ругали Денежку. Это же надо додуматься — ящик с взрывчаткой могут кинуть в человека, как гранату! А Руслан будет стоять и терпеливо ждать, пока Харон наладит детонатор, зажжет шнур? Ха-ха! И вот с такой девчонкой приходится водиться. Из-за нее придется получить трепку от родителей. Наврала насчет сбора. У-у, Денежка…

…Выслушав сбивчивые вопросы трех друзей, сторож Махты зевнул и сказал:

— Каков ваш Руслан, таковы и вы: разве ученики могут быть умнее учителя? Вот туда побежал ваш Руслан, а зачем, даже его голова не знает…

— У Харона взрывчатка! — крикнула ему Денежка, скатываясь по лестнице вслед за мальчиками.

— Стойте, стойте! Какая взрывчатка? — кричал вдогонку обеспокоенный Махты. — Я взрослых разбужу, подниму Ширвани! С Хароном шутки плохи…

Но друзья не слышали его. Они мчались по горам, оставив позади Ца-Батой.

Тень мелькнула перед Русланом среди серых скал неожиданно, словно выросла из-под земли.

— Ты что задумал? — крикнул Руслан.

Будто серебристая форель в рычащей волне Гурса, сверкнул в свете луны клинок Харона.

Сделав ложный бросок в сторону, Руслан кинулся на Харона и обхватил его. Стараясь вырваться, Харон пятился назад, не соображая, что они уже у самого обрыва.

— За твоей спиной… пропасть! — предупредил Руслан, задыхаясь от борьбы.

В этот миг Харон сумел высвободить руку и ударить Руслана ножом в шею.

Из последних сил Руслан толкнул Харона обеими руками в грудь и сам опрокинулся назад, на камни, захлебываясь кровью и уже не слыша, как закричал в смертельном страхе Харон, рухнувший с обрыва.

— Стойте! — сказала Денежка мальчикам. — Слышали крик?

Все трое прислушались.

— Наверное, тебе померещилось от страха, — отозвался во тьме Майрбек дрожащим голосом. — Скорее вперед!

…Руслан был недвижен. Он лежал на спине, раскинув руки, будто прилег отдохнуть после долгого бега.

Денежка, Майрбек и Казбек замерли в растерянности и страхе, боялись шевельнуться.

Денежка кинулась к Руслану.

— Он дышит! Видите? Он дышит! Давайте свои рубашки. Рвите на полоски. Я перевяжу его. Я умею!

…Врач, вызванный в интернат, куда взрослые перенесли Руслана, похвалил Денежку за умелую перевязку. Больше того, он сказал, что если бы ребята не нашли Руслана вовремя, он к утру истек бы кровью и умер. Зара при этих словах побледнела, но ничего не произнесла, а только укутала плечи озябшей Денежки своим теплым шарфом.

Ширвани вытащил носовой платок и сказал:

— Зара.

Девушка взяла платок и вытерла слезы, бежавшие по темно-коричневым конопушкам Денежки.

Ширвани достал из-за книжного шкафа альпинистский ледоруб, потом с сомнением посмотрел на свои ичиги. Зара тотчас вышла и принесла директору его тяжелые альпинистские ботинки. Ширвани переобулся.

— Мы с тобой, Ширвани… — просительно прошептали хором Майрбек и Казбек.

— С этим бандитом я и одни справлюсь, — торжественно ответил Ширвани, засовывая в карман фонарик и взвешивая на руке свой тяжелый ледоруб.

Однако Харона не нашли ни ночью, ни утром, когда для поиска вышли на «тропу Руслана» целым отрядом. Ширвани, облазивший головокружительный склон над Гурсом, объяснил:

— Руслан победил Харона, скинул его в пропасть. Но Харона выручили кусты, он повис на них. Вот клочья его одежды. А ушел он, судя по следам, недалеко от Ца-Батоя!

А Харон и не ушел от аула. Наоборот, он вернулся в Ца-Батой: спустился по обрывистому склону к реке и прокрался по ее пустынному берегу в аул.

Полумертвый от страха, с ободранными руками и лицом, он добрался до пустующих табачных сушилок и залег в заброшенной сторожке.

Расчет Харона был прост. Ночью и днем его будут искать и в горах, и на выходе из ущелья. Могут заглянуть к нему домой. А уж следующей ночью поиски прекратятся. Значит, надо отлежаться до ночи. Потом прокрасться к дяде Джаби, прийти там за несколько дней в себя, попросить у дяди денег и исчезнуть из Ца-Батоя.

Харон провел в сторожке мучительный день. Страшнее всего оказалась жажда. Гурс бежал рядом, так близко, что его брызги, наверное, долетали до стен сторожки. Но выйти к реке нельзя.

Временами Харон впадал в беспамятство, стонал, но не особенно старался сдерживаться: рокот Гурса заглушал стоны. Нож Харон не выпускал из рук.

…Когда над Ца-Батоем спустилась ночь, Харон вышел из укрытия и долго, жадно пил из Гурса. Потом обмыл: лицо студеной водой и заковылял по глубокому логу вверх, к дому Джаби.

На пути, спиной к логу, высился дом Сяльмирзы. В окошке туалета светился огонь. Наверное, Сяльмирза сидит на блестящем унитазе, он любит подолгу сидеть среди нарядных кафельных плиток.

«А что, если я укроюсь не у дяди, а у Сяльмирзы?» — подумал вдруг Харон. Конечно, дядя никогда не выдаст, В случае чего он горой станет за сородича. Старший в тейпе! Его боятся в ауле. Из-за этого никто не посмеет донести на Харона, даже если обнаружит его местопребывание.

«А с другой стороны, если рассудить. — уныло размышлял Харон, отдыхая на откосе лога и поглядывая на огонек в доме Сяльмирзы, — лучше бы не попадаться дяде на глаза. Конечно, он приютит и сделает все, как надо, но поначалу двинет в сердцах кулаком так, что свернет скулу».

Харон потрогал распухшее, ободранное лицо, охнул. И решительно пополз вверх, к дому Сяльмирзы. Этот ведь тоже верный человек, хоть и не родич. Разве Харон не угождал ему? По его же наущению пошел вчерашней ночью устраивать взрыв!

Харон дотянулся палкой до светящегося окошка, осторожно постучал и укрылся за кустом.

Высунулась голова Сяльмирзы.

— Это я, Харон… Собаки у тебя привязаны?

Сяльмирза помедлил и соврал:

— Отвязаны. Разорвут!

Потом он свесился с подоконника и зашептал зло, встревоженно:

— Кто тебя к моему плетню звал, а, бандит? Ну-ка, убирайся сейчас же, пока я собак не отвязал!

Створка захлопнулась. Свет потух. Харон поспешил прочь, боясь волкодавов Сяльмирзы. «У, какой подлец!» — думал он с ненавистью. Подлость Сяльмирзы потрясла его. Ведь сам ввел Харона в дома именитых вожаков религиозной секты, обещал засватать ему невесту, которая не чета нищей Заре: у родителей две автомашины, два дома… Всячески обхаживал! И вот теперь прогнал от плетня, как собаку.

…У дяди же все прошло как по писаному. Когда Харон минут через десять — пятнадцать пришел в себя после мощного удара железным дядиным кулаком, он услышал его бодрые слова:

— Ну вот, теперь спи, набирайся сил!

Проснулся Харон утром счастливый и довольный. Хрустела чистая простыня. На спинке кровати висело дядино трикотажное белье, приготовленное для него, Харона, а на спинке стула — дядин костюм. Тоже для него, Харона.

«Молодец Досрочный Старик! — растроганно думал Харон, одеваясь и изредка трогая сдвинутую набок скулу. — Лучше удар от ближнего, чем милость от дальнего, подлого, такого, как этот паршивый Сяльмирза. Все-таки великая это сила — тейп… Теперь расколоть дядю насчет денег, и можно не спеша подаваться к Грозному, а оттуда — куда глаза глядят. Со специальностью шофера и счетовода нигде не пропадешь. И уезжаю я, как ни говори, отомщенным:. Руслан получил свое. А до Артагана и Сяльмирзы очередь тоже когда-нибудь дойдет…»

— Побольше масла ему в кодар положи, пусть повкуснее поест! — крикнул Джаби жене, и эта забота опять тронула Харона так, что слезы выступили на глазах.

Харон макал горячий чурек в горячее масло с брынзой, жадно заглатывал большие куски и запивал душистым калмыцким чаем.

Дядя, присев с другой стороны стола, смотрел на Харона каким-то странным, долгим взглядом, а потом скомандовал жене:

— В мешочек положи ему еще пару белья про запас, носки и еду.

— Что же, до ночи не успею, что ли? — заикнулась было жена, но Джаби оборвал ее.

Жена подошла к мужу и с отчаянной смелостью в глазах сказала:

— Побойся бога! Ведь Харон — плоть и кровь твоего тейпа. Его и расстрелять могут, если Руслан умрет. Что тогда люди скажут? Скажут, что ты сам убил своего племянника…

Харон подавился куском чурека. Сквозь выступившие слезы он со страхом и мольбой смотрел на дядю.

— Прекрати этот тязет! — крикнул Джаби на жену, не оборачиваясь к ней, и стукнул кулаком по столу.

От этого удара противоположный конец столешницы оторвался, железная миска с кодаром взлетела в воздух. Горячее масло залило Харону ободранное лицо. Он взвыл и начал судорожно отирать ладонями лоб, щеки.

— Одежду, одежду оботри, а не свою гнусную морду! — закричал Джаби.

Продолжая ворчать, что «костом» — так горцы называют пиджак — выдан ему, Харону, не для того, чтобы он заливал его маслом, Джаби приказал немедленно собираться.

— Пойдешь в сельсовет, к Абдурахману, сам, — деловито наставлял он племянника. — А юрт-да вызовет из района машину с красной шейкой, и покатишь себе по новой дороге прямо в грозненскую тюрьму. Только не вздумай по пути в сельсовет свернуть в переулок и податься в горы, понял? Отвечай: понял или нет?

Харон посмотрел на поднятый кулак дяди и с ненавистью процедил:

— Понял.

Опасливо выглядывая из кухни, жена шептала мужу дрожащим голосом:

— Сам своего племянника за решетку шлет, о аллах! Вечного позора на свою голову не боишься…

— Э-э, лишь бы большего позора в жизни не испытать, чем этот, — ответил Джаби. — Никто не скажет, что я плохой дядя своему племяннику. Ну иди, Харон.

Харон пошел по улицам Ца-Батоя, залитым лучами весеннего радостного солнца. Люди молча выглядывали из-за плетней. Вчерашние дружки трусливо ныряли в переулки.

Ребятишки стаей бежали впереди Харона и кричали:

— Харон в тюрьму отправляется! Досрочный Старик сам его в тюрьму направил!

Дочь рыжего Эми Сацита, с обкорнанной рыжей головой, верховодила в этой стае. То и дело оборачиваясь к Харону, она приплясывала на каменистой дороге и бесстрашно выкрикивала:

— Харон-Хурьск! Сумасшедший Харон!

Проходивший мимо Артаган окликнул ее и сказал укоризненно:

— Непристойно ты себя ведешь, девочка… Эми не позволил бы тебе этого…

Проходя около дома Сяльмирзы, Харон увидел, что хозяин сидит на бетонированной завалинке и перебирает четки. «У, святоша! — подумал Харон. — Твердил, что братья по вере никогда не оставляют в беде друг друга».

Сяльмирза сделал вид, что не замечает Харона, но красные губы старика чуть шевельнулись, и Харон услышал угрожающие слова:

— Харон, не стоит тебе в милиции болтать лишнее. У нашей секты рука длинная, везде до тебя достанет…

…А Джаби тем временем, как и каждое утро, выводил людей своего тейпа в поле. Прохожие смотрели на него так, словно видели его впервые.

Артаган через улицу поприветствовал Досрочного Старика:

— Доброе утро, Джаби!

Тот поспешил к Артагану, как к старшему по возрасту. Но Артаган опередил и своим легким, быстрым шагом пересек улицу первым, на виду у всех подал руку.

— И ты уже начинаешь седеть, Джаби, — сказал Артаган. — Скоро нас догонишь…

— Всему свое время, Артаган. Был Досрочный Старик, а стану просто стариком, — с горькой усмешкой отозвался Джаби. — Уменьшился мой тейп сегодня на одного человека… Извини, мне пора в поле.

Артаган сказал напутствие, которое принято в горах говорить тому, кто приступает к делу:

— Да будет счастлива твоя работа, Джаби.