Прими путника, дорога!

Глава III

Руслан шел к себе в школу и думал совсем не о Хароне, а об Артагане. Новичок в ауле, Руслан был удивлен тем, как взбудоражили людей первые же слухи о том, что Артаган уходит с поста председателя.

Руслан вырос в городе. Его родная деревня далеко от Ца-Батоя; жить в ней ему довелось мало. Только здесь, в Ца-Батое, он оценил, что такое председатель колхоза. Целых три аула под началом у главы хозяйства! Говоря по-городскому, немалый начальник. Это в представлении Руслана так не вязалось с обликом Артагана… Точно вот такие часто приезжали, бывало, в город из родной деревни Руслана — родственники. Никакие не начальники, а простые колхозники со своими простыми разговорами и незатейливыми заботами. Кто приезжал на базар или потолкаться в больших магазинах, кто хлопотал по поводу какой-нибудь справки. Посидят, потолкуют о том о сем с родителями Руслана, пожурят младших за то, что те редко наведываются в деревню, и отправляются восвояси со своими мешками и узлами.

На них похож обликом и Артаган. Коричневое, с загадочной улыбкой лицо, старенькая папаха, обвисший на костистых плечах пиджачок с завернувшимися лацканами. И руки — тяжелые, большие, черные, с крепкими крупными ногтями. Все это Руслан заметил еще в тот раз, когда впервые увидел председателя в школе. Постарался Руслан получше разглядеть тогда председателя лишь потому, что физик Исха́к Исхакович со снисходительной улыбкой шепнул кому-то про Артагана:

«И вот такой человек был когда-то учителем в Ца-Батое, даже, говорят, директорствовал. С семью классами образования, представляете? Ну и времена были!»

Руслан посмотрел тогда на Исхака Исхаковича: белое лицо, молодая, но такая солидная лысина; черный, хорошо пригнанный костюм и ослепительная сорочка; на лацкане — университетский ромб. Да, вот это учитель.

Себя Руслан никак еще не мог причислить к этому званию. Он отслужил в армии и в школу попал случайно — в институт не прошел по конкурсу. В Комитете физкультуры и спорта предложили: «Поезжай в аул физруком, у тебя же высокий спортивный разряд».

Ох, уж этот разряд, слышать о нем противно — по спортивной ходьбе! Ею Руслан случайно увлекся в армии. Сам он до этого не мог без смеха смотреть на эти соревнования. Идут, вихляя задами и ворочая плечами… Передразнивают кого-то, что ли? Нет, лица серьезные, азартные. На стадионе снисходительно называли приверженцев этого вида спорта «ходями». Руслан попал в число «ходей» после того, как однажды пришлось пройти на соревнованиях дистанцию, просто чтобы спасти команду, в которой заболел «ходя», иначе было бы штрафное очко, значит, кому-то надо пройти дистанцию, пусть даже замыкающим. Он пошел, давясь от смеха и стараясь как можно более похоже копировать других. Пусть повеселятся свои ребята, глядя на него. Тут главное не сбиться с шага на рысь, а ходить-то — кто же не умеет?

Ко всеобщему удивлению, Руслан достиг финишной черты третьим. Он даже подумал, что мог бы прийти и первым, но побоялся обойти лидеров, потому что некого было бы копировать на дистанции. Тренер объяснил этот успех природным талантом. Скорее же всего, дело было в том, что Руслан — потомок горцев. Горы приучили их ходить, приучили еще в те времена, когда не было дорог, а конь не везде мог в горах пройти. Старики, родственники Руслана, даже вспоминали: «Один из наших с тобой предков хаживал на спор по сто километров без передышки! Умели ходить в старину».

Приехав в Ца-Батой, Руслан не без гордости обмолвился в школе о своих спортивных успехах.

«Ходьба? — удивился Исхак Исхакович. — Ходить и я умею! А спортом-то ты каким занимался?»

Руслан тоже удивился тому, что этот учитель умудрился закончить университет, не переступив порога стадиона. Но о своем виде спорта он решил в ауле больше не распространяться.

«Бегаю на длинные, — объяснил он ученикам. — Пять и десять тысяч метров».

Это был и вправду любимый вид спорта Руслана, хотя стайер он был неважный, едва вытянул на разряд. Ничего, в Ца-Батое есть где тренироваться. Он стал бегать вдоль Гурса, но не по берегу. Там хоть и редко, а встречались люди, и каждый встречный обязательно останавливался и в тревоге допытывался:

— Ва, кант![19] Раз ты так спешишь, значит, что-то случилось? Может, пожар, или обвал, или умер кто? Не нужна ли тебе моя услуга? Не стесняйся, скажи!

Поэтому Руслан взбирался по отщелку на «второй этаж» гор и бегал там по облюбованной дистанции. С каждым разом он удлинял путь и уже стал добегать до самой Голубой скалы, которая уходила от его ног в пропасть, к ревевшему внизу Гурсу. Сверху редко где можно было увидеть реку, ее скрывали скалы. Но Руслан все время чувствовал, что она бежит где-то рядом, на своем «этаже». Это здорово помогало бегуну: он шел как бы наперегонки с нею, с валунами, которые она стремительно катила с гор к равнине.

Все же удивительно, что Артаган ушел с поста председателя, думал Руслан. Будет строить дорогу… А так ли уж нужна цабатоевцам дорога через ущелье, если есть круговой путь к Грозному?.. Пусть он, этот круговой путь, и подлиннее, но куда спешить жителям этого сонного ущелья? Не так уж и нужен им Грозный. Базар в Ца-Батое свой; правда, собирается он только раз в неделю. Товаров сельпо завозит в магазин достаточно.

К чему-то стремятся эти мало знакомые Руслану горцы. К чему-то стремится Артаган, вдруг так решительно повернувший свою жизнь и покинувший высокое седло. К чему? Чтобы узнать это, и пошел сегодня Руслан на собрание колхоза. И ничего там толком не уловил.

О смысле жизни он однажды заговорил с Зарой. Она много читает и умеет поразмышлять о прочитанном.

Руслану нестерпимо захотелось поговорить с нею сейчас. Он нерешительно остановился на середине мостика через Гурс. Вернуться на ту сторону Ца-Батоя, к интернату? Неудобно там бывать без дела…

Мостик качался под ногами. Похоже было, что его шевелит дыхание мчащегося внизу Гурса. Это был подвесной мостик шириной в одну доску: два металлических троса под настилом и еще один трос — наверху, вместо перил. Единственная нить жизни, связывающая главную часть аула с другой частью, со «спутником», где расположена школа. Если не считать, конечно, автомобильного моста на краю аула. Цабатоевцы его и не считают. Они им пользуются лишь тогда, когда находятся на колесах. Чтобы нормальный цабатоевец пошел с берега на берег вкруговую, через Большой мост? Только те, кто живет возле моста, и ходят так. Обычно же пользуются вот этим подвесным мостиком, где двоим и разминуться невозможно. По этим зыбким дощечкам-качелям идет и старец, с трудом ковыляющий даже по ровной, твердой земле, и первоклассник, едва дотягивающийся рукой до спасительного троса, заменяющего перила.

Руслан стоял, опершись на этот трос, и смотрел в воды Гурса. Вчера, после дождя, они были совсем мутные, глинистые. А сегодня волна посветлее, иногда кажется, что мелькнула под лучами солнца голубизна. Таковы эти горные речки: они удивительно быстро умеют охорашиваться после дождей, которые стаскивают в речной поток глину и песок со всех окрестных склонов.

Казалось, что мостик плывет на спине Гурса, покачиваясь, как лодка. Солнце палило, а снизу, от реки, шла прохлада. Хорошо стоять здесь вот так и думать о Заре. Он увидел ее в первый раз, когда его послали в интернат заменить тамошнего физрука, уехавшего на соревнования в город.

Сейчас, слушая ровный гул реки, он старался припомнить, что его тогда привлекло в Заре. Конечно, и красота ее фигуры, необыкновенная, неосознанно-горделивая осанка, выделявшая Зару даже среди самых стройных соклассниц… И голос, чистый, как пение птицы в утреннем лесу Ца-Батоя. И ее тугая шелковистая коса, перекинутая на грудь через нежное плечо. Но больше всего — глаза. Вода Гурса была весной поразительной по переменчивости цвета, по своей таинственности: ясно-лазоревая, а сличишь с ясным небом, и кажется, что поток — чисто голубого цвета; струя такая плотная, а кажется, что сквозь нее виден каждый белоснежный камешек-плитка на дне, каждая золотистая песчинка; холодна эта вода весной так, что опущенная туда рука тотчас сладко немеет, а смотришь — и кажется, что волна Гурса будет обволакивать тебя нежным теплом.

Таким показались Руслану и глаза Зары, а сверх того, в этих глазах постоянно лучился, даже когда Зара была чем-то озабочена, смех, та неудержимая добрая улыбка, что идет от кипящей жизнерадостности и дружелюбия ко всем. Услышав этот постоянно искрящийся смех, Руслан сразу подумал, что Зара — из тех девушек, что порывисты в движениях и поступках, всегда озорнее и веселее всех, всегда готовы к добродушно-острой шутке. Руслан знавал в городе таких своих соплеменниц, и ему не нравились эти разбитные хохотушки.

К удивлению, Зара оказалась не такой. Директор интерната поручил ей представить Руслана шумной и бестолковой ораве младших учениц. Она без единого окрика, почти молча рассадила суетившихся девочек в крошечном зальчике для спорта. Одной вытерла нос, другой пригладила мимоходом голову, третьей незаметно пригрозила пальцем, и дети как-то враз утихли, уставились на Руслана. Такая спокойная деловитость, молчаливое достоинство, изящная плавность движений девушки не вязались с брызжущей жизнерадостностью ее глаз, но в этом, наверное, и было обаяние.

«Стол!» — вспомнил Руслан и оттолкнул трос так, что мостик заколыхался. Физрук интерната сейчас болел, и Руслан снова заменял его. Свои уроки он уже провел в интернате вчера, но повод побывать там сейчас имелся: теннисный стол. Школа подарила его интернату, девочки не сумели сами установить и просили помочь.

Не держась за трос, Руслан помчался по мостику, балансируя, чтобы не свалиться в бушующий поток.

Одноэтажное строение интерната зеленело в лощине в верхней части аула. Над ним громоздился неподалеку ближний хребет, но интернат имел и свою гору: рядом со зданием одиноко высился Юрт-Корт — Голова Аула, самая высокая вершина Ца-Батоя.

Если смотреть с горных гряд, окружающих Ца-Батой, то Юрт-Корт казался едва приметной шишечкой. Над домиками же Ца-Батоя он возвышался горделиво и с достоинством нес звание «Голова Аула».

С бьющимся сердцем, но степенно, как и положено учителю, вошел Руслан в темный и очень прохладный после уличного солнцепека коридор интерната. В открытых настежь классах было пусто. Уроки кончились; наверное, девчонки на прогулке. Неужели ушла и Зара?

Из кабинета директора доносился неторопливый, торжественный голос. Руслан прислушался. Директор Ширва́ни читал стихи. Самому себе он их читает, что ли? Учительским слухом Руслан почувствовал, что там есть и слушатели. Руслан нерешительно приоткрыл дверь. Кабинет директора был битком набит ученицами. Две первоклассницы сидели у Ширвани на коленях, а еще две — на коленях у Зары, обхватив руками ее шею.

Ширвани читал детям какую-то стихотворную сказку, кивая в такт строкам головой. Увидев Руслана, он кивнул головой чуть сильнее, что могло означать «садись и ты». Слегка потеснив малышку, которая широко открытыми глазами смотрела в окно и слушала завороженно, Руслан присел на краешек стула.

Когда сказка закончилась, Ширвани выслушал, зачем пришел Руслан, и сказал торжественно, будто произносил слово из своего стихотворения:

— Зара.

Она молча взяла связку ключей, которые Ширвани доверял во всем интернате лишь ей. Ширвани привык, что девушка понимает его без слов, достаточно сказать «Зара».

— Зара, — остановил ее Ширвани, вставая.

— Мы с Русланом справимся вдвоем! — запротестовала было Зара.

Но Ширвани захотел помогать сам, потому что девушке незачем таскать тяжести.

Этот пожилой человек в длинном парусиновом кителе славился в Ца-Батое неторопливостью и на редкость ровным нравом. Он незлобиво принимал любую шутку, а ведь острые на язык цабатоевцы не прочь были прокатиться насчет его должности. Ну дело ли для мужчины заведовать женским учреждением? «Сидит там, как курица на яйцах…» — «Нет, он не яйца высиживает, а уже выращивает будущих курочек», — поправляли другие. Были и такие, что допытывались у Ширвани, сам ли он меняет штанишки детишкам или есть в штате специальный человек. В ответ Ширвани удрученно вздыхал и вопрошал: «Почему бог дал маленькому Ца-Батою такое большое количество неразумных людей?»

Ширвани встал из-за стола, держа в руках за кожаные ремешки свои галоши, дошел с ними до кладовой. Вместе с Русланом он донес до порога школы тяжелую, большую крышку стола. Прежде чем нести крышку дальше, директор надел на свои мягкие ичиги галоши, аккуратно застегнул ремешки. Зара бросила на Руслана смеющийся взгляд, улыбнулся и он, потому что знал историю этих галош. Раньше Ширвани ходил в тяжелых альпинистских ботинках. Весной, в грязь, его остановила у входа Зара, велела разуться и вымыла ему ботинки, а стоявшим рядом малышам строго наказала: «Вот вам корытце. И чтоб ни одна из вас больше не входила в интернат, не вымыв обуви. А то тяжело уборщице держать коридор и классы в чистоте…» — «Это называется: «Отругай свою дочь, но так, чтобы и сноха слышала», — с грустью принял реплику Зары в свой адрес Ширвани.

С тех пор он завел себе ичиги с галошами.

Цабатоевцы обрадовались новому поводу пошутить и сказали директору:

«Ну, ты теперь у нас второй Сяльмирза! Разбогатеем — купим тебе папаху за двести рублей. Будешь нашим девочкам читать нараспев Коран вместо своих стихов! Первое женское медресе́[20] в истории, медресе-интернат!»

Назло острякам Ширвани стал ходить в ичигах с галошами и летом.

…Он помог Руслану вынести стол под навес, потом снял у входа в школу галоши и пошел в кабинет читать детям свою новую сказку — «Когда Гурс бывает злым, когда Гурс бывает добрым».

Помогая Руслану установить стол, Зара рассказывала об интернатских новостях.

Первая и самая радостная для Зары, для всего интерната: покупают телевизор! Деньги дал колхоз, это еще в бытность Артагана председателем.

— Сначала Артаган отказал нашему директору, — вспоминала сейчас Зара. — Тогда пошла к председателю я. Ведь Ширвани не умеет ничего требовать. Он добрый и всем верит. Артаган и мне сказал, что нет денег, а потом спросил, кто я. Ответила: комсорг интерната. Спрашивает, какие передачи хотелось бы девочкам видеть. Говорю: «Про Москву». Он молчит, улыбается себе таинственно. Тогда я решилась и сказала: «Верно, что ты сам, дада, учителем был когда-то?» Он поинтересовался, чья же я такая. «А-а, бывал я в вашем ущелье, в вашем ауле. И родителей твоих знаю. Чистые люди. Но они старики, а мы, старики, привыкли по старым тропкам шагать. Не бойся новых тропок, девочка. Чьи-то ноги должны их первыми прокладывать».

— Наверное, легко тебе было с ним разговаривать?

— Доброе у него лицо… Скажет — и глянет тебе в глаза, в самую душу. И у него в глазах все сразу видно, понимаешь? Ты прав: удивительно легко с ним…

— Ой, Зара, как я люблю вот таких стариков! Недаром про них у нас в народе говорят: «Со старым — стар, с малым — мал!» Ну, и что, Артаган сразу дал деньги?

— Даже не пообещал. Я так расстроилась… А деньги, оказывается, нам колхоз перечислил в тот же день! Ширвани в секрете держал, чтобы мы не приставали, пока он в городе облюбует телевизор…

Вторая новость была такой, что ввергла Руслана в уныние. Зара в этом году не поедет в институт, а останется после десятилетки воспитательницей в интернате. Ширвани уговорил уже и родителей Зары.

После этих слов Руслан выпустил вдруг крышку стола и придавил ею свой палец. Он застыл с опечаленным лицом, машинально покусывая палец.

— А тебе скоро ехать на экзамены? — вскинула голову Зара. — Я буду очень жалеть, если ты снова не попадешь в институт…

В ее глазах Руслан увидел не только обычную лучистую улыбку, не только участие. Ему почудилась во взгляде девушки грусть предстоящей разлуки. Зара, не шевелясь, полуприкрыла свои большие глаза ресницами, и Руслану почему-то вспомнились длинные ветви ив, свисающие над лазоревым потоком весеннего Гурса.

— Нет, Зара, — ответил Руслан, — я… я не смогу уехать в город в этом году, если ты… если ты останешься здесь. Я лучше поступлю пока на заочный…

Как-то весной, рано утром, когда Гурс был мелок и чист, а его белоснежное каменное ложе свободно от воды, Руслан любовался подобранной здесь плиткой. Она была вымыта вчерашним дождем и сияла нежно-матовой белизной. Первый луч солнца, выглянувшего из-за хребта, скользнул по ней, и Руслану показалось на миг, что на нежно-матовой белизне вспыхнул легкий румянец зари.

Так же вот и теперь такой же румянец, такой же мимолетный луч какой-то внутренней зари скользнул по лицу девушки после взволнованных слов Руслана.

— Тебе хорошо, Зара?

— Иногда я думаю, что мне всегда хорошо. И если солнышко. И если гроза. Только надо быть смелой!

Их разделял стол, но и ему и ей показалось, что стоят они рядышком. Зара смутилась, Руслан поспешил заговорить о чем-нибудь другом; оживленно подхватила разговор и она:

— Да, да, у нас уже знают, что собираются строить дорогу через ущелье! В Ца-Батое быстро слух бежит: внизу собрание, а у нас здесь уже все обсуждают… Как хорошо, что будет дорога! А то люди в соседних ущельях уже поговаривают, что напрасно наш интернат открыли в Ца-Батое: сюда ни проехать, ни пройти… Знаешь, для меня всегда что-то такое в самом слове «дорога».

Помолчав, Зара вдруг спросила, смущаясь наивности своего вопроса:

— Скажи, а такой старый и совсем уж… обыкновенный человек этот Артаган, он может оказаться… как бы тебе сказать… романтиком? А?

Такое слияние радостного смеха и удивления было в глазах Зары, что Руслан не выдержал и рассмеялся. Зара тоже рассмеялась звонко и весело.

Увы, нет волшебной сказки, которая длилась бы без конца. Кончилась сказка и о том, когда Гурс бывает злым, когда Гурс бывает добрым: из дома вырвался детский гомон, у порога запищал чей-то голос:

— Ширвани-Ширвани-Ширвани, дай я тебе сама застегну ремешки галош, а то тебе животик мешает. Я сумею! Я сама! Я уже большая! А ты нам еще сказку напиши, хорошо?

Вечером в учительской, где собрались поиграть в шахматы и полистать журналы, Руслан вдруг узнал еще одну новость, которая ошеломила его.

— Слышали? — сказал кто-то, зевая. — Этот Сумасшедший Харон, говорят, нацелился сватать Зару из интерната.

— Мой ход? — спросил партнер. — А что, родители могут и отдать ее за Хурьска, согласиться на калы́м[21]. И когда это у нас кончится! Угу, мой ход?.. Тогда я забираю у тебя королеву!