Прими путника, дорога!

Глава XII

В ином цабатоевском доме девушка — мечтательная и не в меру задумчивая, как все девушки на выданье, — может от восхода до захода солнца тянуть самую простую уборку. Даже не наклонится, чтобы руками раскатать валик светлого домотканого половичка по комнатам, а попихивает его ногой. Катнет — и задумается на полчаса, неподвижно глядя через окна на горы, на облака, пока не окликнет сердито мать.

Так же медленно раскатывался белый половичок дороги на берегу Гурса.

Цабатоевцы то вдруг нахлынут в лес такой толпой, что Артаган, его «прораб» Али и другие помощники едва поспевают расставить людей. И смотришь — валик дороги сделал три-четыре оборота, полотно добралось за день до такого места, где планировали быть лишь через неделю.

А потом опять редеют голоса в лесу. Не то чтобы цабатоевцы были ленивы или мечтательны, как та девушка. Просто у каждого находились те или иные свои дела.

В районе — в других его селах — были завистники, которые отмахивались, когда им в пример ставили Ца-Батой: «А чего им не строить дорогу? У них людей много, а земли мало. Куда девать свободные руки?»

Доля правды в этом была, но как ни говори, сколько у любого человека забот, кроме колхозных, даже в многолюдном Ца-Батое! Мужчина должен перекрыть летом обветшавшую крышу, ведь Ца-Батой — аул старый… За топкой — в лес. Не оставишь без внимания огород, а ведь случается, что после ливня вода хлынет по склонам и слизнет возделанное с таким трудом картофельное поле, и начинай все сначала.

У женщин помимо всего обуза — таскать издалека воду. Пока сходишь по косогорам к роднику, ноги отваливаются. Хлеб привыкли есть домашний, вот и возись с тестом.

Не так-то уж свободны цабатоевцы, к тому же надо учесть, что самые удалые подаются на лето в дальние края — в Сибирь, в Казахстан. На заработки, за большим кушем. Строят там за хорошие деньги коровники.

Кое-кто подумывает, не переметнуться ли в город. Не хотят люди жить одной надеждой на свой ненадежный Ца-Батой. Тупик, захолустье… Никогда здесь настоящего благоустройства не будет. Строить себе новые дома? Сяльмирза-то построил, потому что ему из Ца-Батоя пути нет, его сектантская «профессия» — организовывать зикры — нигде не получит спроса.

А город не очень-то идет к Ца-Батою. Возвел колхоз дом отдыха для своих шефов. А почему пустует? Да потому, что шефы-машиностроители никак не доедут в Ца-Батой. Далеко! Доберутся до райцентра и размышляют на развилке: может, лучше провести два выходных вот там, у озера, в палатках, чем тащиться в Ца-Батой, делать крюк? И дом отдыха пустует. Шефство над колхозом только на бумаге: поздравления шефы колхозникам к празднику шлют, свои грамоты для колхозных передовиков присылают, но такая почтово-телеграфная любовь не живуча…

Дорога, новая дорога изменила бы все! Но как-то рывками движется дело. Черт возьми, этот Артаган мог бы и натянуть вожжи, прибрать коня к рукам. В колхозе он был куда строже…

Видимо, Артаган ждал этого «момента нетерпения». Теперь, когда люди всколыхнулись, когда отступать аулу уже некуда, он вдруг раскрылся прежним Артаганом с председательской хваткой и строгостью. Двоих-троих, кто не пришел на стройку в обещанные дни, потом не допустил до лопат: «Что вы! За ваше желание помочь — спасибо. Но нам теперь и без вас пустяки осталось сделать. А вы выпали из графика. Отдыхайте, не утруждайте себя зря…»

Каждый, кто приходил на трассу, знал теперь свою работу и свое звено. Впрочем, вскоре здесь появились даже такие понятия, как отряд и колонна. Вот как это произошло.

Начались школьные и студенческие каникулы. Это для Артагана было и хорошо и плохо. Часть учителей разъехалась в отпуска, а они во главе с жизнерадостным д’Артаньяном помогали на трассе безотказно.

Зато понаехало много студентов. Поначалу они забредали на стройку случайно: пошлет родитель, погрязший в своих домашних делах, вот студент и приходит с лопатой или киркой.

Мовлади́, красавец, разбитной и веселый гигант, приехавший на побывку из московского вуза, приходил сюда чаще всего от скуки. Может быть, ему приглянулась какая-то из учительниц или юных колхозниц, а где проще всего перекинуться словом, как не на оживленной трассе.

Он мог свернуть киркой или лопатой целую гору, а мог и так: неожиданно отшвырнуть поднятый для очередного замаха инструмент и исчезнуть, «слинять», как говорили студенты. Подоспевший Али заставал пустое рабочее место и вынужден был затевать перестановки.

Артаган как-то подозвал Мовлади движением пальца. Дотянувшись до его плеча и положив на него руку, Артаган жестко сказал, глядя, по обыкновению, в сторону:

— Ва, кяньк. Без отряда больше сюда не приходи.

— Какого отряда?

— А вот эти… как их у вас называют в институтах… студенческие строительные. Только, пожалуйста, с музыкой. Не забудь музыку!

Артаган вскинул голову, чтобы убедиться, хорошо ли его поняли; увидел, что не поняли совсем, и все же, махнув рукой, удалился по какому-то делу своей мягкой рысью.

«Отряд, отряд… Какой отряд? — раздумывал Мовлади. — Ага! Нет в Ца-Батое отряда? Значит, надо создать. И я — командир».

Отряд студентов наутро пришел. Он оказался неожиданно большим, потому что Мовлади включил в него и завтрашних студентов — выпускников школы.

Старый Муни был поражен магической силой слова «отряд».

— Ведь смотрите! — бегал он по трассе. — Дали им имя «отряд» — и тех же самых лоботрясов не узнать. Артаган, а что, если нам сколотить еще один отряд — из стариков?

— Тоже с музыкой? — подхватил кто-то из зубоскалов.

— С индийской! — поддержали еще.

Так возник отряд № 2, который цабатоевцы немедленно окрестили «Муни-Маржан-отряд». У студентов — «ССО», а у этих — «ММО».

…Название «колонна» родилось по-иному.

Однажды Артаган попросил Муни:

— Помоги-ка мне еще разочек перетащить мой шалаш.

— Уже четвертый раз! — подтягивая штаны, проворчал Муни. — Что, я на весь остаток жизни обречен таскать на своей тощей спине твой «кабинет»? До самого двадцатого километра? Давай сразу туда и перенесем!

— Нет. Поближе. До тринадцатого километра. За аул Борзи. Пора пускать в бой колонну номер два — борзийцев. Первая колонна — цабатоевцы, а вторая — борзийцы.

— А? Или я ослышался? — удивленно сказал Муни. — Что ты, Артаган… Борзийцы пальцем не шевельнут! Обижены на тебя…

— Разбирай, разбирай шалаш, Муни. Вон арба ждет.

Оставив за себя Али, Артаган перекочевал за аул Борзи.

Вскоре туда приехал Абдурахман. Постукивая плеткой по сапогу, сказал:

— Оттолкнул борзийцев, а теперь к ним же на поклон?! Ох, и тяжелый же ты человек, Артаган!.. Ну что, организовать тебе этих обидчивых борзийцев?

— И не вздумай. Этот конечный участок трассы я тоже начну сам. Один. Опыт уже есть.

— Э-э, тут ты просчитаешься. Второй раз на один и тот же фокус людей не возьмешь. Там-то ты на удивлении сыграл, на любопытстве людей!

— Людские сердца — не зурна, чтобы на них играть, — сухо ответил Артаган.

— С тобой уже и пошутить нельзя! Слушай, Артаган, я вижу, уже подходит пора цемент для мостов покупать, гвозди, трубы для водоспусков. Да мало ли расходов?

— Что, сельсовет разбогател?

— Да какие там у нас деньги, ты же знаешь. Я думаю, тряхнуть бы нам с тобой Усмана. Он теперь в деньгах не откажет.

— Не надо!

— А где возьмешь?

— Я в город не зря эту неделю ездил.

— А там что, деньги на улице валяются?

И тогда Артаган показал пораженному Абдурахману бумагу на бланке Совета Министров: выделить для строительства дороги пять тысяч рублей. «Деньги небольшие: если бы дорога прокладывалась за государственный счет, она обошлась бы в сто раз дороже, — прикинул Абдурахман. — Но и без этих пяти тысяч дело могло застопориться!»

— Через голову сельского Совета действуешь? — несколько уязвленно спросил юрт-да.

— Совет Министров тоже Совет, — миролюбиво ответил Артаган. — И потом, я же действовал как твой помощник — депутат.

— Слушай, может быть, тебе группу цабатоевцев сюда все же прислать? С ночлегом приедут. Сам их возглавлю…

Но упрямый Артаган отрицательно махнул головой и вонзил лопату в целину поляны.

…Борзийцы собирались на пригорке, где стояла кузница, и, поглядывая вниз на Артагана, на его шалаш, подолгу злорадствовали:

— Пусть, пусть покопается. Мы не такие простофили, как цабатоевцы, чтобы на его удочку попасться…

— Нехорошо как-то… Он все-таки, по существу, ведь гость, — заметил Кривой Хасан и сразу начал заводиться от своих же слов: — Вот подлый старик! Он же нарочно оскорбляет наш аул, разве не видите? Пусть, мол, прохожие смотрят, как хозяева покуривают цигарки, а гость на их же земле в три погибели гнется. Ни за что не пойду помогать! Пока… пока сам не позовет…

Артаган, будто услышав эти слова, обернулся, приставил ладонь козырьком ко лбу и крикнул:

— Уо, славные борзийцы! Мне было не так обидно, когда эти мои ленивые цабатоевцы заставили меня, старика, одного начинать трассу: там я был все-таки дома. А здесь же я гость. Может быть, и не такой уж почтенный, как вам бы хотелось, но предки говорили: гостя не выбирают. Не так ли?

— Опять какая-нибудь хитрость, — зашевелились на пригорке. — Хасан, сходи к нему на переговоры, выведай, чем он дышит. Только смотри, этот старик такая лиса… Он ласковым словом и змею из норы выманит!

Переговоры прошли в обстановке взаимопонимания. Артаган покаялся перед бесхитростным Хасаном, что так непочтительно вел себя со славными борзийцами. Но он не хотел тогда смешивать их вместе с ленивыми, неорганизованными, заносчивыми и никчемными цабатоевцами, к которым имеет несчастье принадлежать и он сам, Артаган: ждал, пока сумеет навести там хоть кое-какой порядок! А вот теперь перенес центральный штаб сюда, на самый решающий участок дороги. Последние, боевые восемь километров пусть делают сами борзийцы. Своей колонной. При желании им не возбраняется вызвать на соревнование Ца-Батой. У цабатоевцев участок, правда, побольше, но и людей в Ца-Батое больше, а к тому же там могут помочь люди крайнего аула.

…Аулу Борзи пришлось по душе такое решение. Так же горячо, как ругали Артагана, они начали теперь восхвалять его. В самом деле, разве разумно было бы бегать от Борзи до самого Ца-Батоя на отработки? Распылять силы на две колонны тоже вначале было неразумно, потому что Артаган один не смог бы поспеть везде. Словом, все идет толково. И насчет соревнования тоже неплохая мысль. Представляется хороший случай утереть нос этим хвастунам цабатоевцам.

Так на трассе стало две колонны: каждый аул — колонна.

— А кто же такие мы? — поинтересовались жители третьего аула. — Мы тоже колонна?

— Нет, вы прослойка, — сказали свое мнение борзийцы. — Люди, можно ведь назвать их прослойкой?

— Можно, можно! — поддержали цабатоевцы. — Из их аула вышло больше всего интеллигенции. Даже больше, чем из «столицы» ущелья — Ца-Батоя! А интеллигенция — это прослойка и есть.

Теперь уже два валика новой дороги продолжали раскручиваться в сторону долины белыми половичками: один — от Ца-Батоя, второй — от аула Борзи. В предзимние дни осени те шоферы-упрямцы, которые желали ездить только кратким путем — через ущелье, а не через райцентр, — уже могли отводить душу на двух отрезках грейдерной трассы.

— Разрешаешь, Артаган? — спрашивали они, прежде чем въехать на белое полотно. — Может, еще не готово?

— Не только разрешаю, — прошу: вы же своими колесами помогаете укатывать полотно, обнаружить, где оно проседает. В добрый путь!

Уже в сентябре с высоких гор вниз по ущелью Гурса стали все чаще дуть холодные ветры. Здесь, в ущелье, золотилась осень, но Гурс давал знать, что на самых высоких вершинах выпал снег: река начала заметно мелеть, сникать.

— Ну, Тута, скоро придет твое счастливое время! — говорили цабатоевцы трактористу.

— А что будет? Новые расценки механизаторам? Повышенные? Ты что-нибудь слышал? — впивался Тута в говорившего.

— Да нет же! Гурс обмелеет: прыгнешь с камешка на камешек — и уже на том берегу. Даже с мешком. Можно будет обходиться без этого проклятого мостика…

Одно за другим колхозные поля покрывались черными бороздами: кончилась жатва, трактористы поднимали зябь.

Везде на склонах гор высились стога сена.

Колхозное стадо даже на вид стало выглядеть лучше. И не только потому, что животные нагуляли за лето тело: Усман не жалел денег на покупку племенного скота.

Глядя на колхозные постройки, Артаган отмечал мысленно, что его ученик и здесь не потерял лето зря. Уже подведен под крышу новый двухрядный коровник, поднялось еще одно зернохранилище, а на берегу Гурса протянулась новая табачная сушилка.

Хорошие вести шли с высокогорных пастбищ: овцы прибавили в весе больше, чем ожидалось, не потеряли шерсти. Вот-вот отары спустятся вниз.

На счету молодого горного колхоза было еще не так густо. Но уже теперь можно было прикинуть, что годовой доход получится солидным, гораздо выше запланированного.

Если бы какой-нибудь лингвист вел в Ца-Батое наблюдения, он бы установил, что до сих пор цабатоевцы расходовали самые свои большие эмоции на смакование наиболее удачных кличек, которые здесь так любят придумывать друг для друга. Эта страсть оставалась неизменной и сейчас, но эмоции номер один приходились теперь на такие простые и давно придуманные людьми слова: «строить», «стройка». Заезжий человек, послушав беседы цабатоевцев, мог бы подумать, что попал в кран великих строителей, создавших незабываемые ансамбли дворцов и бетонированные автострады, а теперь замышляющих невесть что… На самом же деле прибавилось в смысле построек ненамного больше, чем и в обычные годы. Если не считать дороги, которая еще не достроена. Но, может быть, именно она и придала новую окраску языку цабатоевцев. Запал, рожденный ею, не сможет потухнуть на финише трассы, это цабатоевцы понимали чутьем. А поскольку дорогу тянуть дальше будет уже некуда — на равнине хватает своих дорог, — придется обратить страсть на что-то другое. Слишком долго раскачивались, чтобы так быстро остановиться!

— Давайте после этой дороги возьмемся прокладывать путь и к нам, — предлагали дальновидные жители самого верхнего аула. — Ведь мир тянется от Ца-Батоя не только в сторону Грозного, но и в нашу сторону. Почему автобус из города будет доходить только до столицы ущелья?

— Да до вас-то мы потом легко доберемся! — отвечали им. — Что стоит проложить к вам ветку? Какие-то шесть километров! Доплюнуть можно… Хочется что-нибудь новенькое!

И многие начали подумывать о новых домах. Может быть, и без унитаза, как у Сяльмирзы, но таких, чтобы Ца-Батой выглядел не хуже больших равнинных сел. На виду у мира ведь теперь будем, когда приоткроем дверь ущелья. Шефы почаще станут приезжать. Туристы на автомобилях зачастят. Ведь красота в ущелье неописуемая, не хуже, чем на самых нарядных курортных открытках.

Руслан не подозревал вначале, какую утеху он принесет этой проснувшейся строительной любви цабатоевцев. И чем? Лестницей, ведущей на Юрт-Корт! Те простые земляные ступени по склону горы, которые он шутя пробил с ребятами из своей школы, не были, кажется, никем даже замечены в Ца-Батое.

— Сделай по-хозяйски… — шепнул ему Артаган, словно сообщал секрет. — Ступеньки твои раскиснут после первых же сильных дождей. Я бы на твоем месте построил каменную лестницу. Видел, сколько сланцевого плитняка там, где ты бегаешь по утрам? Вот и облицуй свои ступеньки.

В интернате был ишачок с повозкой. На нем Русла и и его помощники подвозили из карьера плиты. Они не считали свою работу такой уж и важной. Однако дел хватило чуть ли не на все каникулы. Плитки не всегда подходили по размерам, надо было колоть их по слою и обтесывать концы.

…Белокаменная лестница напоминала издали стрелу, взвившуюся к вершине Юрт-Корт. Пока это стрела в никуда: пока что вершина горы пустынна, если не считать ажурной деревянной башенки, несущей штырь телевизионной антенны.

Но этой лестницей полюбоваться вблизи приходили и с самых дальних краев аула. Ничего такого Ца-Батой у себя еще не видел.

— Говорят, в Москве даже в метро нет таких лестниц в девяносто три ступени! — хвастливо сообщил Тута.

— Дикие вы люди, — поправил Досрочный Старик. — Я же бывал в Москве на выставке. В метро не лестницы, а эскалаторы, по ним и шагать не надо, они тебя сами везут!

— Вот бы один сюда, для Юрт-Корт! — вздохнул Тута.

— Два! — размечтался другой. — Чтобы один из них можно было через Гурс пустить. Специально для Туты…

…Артаган сидел у себя в шалаше за аулом Борзи, когда вдалеке зашуршали через притихший Гурс колеса автомашины. «Газик», но не усмановский, — определил Артаган, не поднимая головы от бумаг. — У этой машины новые протекторы на шинах. Наверное, приехал кто-то из города».

— Наш Артаган всегда рад гостям из города! — послышался голос Кривого Хасана.

Артаган выглянул и не сразу узнал, кто же это пожаловал, потому что за спиной приезжего садилось солнце.

— Ассала́м але́йкум, Артаган! — сдержанно улыбался гость.

Это был шеф, директор машиностроительного завода Маркин, человек худой, полуголодный на вид и веселый, с мальчишеским лицом — из тех, кто и до старости похож на студента. С ним Артаган и затевал когда-то взаимное шефство завода и колхоза, которое со временем обмелело, как зимний Гурс.

Сели в шалаше. Хасан разложил перед гостем снедь — холодную баранину с мраморными срезами, вареные початки кукурузы, румяный чурек, черно-коричневые от спелости дикие груши.

— Прослышали мы о вашей новой дороге. И вот я приехал снова набиваться на дружбу с колхозом, — сказал Маркин.

— Председателем теперь вместо меня другой, — улыбнулся Артаган.

— Начинали мы с тобой! С тебя начну и сейчас. Говори, в чем нуждаетесь?

Поудобнее усевшись на кошме, Артаган прикрыл глаза веками и, поразмыслив, произнес:

— Пиши, Маркин: кровля для интернатского клуба. Понадобится на будущий год…

— Запасливы цабатоевцы! Записал. Это мелочь. Дальше?

— Пиши, Маркин: трубы для водопровода в Ца-Батое.

— Записал. Это нам тоже под силу. Дальше?

— Аннасыц яа!

Этот возглас удивления вырвался у Кривого Хасана? Ца-Батой затевает себе водопровод! Кузнец выскочил было, чтобы немедленно известить об этом аул, но тут же, передумав, вернулся, боясь упустить что-нибудь из такого важного разговора.

— А что же тебе нужно для дороги, Артаган? — удивился Маркин.

— Это-то, знаю, ты нам и так не откажешь. У предков была поговорка: если хочешь удержать свой берег реки, борись за противоположный. Так и я: просил сначала не для себя, а теперь скажу и о своем. Цемент надо, Маркин! Деньги нам Совет Министров выделил. И еще две вещи пиши, Маркин. Пожалст! Кулачковый каток для дороги потребуется на время. И помоги вытащить сваи. Видел в долине перед въездом в наше ущелье мост? Новый, а рядом старый. Его разобрали, железные сваи торчат из реки, вид портят. Соседний район говорит: «Бери сваи, не жалко». Дорожное управление говорит: «Бери», потому что управление знает — ни один человек в мире не сможет эти сваи вытащить. А твои подъемники смогут, Маркин. Вытащи! Ну, кушай, пожалст, мясо. А вечером придешь ночевать ко мне домой, Залейха сделает что-нибудь настоящее.

— Так это и вся твоя заявка?

— Всё. Точка. У гостя вообще неприлично выпрашивать… Завод — и твой и мой. Государственный! Надо нам беречь завод, Маркин.

— Как это все! — возмутился Кривой Хасан. — А для аула Борзи? Хотя бы новые мехи для кузницы. И пуд железа на подковы. Пиши, Маркин!..

…Садясь в машину, чтобы ехать в правление колхоза, директор спросил у Артагана:

— Что за парень Усман? Я его почти и не помню.

Подумав, Артаган коротко ответил:

— Мой ученик! — И тут же добавил: — Но будь с ним осторожен…

Он пояснил удивленному директору: Усман своенравен и упрям, но одно его всегда отличало — добрый, как ребенок, последнее готов отдать. А стал председателем… Свое личное он и теперь отдаст, у собственных детей отнимет, а отдаст просящему. Но колхозную копейку зажал, даже для дороги вначале отказывался что-нибудь дать. А из других вытягивает для колхоза самым бесстыдным образом. Может и с заводом повести себя неприлично. Обведет вокруг пальца.

— Ну, это мы еще посмотрим! — звонко, по-мальчишески расхохотался директор, протягивая руку. — Спасибо, что предупредил. Но я сам слыву в городе таким же, как твой Усман: любого вокруг пальца обведу!

…Поздно вечером Маркин приехал в дом к Артагану усталый и растерянный. Он в который раз перелистывал за столом блокнот, перечисляя, какую помощь хочет получить колхоз от завода:

— Стенд для испытания тракторных моторов — раз. Слесарно-токарное оборудование для мастерской — два. Реконструировать колхозную баню — три. Паровое отопление в правление — четыре. Монтаж полуавтоматаческой пекарни — пять… Стой-ка, стой-ка… А это как ко мне в блокнот попало?! «Помочь в строительстве колхозного консервного завода». Это как сюда попало? Артаган, посмотри-ка, это мой почерк или не мой? У меня рука дрожала…

…Разрывая потом горячего индюка руками, по-горски, Маркин вспоминал:

— А разговаривал он со мной как! Грохнул какой-то толстой папкой об стол: «Вот цена вашему шефству — полпуда красивых поздравлений!» В этот момент он мне как раз и подсунул, наверное, консервный завод. И как я все это с завкомом буду согласовывать? Ну и тип этот твой Усман!

— Я же предупреждал тебя: будь с ним осторожен. Забыл мой совет? Но Усман тоже такой, как ты: не слушает стариков!

Оба они расхохотались, а почему, Залейха не понимала, она едва знала русский язык.