Прими путника, дорога!

Глава VIII

Показался Ца-Батой. Слева, внизу, сверкал в лучах предзакатного солнца Гурс. Вдруг на его берегу сквозь чащу леса Руслан увидел непривычное для глаза: длинный белоснежный ковер на черной земле. Что бы это могло быть?

Он сбежал вниз, хватаясь за стволы деревьев. Островерхий шалаш, крытый свежей листвой. Не было вчера и его. А «ковер» оказался галькой, белевшей на солнце. Площадка для какого-то неведомого цабатоевского спорта, что ли?

Руслан вздрогнул от чьего-то голоса, сказавшего у него за спиной:

— А, это ты?

Из-за шалаша выглядывал Артаган. В руках у него был сухой хворост. Видимо, он собирался разводить костер в затишье за шалашом, где не так мешает предвечерний ветерок.

— Вот видишь, — сказал он, ломая сухие веточки для растопки, — до чего меня довело председательство: где это слыхано, чтобы нормальный крестьянин спешил на отдых раньше солнца?

Он улыбнулся, наверное, этой своей мысли, а потом спросил:

— Это ведь ты крикнул Харону — помнишь, после собрания? — что у Артагана в лесном «кабинете» будет тепло? — И старик закатился тихим смехом, откинувшись назад. — Боюсь, замерзну! Ночи бывают у нас холодные даже летом. Надо заранее согреться чаем, отпугнуть прохладу. Дров я, видишь, немного нарубил…

Руслан взял топор и начал рубить еще, чтобы был запас. Он мельком бросил взгляд на белую площадку еще раз, и его осенило: да ведь это же дорога! У площадки по бокам эти… как их называют… кюветы!

Руслан в растерянности опустил топор в траву. Значит, не шутили в ауле — Артаган строит дорогу один! Руслана вдруг охватило чувство стыда за высокопарные мысли, с которыми он только что шел по горам. «Цепь самоотдач»… И вот он, старик, одинокий и смешной в своих потугах…

Артаган кинул на Руслана внимательный, быстрый взгляд и произнес сдержанно:

— Ты иди, парень. У вас же там, в школе, дел всегда хватает. Дров мне и этих достаточно.

Не первое такое изумленное лицо видел сегодня Артаган. На сегодня с него, пожалуй, хватит. Спасибо, этот-то хоть улыбку недоверчивую сумел скрыть. Воспитанный парень.

— Иди, мальчик, — повторил Артаган. — Только… думай хорошо о народе, верь в него! Извини, это я просто так сказал, по-стариковски: любим мы поучать… Когда-нибудь и ты таким станешь.

Столько спокойного, гордого достоинства было в сухих, чеканных чертах стариковского лица, что Руслан, кивнув головой на белый квадрат, выпалил:

— Неужели из этого что-нибудь получится?

Артаган долго молчал, обстоятельно выкладывая шалашик из сухих веточек растопки.

— Не знаю, чей ты родом, но глаза у тебя чистые, — произнес он наконец и вдруг весело скомандовал: — Вынеси-ка нам узелочек с едой. Перекусим! Одному мне и поесть скучно…

…Долго, до глубокой ночи, горел костер на берегу Гурса, тревожа рыскающих шакалов и заблудившихся диких кабанов. Спал потом Руслан в шалаше, на молодой траве, которую заботливый Муни накосил днем и устлал мягким слоем. Тепло было под пахучим чабанским тулупом. Снилось Руслану многое из того, что рассказал у костра Артаган. Снился почему-то директор интерната Ширвани с двумя малышками на коленях, мерно склоняющий большое доброе лицо к рукописи, на листах которой — наивно-торжественные стихи сказки «Когда Гурс бывает злой, когда Гурс бывает добрый».

Снились — а может, и вправду виделись сквозь листву шалаша? — крупные искрящиеся звезды на черном небо Ца-Батоя. Скорее всего, и это был сон, потому что звезды вдруг становились глазами Зары, а искры этих звезд — искрами радостного смеха, всегда живущего в глазах девушки с печальным лицом.

И еще снилось ему то зловещее место в горах, которое называется Гнезда Куропаток. По круто сбегающей осыпи шли вверх, к грозно нависшим скалам, птицы, похожие то ли на голубей, то ли на курочек кремового цвета. Это куропатки. Они летали на водопой к Гурсу и теперь поднимались к своим гнездам. Спугни — и то не взлетят, потому что отяжелели от воды, а будут себе идти и идти в гору, мелькать тенями, сливаясь с кремовой горой. «Тише идите… — шептал им Руслан во сне. — Не топайте лапками, не цокайте языками. Скалы заряжены, взведен их курок. Даже от вашего цоканья камни рухнут. В горах нельзя громко разговаривать…» Наверное, он таки здорово струхнул, когда блуждал возле Гнезд Куропаток!

— Спи, спи, мальчик, — сонно сказал Артаган и натянул ему пахучий тулуп на плечи. — Столько я тебе понарассказывал всякого вечером, вот и снятся разные сны…

«…Не узнать коня, пока не ступит ногой, не узнать человека, пока не заговорит. А я твой голос сегодня уже второй раз услышал, Руслан… Бери, бери чурек и макай его как следует в то-берам. Курочку моя Залейха пожалела зарезать.

Дорогу мы построим, Руслан. Это не такое уж и большое дело. Можно сказать, крестьянская работа. Видел весной, как новые поля на склоне разбивали? Сначала выкорчевали кустарник. А потом выбрали из земли камни. Здесь, на этой трассе, тоже придется корчевать. Камни же — не выбирать, а укладывать в землю. Конечно, не как попало: у дороги есть своя «агротехника». Я ее немножко знаю, доводилось в Средней Азии работать дорожным мастером.

Спрашиваешь, почему я один взялся? Потому что знаю: буду не один! Прежде чем объявить эту стройку, я опросил весь Ца-Батой. У себя в голове опросил. «Сход» такой в голове провел. Спросил каждого, сказал каждому: «Ты за дорогу? Поднимай руку. Нет? Отходи в сторону». Большинство подняло руку. Я знаю наперечет тех, кто поднял для вида. Но Ца-Батой выйдет на трассу. Аул Борзи — тоже. За третий наш аул не ручаюсь. Он лежит последним в ущелье, в стороне от Гурса, а дорога начнется только от Ца-Батоя. Но и те придут, не усидят, если соседи поднимутся.

Нет, так не случится, что оставят меня здесь одного. Это бы вышло, что я один хорош, а все плохие. Белхи со времени предков горцам в кровь вошли. А колхоз — новая струя в этой крови: когда крестьянин видел такую большую работу сообща, как колхоз?!

Ну, вот я и ответил на твой вопрос. Спасибо тебе, что задал его: трудно мне бывает видеть, как человек прячет свое недоверие, лицемерит. Воллахи, кяньк, от души наговорился я с тобой сейчас…

Э-э, а насчет моей прежней жизни ты зря спрашиваешь. Ничего в ней интересного, да и не люблю я ворошить старое. Оставим это. Говоришь, тебе это нужно? Да-а… Посиди-ка пока один, я измерю ширину своей дороги. Если расползется за ночь под тяжестью каменного настила, значит, земля на этом участке плывет, надо ложе делать не так и камень наслаивать по-иному…

Ну вот, измерил. Не забыть бы утром снова.

Жизнь у меня всегда была обыкновенная, цабатоевская, и много я тебе о ней не скажу. Среди тех, кто вышел из нашего ущелья, есть и министр, и ученый, и писатель, и офицеры, и инженеры. А я как был, так и остался крестьянином. Вот тебе и вся моя жизнь. Детей в школе учил, так это потому, что тогда нас в Ца-Батое было мало даже с семилеткой за плечами. А свершения? Какие у меня могли быть свершения! Коллективизация началась — я был ни при чем. Отец все решал: сказал — в колхоз, пошли в колхоз. Враги колхоза были и в Ца-Батое, но не я верховодил против них. Как-то кулаки устроили нам засаду. Знаешь лощину глубокую по пути в райцентр? Удобное место для засады: там ведь вскачь на крутизну не выедешь, а поэтому можно спокойно бить из засады.

Хорошо, что мы успели залечь за камни. Были среди нас, если считать хотя бы вот с этого края аула, Муни, Маржан… Удивляешься? Вот этот самый Муни, что любит кино про любовь, а толстуха Маржан — она и тогда была толстухой — взвела курок берданки и кричала: «Выходите из засады, вы, петухи, храбрые у своих ворот! Я, Маржан, хочу обнять самого смелого из вас так, чтобы сделать лепешку!» Да-а, вот такая она была горластая… Сейчас утихла.

Чем кончилось? Да ничем. Нашей храбрости там не потребовалось. Потому что в затылок засаде вышел Ширвани, ему тогда было всего лет пятнадцать. Навел на бандитов отцовскую одностволку, засмеялся и сказал: «У меня всего один патрон. Но кто первый шевельнется, пока наши не уйдут в целости, — пулю в лоб! Дикого голубя я сбиваю на лету, Ца-Батой это знает!» Воллахи, как вспомнишь — не уйти бы нам целыми, если бы не Ширвани. Да нет, это не тот Ширвани, что мельником сейчас. А ваш, из интерната. Директор. Да-да, этот самый, чего ты удивляешься? Ему теперь только давай бумагу, любит писать стихи. А ведь сколько его знаю, он был и есть железный человек: дуло ко лбу приставь — не дрогнет. Помню, во время войны, когда фашисты уже почти к самому Грозному подошли…

Нет, прежде чем о войне, расскажу я тебе еще одно. Эх, услышала бы моя Залейха, как я сегодня разболтался, поклялась бы, что не мой голос слышит!

Нельзя откармливать коня в чужих яслях, мальчик. Позор это для человека. А нашлись такие в Ца-Батое. Засели в сельпо, в колхозе. И началось… Словно в душу цабатоевцам плюют: растаскивают добро…

Может, я глупее и горячее всех тогда был, но пошел и сказал: «Прекратите!»

Прогнали… Но меня трудно унять, если что начну (такое за мной уже в молодости водилось). И потянул я ниточку! Тогда они посредников к моему отцу прислали: «Уйми сына! Не говори потом, что мы не предупреждали…» Сам понимаешь, что это значит.

Помню, притаился я за дверью в страхе, потому что с самого детства боялся отца (на стороне-то он был человек миролюбивый, избегал ссор с людьми). Вот я и думал, что мне достанется от него. Но тут отец хорошо себя повел, сказал посредникам: «Мне не в чем упрекнуть сына. Убирайтесь и больше не показывайтесь у моего плетня, а то не посмотрю, что вы гости». Мне же — ни звука.

Я осмелел и открыто выступил, на собрании. Во время перерыва верные люди позвали меня во двор покурить я шепнули: «Прыгай через плетень и уходи: кое-кто хочет повернуть собрание по-своему, очернить тебя. Не дадут людям опомниться, схватят тебя!»

Я так и поступил. Недруги мои обрадовались и поспешили пустить слух: «В леса подался, в абреки! Честный человек разве пойдет таиться?»

Подался-то я не в леса, а в Москву: друзья тайком проводили меня через ущелье, усадили в вагон. В Москве мне сказали: «Если хоть половина из рассказанного тобой правда, то надо сажать виновников». Я ответил: «Если сотая часть неправда — сажайте меня!»

Вот так кончилось, мальчик, и это. А как же, плохо кое для кого кончилось, потому что никогда я не мешал правду с неправдой. Москву я, может быть, и напрасно встревожил, за правдой можно было съездить ближе. Но цабатоевцы любят ходить с козырей.

Э-э, шакалы завыли, слышишь? Пришел их час…

Ну хорошо, немножко и про войну. Молодые это любят…

Про фронт мало тебе скажу, потому что какая у меня война: уже в начале сорок второго выбыл из строя по ранению. Гордость моя только одна: Брестскую крепость защищать довелось, но я же там из наших горцев был не один.

Вернулся в родные края, а немец — за мной: фашисты уже у Терека. В Ца-Батое-то было тихо. Потом и сюда доплеснулось: фашисты сбросили в начале нашего ущелья диверсантов, в тыл Грозному.

Первым обнаружил диверсантов знаешь кто? Ширвани! Он уже к началу войны славился как проводник туристов. Поэтому ему поручили разведать новые, потайные дорожки в горах для партизанского отряда. И вот в верхних горах он наткнулся на четверых диверсантов. Вплотную!

Это он теперь такой, Ширвани, — неповоротливый, как женщина, и неторопливый в поступках. А тогда был горячий, быстрый, как искра. Между прочим, он признал среди диверсантов дальнего родственника Сяльмирзы, перебежавшего на фронте к немцам.

Родственник Сяльмирзы цыкнул на Ширвани, а один из немцев подошел и начал обхаживать. Они ведь тогда старались быть поласковее, чтобы обмануть людей, завербовать.

Ширвани выхватил финку, воткнул ее этому немцу в горло! Заколол, как дикого кабана. И успел уйти от автоматных очередей, прыгнув с обрыва в лес.

Мне одному и рассказал Ширвани об этой встрече.

Я сообразил, что родственник Сяльмирзы, наверное, у фашистов за проводника. Значит, обязательно выйдет на Сяльмирзу. Я пошел ночью к Сяльмирзе… Острый у нас с ним получился разговор, до сих пор он его помнит и боится смотреть мне в глаза. «Сяльмирза! — сказал я ему. — Твой родич — диверсант, и те, кто с ними, — на твоей совести. Мы должны передать их властям. Живыми или трупами, как тебе удобнее». — «Да меня мои родственники за это со света сживут! — обозлился он. — Я ведь знаю, какие они!» Я ответил: «Но и меня ты знаешь, Сяльмирза. И народ наш знаешь: не даст он предателям пить воду Гурса. Выбирай!»

По сей день гадаю, как поступил бы Сяльмирза, да обошлось и без него: диверсантов наутро взял партизанский отряд.

Ну, вот тебе и про войну тоже… А чего ты вдруг вспомнил Гнезда Куропаток? Смотри-ка, чутье у тебя есть. Сразу видно — горцем родился. А может, армия научила? Да, ты прав, троганные те камни, троганные. Только не немцами там был взведен «курок», а нами: подготовили мы обвал на случай, если фашисты по дну ущелья пойдут.

Давно пора бы и спустить этот «курок» вхолостую. Вот останется взрывчатка, когда закончим стройку, и сделаем. Там нужен небольшой взрыв, но направленный, чтобы обвал захлебнулся на «втором этаже» гор, не достиг дороги и Гурса.

Зоркий у тебя глаз, ничего не скажешь. Ведь я, помню, так замаскировал то место, что мы туда сами подходили, как с завязанными глазами.

Да какие мы были партизаны?! Ну и привязчивый ты! У меня уже рот высох от разговора. В республике было сформировано триста партизанских отрядов на случай прихода фашистов. Тайные, с секретными складами оружия. Этим отрядам почти и объявляться не пришлось, потому что немцев наши войска остановили еще у Терека, а диверсантов и предателей была в горах лишь кучка. А я — какой партизан? Просто цабатоевец, которому сейчас… не дают поспать.

Извини, что я с тобой так сердито. Понимаю, что-то в себе самом ты хочешь услышать. Но я больше о прошлом не скажу тебе ни слова. Нет там никаких этих… как ты их назвал, «самоотдач»… Бери, бери тулуп нашего Муни. Жаль, такой щуплый этот Муни уродился. Шубы толстухи Маржан хватило бы нам обоим и подстелить и укрыться… Доброй тебе ночи, Руслан!»