Прими путника, дорога!

Глава II

Вот после этого события — смерти Ризвана — и заявил Артаган о своем решении уйти на пенсию. Вряд ли в Ца-Батое и двух других аулах колхоза догадывались, что уход председателя связан с гибелью малыша.

Мало ли кому приносил горе Гурс! Ну, умер мальчишка. Жалко. Воробья и того жалко, даже в нем душа есть, а тут все-таки человек, хоть и чуть больше воробья был. И этого рыжего Эми жалко. Смотрите, как переменился. Старается не показывать виду, потому что недостойно мужчины сгибаться перед лицом горя. Однако видно же, каково ему…

А Гурс… Мальчишка мог, конечно, простудиться и без всякого Гурса. Но это же надо додуматься: тащить по такой дороге ребенка в город вместе с индюками. Тьфу!

В правлении никто не захотел разговаривать с Артаганом о его уходе с должности. Парторг, тот прямо сказал председателю:

— Партбюро даже не допустит, чтобы твое заявление зачитали колхозному собранию.

Артаган очень рассчитывал на Строгого Хакима, даже собирался съездить к нему в райцентр, как приехал вдруг сам Строгий Хаким и сказал Артагану:

— Не трать время на напрасные поездки. Районное начальство тебя и слушать не станет. Я там докладывал о нашем с тобой разговоре, на меня прикрикнули. Будто я виноват в этой твоей затее!

Откинув голову, Строгий Хаким долго смотрел на задумавшегося Артагана, словно впервые увидел его, и произнес с некоторым удивлением:

— Вот видишь, как ты еще всем нам нужен! Ну что ты собираешься делать на покое? Никак не пойму. Перебирать четки? Так ты вроде и не из мюри́дов[10]. Разводить пчел и возить мед на грозненский базар?

Артаган легко, почти неслышно прошелся в своих кирзовых сапогах из конца в конец тесного, темного председательского кабинетика и ответил:

— Разные у нас с тобой мысли, ва, человек…

Потом, вскинув глаза на Строгого Хакима, попросил:

— Разреши мне съездить на денек в город, если ты тут обойдешься без меня.

Тот безразлично пожал плечами, что можно было понять как согласие.

… Когда «газик» выехал за околицу аула, Артаган кивнул головой влево.

— Что, опять через ущелье поедем? — удивился шофер. — После дождей там все в лесу развезло. И что тебе так понравилась эта дорога…

— Мне опять поговорить с Гурсом надо… — усмехнулся Артаган, упрямо кивнув еще раз головой влево.

— Вот уж с кем бы моя машина никогда не захотела разговаривать!.. Рессору опять пришлось менять. Посчитал бы какой-нибудь бухгалтер, сколько ущерба аулу этот Гурс принес. А все из-за нашего цабатоевского упрямства; каждый раз норовим напрямую проехать!

Шофер не знал, что самый строгий бухгалтер, счетовод всех проделок Гурса сидит рядом с ним. Артаган помнил все, что случалось на этой реке, помнил и то, чего не мог помнить по возрасту шофер. Был, например, год страшного наводнения и ливней, когда Гурс надолго рассек надвое аул Ца-Батой, а два других аула, лежащих в низине, чуть не слизнул. Но это редкий случай. Чаще всего Гурс довольствовался тем, что наглухо запирал ущелье. Не пройти по берегам реки и через нее, не проехать. Там, где ущелье раздвинуто, еще ничего, но есть места — Артаган знает их наперечет, — где река течет среди скал. Размыть их ей трудно. Поэтому река мечется от одного берега к другому, в таких теснинах она особенно полноводна и опасна.

Три года назад в одном из таких мест Гурс перевернул бричку с чабанским скарбом. Возница-чабан мог бы спастись, но он пожалел лошадь, захотел обрезать ей постромки. Не успел. Погибла лошадь, разбило о валуны чабана, бричку превратило в щепы.

Случалось на Гурсе и такое, что приносило ущелью смеха больше, чем горя. Хотя Кривой Хасан, кузнец из аула Борзи, до сих пор не может вспоминать об этом без злости. Он пожелал, чтобы ему засватали невесту не в ущелье, а из-под Грозного. Где-то там в долине он высмотрел себе подходящую. Как ему ни толковали, что лучше бы брать местную девушку, привычную к горам, Кривой Хасан твердил свое: «У нее, во́ллахи-би́ллахи[11], каждый глаз величиной с чайное блюдце!» — «Ну что ж, — нехотя согласились родичи Хасана. — У тебя всего один глаз, зато у нее каждый с блюдце. Сватаем!»

Гурс опустошил грузовик, в котором везли невесту и весь по́ртал[12]. Когда всплыл из кузова полированный шифоньер и закачался на бурных волнах перед дальней дорогой, невеста перенесла это стойко. Набухла и перевалилась через борт машины перина — к этому тоже девушка отнеслась терпеливо. Но когда оказался под угрозой чемодан с отрезами, невеста вцепилась в него мертвой хваткой, как ни кричали ей дружки жениха: «Отпусти, ради аллаха! Это же Гурс! Это тебе не твой долинный ручеек! Унесет тебя вместе с чемоданом!.. И тогда Хасан нам из-за тебя кровную месть объявит!»

Невеста поплыла вместе с чемоданом. Ее удалось выловить, но уже без чемодана и полуголую, потому что волны сорвали с невесты все ее легкие шифонные наряды.

Артаган невольно усмехнулся, вспомнив, как бесновался Кривой Хасан, как клял своих родичей-стариков, потрясая перед ними кувалдой:

«Ваши паршивые старинные обычаи виноваты, фанатики вы проклятые! Почему жениху запрещено самому и за невестой своей поехать, и на свадьбе собственной присутствовать? В каком загсе это записано? Ведь если бы я поехал за невестой сам, я бы и чемодан спас с отрезами, и эту дуру удержал в кузове. Все ущелье потешается, что мне голую невесту привезли!»

Как преступник-рецидивист, Гурс не раз имел дело и с прокурорами. Об этом Артаган подумал, когда проезжал мимо Голубой скалы. Так называли мрачный утес, потому что к осени на его каменистой крутизне, на которой и земля-то не держится, каким-то чудом расцветают небесно-голубым ковром удивительно цепкие и живучие цветы.

Председателю было неприятно вспоминать историю, случившуюся здесь год назад, но заставил вспомнить шофер. Он сказал, когда проезжали под Голубой скалой:

— Знаешь, что плел, говорят, вчера в чайной Хурьск? Что тебя прогоняют с председателей! За недостачу зерна… Никак не может он простить тебе ту историю с углем, помнишь?

Лицо Артагана было по случаю поездки в город гладко выбрито, кроме губы, на которой темнели редкие волосики усов. Председатель заметил в зеркальце над головой, как потемнело после слов шофера у него лицо, и провел по щеке рукой. Показалось, что щека горит. Артаган улыбнулся своей неясной улыбкой и ответил шоферу:

— А ты знаешь поговорку? «Кто придет рассказывать о клевете — дважды враг»…

— Да я же только тебе… — растерялся шофер.

— Другим можешь, если хочешь, а мне зря рассказываешь. И не Хурьск он, а Харо́н. Человек ведь! Не свинья.

— Ну, пусть будет Харон, — согласился шофер. — Сумасшедший Харон!

У Харона было в ауле две клички. Те, кто его побаивался, называли его в душе «Сумасшедший Харон», но чаще говорили про Харона за глаза «Хурьск»: свинья, свинюшка, дикий кабан, который готов все подрыть своим пятачком. Он водил раньше колхозный грузовик. Однажды, когда в школу провели паровое отопление, Артаган по просьбе школьного директора послал Харона в город за углем. Харон вернулся с пустой машиной и доложил председателю, что возле Голубой скалы застрял в реке, а Гурс слизнул из кузова весь уголь до пылинки. Нашлись у него и свидетели. Пришлось составить акт, а школе купить уголь уже за счет правления колхоза. Так бы эта история и кончилась, хотя Артаган усомнился в честности Харона. Однако через несколько дней Артаган был в школе и увидел в учительской какие-то странные маски. Противогазы не противогазы…

— Для подводного плавания, — объяснил завуч. — Отобрали у двух дружков, потому что они во время уроков ходили к Голубой скале. Ныряли там в поисках каких-то ракушек, чтобы доказать учителю, что в нашем ущелье когда-то было море.

— И не разбились там о камни? — удивился Артаган.

— Да, наверное, врут, что ныряли. У них фантазия знаешь какая…

— Нет! — раздался в дверях тоненький голосок. — Казбе́к и Майрбе́к никогда не врут!

Сказала это девчушка, выглянувшая из-за глобуса. Эта не рыжая, как Сацита, а темноволосая. Жесткие черные косички-кустики — вразлет. На круглом личике — коричневые конопушки. Как на грачином яйце. Или как на том месте географической карты, где отмечена точечками песчаная пустыня. Уши у девочки большие, прямо лопухи.

Это была Ахчи́ из пятого класса «Б», прозванная в школе на русский лад Денежкой[13].

В школе знали, что Ахчи старается все время дружить с Майрбеком и Казбеком. Девчонок она не признавала, славилась тем, что непостижимым образом всегда первой узнавала новости и не особенно пыталась держать их при себе, добавляя обычно ради полнейшей объективности: «За что купила, за то и продаю» (наверное, поэтому и прозвали ее Денежкой).

— Как ныряли, я сама видела, — обратилась она к Артагану, покраснев от волнения, что разговаривает с самим главой колхоза. — У Голубой скалы, только на другой стороне, гравий сполз с горы в речку после дождей, и там получилась такая заводь… Прямо тихое озерцо! Ненадолго, конечно. Но Майрбек и Казбек успели там понырять в масках. И мне дали разочек нырнуть, пока Хурьск нас не спугнул. Он отмывал там кузов.

— Отмывал кузов… Нашли мальчики ракушки? — спросил Артаган, прикрывая большими тяжелыми веками свои узкие глаза.

Ахчи молчала, кусая губы.

— Значит, не было у нас моря? — сказал Артаган и взялся за папаху, собираясь уйти.

— Не нашли мальчики никаких ракушек, — сказала Ахчи медленно. — И… и… никакого угля там на дне не видели, хотя нырнули еще разок сразу после того, как отъехал Хурьск. Все дно облазили.

Позвали Майрбека и Казбека.

— Не было там угля! — смело сказал Майрбек, сверкая быстрыми глазами. — Соврал вам Сумасшедший Харон.

— Вода могла унести… — начал было завуч.

— А пробки от пива? — горячо прервал его Казбек. — Вот они, две штуки. Как раз с тем числом, когда мы ныряли.

— Железные, их могло и не унести.

— А пуговица пластмассовая? Она же как уголь. Тоже лежала себе на донышке. У Харона как раз такой на комбинезоне и не хватает. Вот она, пуговица!

— Что же вы молчали? — насупился завуч.

— Ведь во время уроков мы ходили… — опустил голову Казбек. — Но мы бы все равно сказали. Даже если бы вы не отобрали маски… Ведь уголь наш, для школы. Какое право имеет Хурьск…

Артаган передал дело прокурору. Однако Харон сумел отвертеться. Он сказал, что назвал Голубую скалу в акте по ошибке. Машина застряла гораздо ниже по течению, перед самой Трубой. Так называли чуть ли не самое узкое место ущелья, где поток мчался между двумя скалами. Там не только уголь — там валуны несет, как песчинки. Сослались на забывчивость и «свидетели». Прокурор развел руками и прекратил дело. «Не могу же я строить обвинение на показаниях детишек», — сказал он.

Артаган все же позвал Харона и при всех сказал ему:

— Сдай машину.

— Я — вор?!

Председатель поднял на него глаза и, глядя прямо в лицо, сказал с усмешкой:

— Значит, понял, что я хотел сказать?

Харон кинулся было на председателя, но тот даже не шевельнулся на стуле. Хурьска успели схватить.

Потом он долго бродил без работы и вдруг исчез. Родители Казбека, Майрбека и Ахчи вздохнули спокойно: ведь Хурьск похвалялся в чайной, что все равно возьмет свое с тех, кто породил эти проклятых «маленьких доносчиков».

И вот, как это ни удивительно, Харон появился в ущелье в качестве… счетовода лесоучастка, расположенного неподалеку от Ца-Батоя. А теперь распускает клевету об Артагане, врет о каком-то зерне…

Артаган тогда же забыл об этом испорченном парне, да вот вспомнилась сейчас та история с углем, потому что машина переезжала место, где замерзал маленький Ризван.

— Бери левее… Теперь, на самой середине, руль сильно вправо и веди машину против течения… — тихо подсказал Артаган.

Как ни изменчиво русло Гурса, Артаган хорошо знал все броды, чем не раз удивлял шофера.

— Да, я вижу, у тебя и вправду свои разговоры с Гурсом, — сказал шофер, когда машина вырвалась на равнину и помчалась к Грозному по асфальту автострады.

В городе они подъехали к громадному белому зданию с большими каменными буквами через весь фронтон: «Совет Министров». Артаган вылез из машины, зашел в скверик, где журчал фонтан. Он снял свою старенькую папаху, побил по ней ладонью, чтобы избавить ее от пыли и взбодрить изредчавший от времени, слежавшийся курпе́й[14]. Потом зачерпнул ладонью, как большим ковшом, воды, освежил лицо, вытер его платком.

В подъезд Дома правительства он вошел неторопливо, чуть покачиваясь из стороны в сторону, словно разминая ноги, как всадник, только что слезший с коня. Поднялся на лифте на третий этаж, с улыбкой кивнул привставшему милиционеру и прошел мимо него в прохладный коридор с таким неторопливым достоинством, что милиционер только поглядел ему вслед и ничего не спросил.

В приемной председателя Артаган сказал девушке:

— Доложи ему, сделай добро: Артаган Темиров.

— А кто вы? У него люди сейчас.

— Кто? Учитель я. Учитель. Он знает.

— Он вас вызывал на сегодня? Когда вы с ним договаривались?

— Договаривались мы… сейчас вспомню… лет десять назад.

И Артаган рассмеялся своим тихим смехом, прикрыв веками глаза и отклонившись назад стройным, сухощавым телом.

Девушка тоже рассмеялась, но сразу сделала строгое лицо и пошла докладывать.

Они были когда-то, еще до войны, коллеги по народному просвещению — председатель Совета Министров и Артаган. Тот был тогда наркомом просвещения, а Артаган заведовал школой в Ца-Батое. Последняя встреча у них была действительно лет десять назад, если не считать того, что они видели друг друга издали на разных совещаниях. И бывший нарком, ставший к моменту той встречи председателем Совета Министров, сказал Артагану: «Ко мне в любой момент. Не пустят — скажи: учитель Артаган. Мы с тобой на всю жизнь учителя, кем бы ни стали».

…Через два дня после этого визита Артагана в Ца-Батое состоялось общее собрание колхозников. Оно постановило удовлетворить просьбу Артагана Темирова об освобождении его от должности председателя колхоза.

За это решение долго никто не хотел поднимать руку, как ни взывал председательствующий.

Кто-то спросил из задних рядов:

— Да пусть же Артаган встанет, скажет, кто его чем в колхозе обидел.

Один старик прошамкал:

— Долго тебе жить, Артаган, что ты собираешься делать на пенсии? Ты же в сравнении со мной юноша, ты полон сил…

Дородный, осанистый Сяльмирза́, пришедший на собрание в папахе стоимостью в двести рублей, тут же добавил с ухмылкой:

— Ну, а раз он такой юноша, — наверное, хочет взять вторую жену, чтобы не скучать…

Сяльмирза — сам старик, ему еще простительна такая развязная шутка со своим одногодком Артаганом, ну, а вот тот молокосос, что себе позволяет, — тот, который, давясь смехом и пряча лицо, острит:

— Люди, зачем ему вторая жена, если он со своей Зале́йхой три слова в год говорит?

— Ва, нах! — крикнул громко председательствующий. — Оставим шутки, не для этого собрались. О том, что будет делать Артаган, у нас речь пойдет по второму пункту повестки дня!

— Давай второй пункт! — закричало собрание, хотя никто не мог взять в толк, при чем тут этот второй пункт, скучный и «дежурный»: «Об улучшении дорожной сети в колхозе».

Встал председатель сельсовета Абдурахма́н и зычно объявил:

— Намечается пробить дорогу через ущелье реки Гурс, Артаган возглавит это дело, а поэтому…

Не успел он договорить, как собрание взорвалось таким дружным криком «Вурро́!»[15], что с деревьев рощицы, где собрались колхозники, взметнулись птицы.

Расталкивая всех, к столу президиума кинулся Кривой Хасан из аула Борзи́ с высоко поднятыми вверх руками:

— Голосую за то, чтобы отпустить Артагана! Мало вам одной моей руки? Поднимаю две! Если и есть на свете человек, который сумеет покорить Гурс, так это наш Артаган!

Какой-то шутник, пользуясь шумом и суматохой, не удержался сострить по адресу Хасана:

— Будет дорога — Хасан сможет сам съездить в долину еще за одной невестой!

Хасан ринулся в толпу, но не смог отыскать обидчика.

Когда смех утих, проголосовали за освобождение Артагана от должности. Однако расходились многие с собрания разочарованные.

— Строить на общественных началах? Знаем мы эти начала… — говорили одни. — Кто выйдет с лопатой, а кто скажет: у меня своих дел в хозяйстве полно!

— Да когда это порядочный горец стоял в стороне от общей заботы? — возражали им. — А наши старинные белхи́[16] — это разве не те же общественные начала? Сосед всегда шел на помощь соседу в постройке дома или корчевке кустарника под поле…

— Сравнил! Слепить тысячу сама́нных кирпичей[17] или пробить дорогу в двадцать километров! Слышал ты в нашем ущелье когда-нибудь о таких белхи?

Председатель сельсовета Абдурахман обернулся на ходу и кинул раздраженно:

— Что вы за люди! Объяснил же я вам на собрании, что сам председатель Совета Министров обещал Артагану поддержку!

— «Поддержка»! Что он, сам к нам с лопатой приедет? Восьмидесятилетний Зяудди́н, опустив голову и постукивая кизиловой клюкой о землю, раздумчиво говорил:

— Не оплошность ли мы сегодня на собрании сделали, отпустив Артагана?.. Хотя теперь что уж рассуждать… Говорят, дурень только на мельнице вспомнил, что мешок у него был с дыркой! «Дорога, дорога»… Дело это туманное, далекое, а нам дальняя зурна всегда приятной кажется. Я вот над чем думаю, люди: не получится ли, что и дороги не будет и председателя дельного потеряли?..

Харон с лесоучастка, неизвестно зачем забредший на собрание, стоял в кругу дружков и цедил сквозь зубы:

— Смотрите-ка, этого Артагана из председательского седла вышибли, так он норовит хоть на хвосте лошади удержаться! Я когда шофером был, сколько раз с этим Гурсом мучился. Только сумасшедший захочет вдоль такой реки дорогу строить! Там бы и государственные дорожники отступились… И Артаган ведь знает Гурс лучше всех нас. А затеял все для чего? Опять командовать ущельем хочет, верховодить людьми!

Этих слов Артаган не слышал. Но, проходя мимо осанистого старика Сяльмирзы, он услышал его слова, сказанные вполголоса:

— Еще и эта дорога на нашу шею… Совсем мы людей согнули, воллахи! А все из-за того, что кто-то славы жаждет…

Артаган остановился и медленно повернулся. Сяльмирза осекся, четки замерли в его холеной, белой от постоянных молитвенных омовений руке, он пробормотал:

— Не проглотить ли меня хочешь, Артаган? Хе-хе… Иди, иди. Это я не тебе говорил… Это я просто так…

Но Артаган подошел к нему. Склонив голову, он словно бы разглядывал новенькие ичи́ги[18] Сяльмирзы и сравнивал их со своими потрескавшимися, побелевшими от времени кирзовыми сапогами. На ичигах сверкают галоши с кожаными ремешками.

— Ты-то от каких трудов согнулся, Сяльмирза? — спросил медленно Артаган. — Сколько помню, не видел я тебя с лопатой. Сколько помню, не жил ты заботами Ца-Батоя. — Помолчав, он добавил негромко: — И я знаю, почему ты такой… — Артаган поднял голову и в упор посмотрел в выпуклые, с красными прожилками глаза Сяльмирзы.

— Ты что… Ты что… — пошевелил плечами Сяльмирза, обеспокоенно оглядываясь по сторонам и стараясь не повышать голоса. — Этак ты меня и врагом назовешь? Я просто хочу сказать, что сама наша власть сумела бы сделать все гораздо лучше, так, как никакой общественности и сниться бы не могло… Понимаешь? Вот как я сказал! Вот как! Ты брось переворачивать, Артаган! Это тебе не шутки… А насчет того, чтобы нам самим строить дорогу, — я первый голосовал, люди видели. И доля моя в этой стройке будет…

Оба старика — Артаган и Сяльмирза — вели свой острый разговор вполголоса, потому что неподалеку стояла молодежь, а при ней старикам не годится затевать ссоры, иначе с кого молодым и пример брать?

Все же Харон догадался, что тут что-то неладно. С деланно-добродушным смехом выкрикнул:

— Ва, Сяльмирза, ты не очень-то перечь нашему Артагану, а то он, создатель будущей дороги, вызовет тебя в свой холодный «кабинет» где-нибудь в лесу у Голубой скалы и поставит по стойке «смирно»!

Не успел Артаган подумать, что надо бы осадить этого паршивца Харона, как со стороны донесся юношеский голос:

— Харон, а почему ты сказал «холодный кабинет»? Если верно говорят, что у Голубой скалы ты утопил целый кузов угля, то Артаган сможет хорошо натопить печку!

Артаган оглянулся. Дерзкие слова крикнул Харону русоголовый парнишка в спортивном костюме. Он, кажется, не здешний. Артаган видел его мельком на школьном стадионе и однажды — в лесу, где тот бегал с классом. Наверное, физрук школы.

Харон кинулся с угрозами к парнишке. Артаган не стал смотреть, чем там у них кончится, и ушел: найдутся люди и помоложе, чтобы разнять.

Харон кинулся к физруку, сжав кулаки и наклонив голову, будто собираясь протаранить ею противника. Ну прямо дикий кабан, только пятачка не хватает и двух клыков. Настоящий хурьск! Он исподлобья зорко глядел вперед, и ему бросились в глаза кеды физрука, их белые разводы. И спортивный костюм. Это остудило пыл Харона. Кто их знает, этих спортсменов! На вид они бывают неказистые, а тронь такого — он возьмет тебя или на прием самбо, или поднесет боксерский удар, от которого глаза на лоб полезут. Бывалый парень, Харон легко дал удержать себя окружающим, делая вид, что неистово хочет вырваться для драки, и ограничился угрозой:

— Слушай, парень, хоть ты здесь у нас и заезжий человек, вроде гостя, — не попадайся на моей дорожке, не то я тебя ополовиню!

— Ты не мужчина, если не сделаешь этого сейчас же! — засмеялся физрук.

Видно, этот паренек не из уступчивых. Окружающим пришлось осадить и его:

— Знай и ты свое место, Руслан. Харон все же немного старше тебя.

Руслан внимательно посмотрел на Харона. Не такой уж он и сумасшедший, как его прозвали в ауле. Прикидывается, чтобы страху на других нагнать. Вот уж чего Руслан не мог терпеть, так это того, чтобы кто-то норовил подавить, принизить других. Особенно силой.

А Хурьском прозвали этого Харона в Ца-Батое, пожалуй, не очень метко. По крайней мере, если судить по внешности. Руслан впервые видел Харона так близко. Стройный, плечистый парень с мускулистыми шоферскими руками. Лицо чуть скуластое и смуглое, но совсем не отталкивающее. Вот только глаза… Не поймешь, какого они цвета. Не голубые, не зеленые, а как те болотца, куда изредка доплеснется волна Гурса и застоится там, затянется ряской жабьего цвета. Про такие глаза в народе говорят: нечистые.

Руслан отвернулся от Харона и пошел, сбивая ивовым прутиком мохнатые верхушки лопухов.

Харон посмотрел ему вслед. Такого в драке, пожалуй, не так-то уж легко одолеть. Ростом он поменьше Харона, но тоже плечист, походка легкая, упругая. Ишь как резко и сильно хлещет своим прутиком по лопухам! И ни разу не промахнулся. Харон небрежно сказал приятелям:

— Идемте, по кружочке пива пропустим.

«Откуда он здесь появился, этот парень? — думал Харон, шагая к чайной. — Говорят, городской. Теперь в Ца-Батое не каждого нового и приметишь. Аул разросся — почти пятьсот дворов, — растянулся по горкам и взгорьям по обе стороны Гурса. А этот физрук редко и в клубе показывается. Живет будто бы при школе, за рекой.

Нет, простить ему сегодняшнее нельзя, — со злостью решил Харон. — Одно дело, когда меня за этот уголь осрамил Артаган — старика за горло не возьмешь. А этот молокосос при всех опозорил… Скрестятся еще наши дорожки, Руслан!»

Харон не мог и подумать, так же как и Руслан, что их дорожки уже скрестились. И не сегодня, а раньше: им обоим нравилась одна и та же девушка За́ра, кончающая десятый класс в интернате горянок.