Прими путника, дорога!

Глава VII

Артаган пошел в лес тем краем Ца-Батоя, где несколько на отшибе, за лощиной, стояло пять домов. Как бы отдельный хутор. Его жители могли бы, конечно, сообразить, куда идет бывший председатель с лопатой на плече. Могли бы, если бы умели соображать. Ведь отсюда, с околицы, видны все дорожки, уводящие из Ца-Батоя. Но недаром же говорят, что даже собака из аула умнее, чем человек с хутора.

Сельчанам, рассуждающим так, хуторяне могли ответить: во-первых, мы еще спали, было слишком рано; во-вторых, у нас на хуторе не принято наблюдать с неприличным любопытством, куда держит путь человек, это ведь только в центре аула народ совсем обнаглел; а в-третьих… в-третьих, насчет сообразительности хуторян если говорить, то доля правды в упреке цабатоевцев все же есть: Маржан-то ведь не спала и видела, эта толстая Маржан!

Собираясь первой идти, как и всегда, в поле, она увидела, как человек с лопатой постоял за околицей, подумал и двинулся не прямо вниз к реке, не направо к Большому мосту, а в лес, в ту сторону, куда бежит Гурс. Могла же эта толстая вдовица пройти немножко вслед за человеком, посмотреть одним глазом, какую он дорожку изберет в лесу?

Она же вместо этого пошла в поле, поработала, как всегда, до полудня… Впрочем, вот как она рассказала о ходе своих мыслей соседу, вдовцу Муни, тому, который так любит индийские фильмы:

— Я еще с утра, в поле, как только подняла первый раз тяпку, вдруг подумала: да ведь это же был Артаган, не кто иной!

— Быстрый у тебя разум! — отметил тощий Муни, пощипывая редкую бородку. — Ну, ну, а дальше что? Говори громче!

— А в полдень меня как стукнуло в голову: иппа́ли[26], он же был с лопатой и подался в лес! — зычно сказала Маржан. — Председатель, хоть и бывший, — с лопатой! Я быстрее ветра вернулась с поля — и к лесу. Смотрю сквозь кустарники… Артаган копается за опушкой леса, строит дорогу! Сам, один!

— И что же он там в лесу делает? — задумчиво полюбопытствовал Муни, не расслышав.

— Я же говорю: строит дорогу. Дорогу!

— А, дорогу… — Муни засмеялся тоненько и протяжно, с явным недоверием. — Кто строит?

— Он строит, я же тебе говорю! Отметил ширину, чтобы две машины могли разойтись, и копает. Показал мне, откуда камень думает брать. Говорит, первый метр дороги сегодня будет готов, понимаешь?

Муни подпрыгнул так, словно обнаружил под собой змею.

— Да кто тебе поверит! Что? Строит? Дорогу? Один? Если кто такое в Ца-Батое и надумает, то только Артаган!

Муни сиганул прямо через свой плетень и, подтягивая на ходу штаны, побежал вниз по косогору в сторону леса. Маржан проводила старика нежным взглядом. Впрочем, какой же он старик? Ловко как бежит! Щуплый этот Муни, но все еще бравый. Свой неплохой дом у одинокого вдовца, отарочка овец. И про кино так умеет рассказать, что слушаешь, слушаешь — и зальешься слезами… Ничего в кино не слышит, а понять все равно умеет. Умный человек.

Скоро Муни прибежал из леса назад и подтвердил:

— Да, Маржан, ты не соврала, Артаган начал строить дорогу… — Он увидел посыльного, который принес на хутор какую-то повестку из сельсовета, и крикнул ему срывающимся от волнения голосом: — Беги мигом к своему председателю, порадуй его: Артаган уже сделал один метр дороги! Не забудь добавить, что первым эту новость сказал я, Муни! Мне причитается барашек[27] с сельсовета, если у Абдурахмана есть совесть… Эх, ноги мои… Беги!.. Ну, Маржан, скоро мы с тобой начнем жить, как на проспекте в Грозном: на самой большой дороге Ца-Батоя! Только почему же Артаган не начал прямо от нашего порога? Наточу-ка я топор.

— В лес по дрова собираешься? — быстро сообразила Маржан.

— В лес, да не по дрова. Артагану хочу помочь. Мы же сейчас к нему самые ближние, значит, должны первыми присоединиться к работающему. Таков же закон белхи! Артаган сказал, что я нужен ему сейчас не с лопатой, а с топором: нарубить жердей и поставить шалаш в лесу…

Однако первым поспел к Артагану не Муни. Он еще только приводил в порядок рассохшееся корытце точила, как мимо плетня промчалась рессорная двуколка, поскрипывая под тяжестью председателя сельсовета. Муни страшно удивился тому, что из кузова двуколки торчало нечто похожее на оглоблю.

Юрт-да въехал в лес. Впереди, за деревьями, в сумраке приречного леса белела на черной земле полоска вроде пластыря. «Тот самый метр дороги…» — подумал председатель. Он подъехал и прыжком соскочил со своей двуколки.

— Ассалам алейкум, Артаган! — крикнул он. — Да будет счастлива твоя работа…

Так всегда положено говорить работающему, и только…

— С добром твой приход, — ответил Артаган и расстелил на травке свой старый синий плащ с белой клетчатой подкладкой. — Садись, моим гостем будешь.

Сели. Юрт-да закурил. За кустарником поблескивал Гурс, рычал на перекатах. Позвякивал удилами председательский конь, щипавший траву. Заливались в лесу птицы.

Артаган молчал, покусывал крепкими белыми зубами травинку. Юрт-да тоже молчал, сам удивляясь этому. Ведь когда ехал сюда, думал, что скажет многое. Он зажегся на разговор после сегодняшней длинной беседы со Строгим Хакимом. Но, в отличие от той беседы, Артагану он собирался сказать нечто другое, сказать, сколько важных вещей пришлось ему обдумать сегодня. Сказать, не оставляя в душе ни одного тайничка.

Вместо этого юрт-да, докурив папиросу и отшвырнув окурок щелчком в сторону, встал во весь свой длинный рост и поплевал на руки.

— Ты не драться ли готовишься? — посмотрел снизу вверх Артаган с улыбкой.

— Цабатоевцам лишь бы подраться… — проворчал юрт-да.

Он подошел к двуколке и ухватился за то, что Муни посчитал оглоблей. Это был всего-навсего черенок собственной председательской лопаты.

— А не лучше ли тебе заняться своим делом, чем ковыряться здесь со мной? — спросил Артаган. — Сходы провести для порядка не мешает…

— Сходы? Лукавый ты человек, Артаган, и хорошо знаешь, что Ца-Батой одного тебя не оставит. Только как это я первый попался на твой крючок?

— Первый — Муни…

— Ну-ка, подними свою лопату, — вдруг сказал юрт-да. — Вверх, вверх.

Юрт-да поднял вверх и свою, скрежетнув штыком по сучкам высокого дерева, и произнес уверенно:

— Вот так и будет голосовать Ца-Батой за дорогу. Лопатами. Прямо здесь, на стройке. Сход без отрыва от производства.

Муни, подоспевший скоро сюда, был потрясен увиденной картиной: сам председатель сельсовета, сам юрт-да Абдурахман орудовал лопатой рядом с Артаганом! Без гимнастерки, в нижней рубашке, засучив ее рукава на мощных волосатых руках.

Муни воткнул топор в дерево, чтобы не затерялся в траве, сел на корточки и начал, теребя редкую бородку, вслух обдумывать увиденное:

— Значит, все это мы должны понимать так: Абдурахман — юрт-да, высший человек в Ца-Батое, во всех трех аулах нашего сельсовета. Артаган — депутат сельсовета. И вся эта бригада из двух человек — чистая Советская власть. Вся как один человек — с лопатами!

Муни репетировал то, что ему хотелось немедленно сообщить цабатоевцам. Ах, как жаль, что пообещал Артагану сладить шалаш… Теперь не уйдешь.

— Хорошие мы депутаты, работящие? — громко и внятно спросил Абдурахман у Муни недобрым голосом, выворачивая из земли булыжник величиной с тыкву.

— Воллахи, подходящие… — улыбнулся Муни, отсаживаясь подальше.

— Нам бы вот сейчас здесь и избирателя подходящего, хоть одного, — такого, который работает, а не поглядывает на работающих, — сказал Абдурахман. — Шел бы ты, Муни, к себе, повеселить толстую Маржан… А то расселся тут бездельничать.

— Что? Кого ты назвал? Ты помянул Маржан, или я ослышался? — запрыгал Муни вокруг Абдурахмана, как петушок. — Дожил Ца-Батой, если сам юрт-да неприличные для моего возраста сплетни рассказывает! Может, я и плохой избиратель, но плохого во мне лишь то, что я за тебя голосовал. А насчет того, чтобы здесь поработать… Пока ты там у себя поплевывал на печать, я тут уже был первый, самый первый из Ца-Батоя! Верно, Артаган? Не дай мне соврать!

— Заньг[28] и явился. Первым! — подтвердил Артаган, делая передышку.

Передохнул и Абдурахман. Муни потрогал его лопату.

— За такой черенок троим держаться! — отметил он с уважением. — Глянец-то сошел с него: наверное, лет десять на чердаке валялась. Скажи, Абдурахман, а сельсовет отдаст мне долг? Я умру от удивления, если ты догадаешься это сделать.

— Какой долг?

— Барашка. За новость.

— А, вот ты о чем! В сельсовете нет такой незаконной отары, как у тебя. Скажем, завезти в Ца-Батой еще парочку индийских фильмов я могу механику приказать, такой подарок в моей власти, а насчет барашка, Муни… Мы с тобой кладем здесь начало такому знаменитому белхи… Кто должен первым угостить участников такой общей работы? Наверное, тот, кто ближе всех живет. Неудобно же тебе, если я или Артаган потащим своих барашков мимо твоего плетня.

— Не пойму, о чем ты толкуешь, я ведь глухой, — увильнул Муни.

— О барашке. О твоем барашке, Муни! — гаркнул Абдурахман.

— У меня мелковатые овцы… — заерзал Муни. — Моего барашка хватит лишь для того, чтобы одному тебе в рот кинуть. Возьмусь-ка я за шалаш, пока вы с Артаганом прохлаждаетесь и теряете время за болтовней…

Руслан при каждой встрече с Зарой старался угадать по ее глазам, знает она, что Харон намерен ее сватать, или нет. В глазах у девушки была все та же лучистая улыбка, но Руслану казалось, что на лицо Зары легла тень печали. Сегодня она, кажется, выдала себя. Держалась Зара со всеми ровно, спокойно. Она никогда не покрикивала на малышей, но и не заигрывала с ними. Прямо странно, что они так льнут к ней и так ее слушают. Может быть, это оттого, что когда она среди них, то ни на секунду не перестает думать об их делишках и интересах. Какое-то постоянно включенное тепло…

А сегодня она, положив руку на голову девчушке, вдруг замерла и долго смотрела на горы, словно старалась увидеть что-то в клубящейся зелени леса.

— Ты чем-то расстроена? — робко спросил Руслан.

— Нет-нет, — поспешно сказала она и тут же поправилась: — Конечно, расстроилась: включили вчера новый телевизор, а он ничего не показывает. Малыши ревели от огорчения, а ведь Ширвани места себе не находит, когда они обижены… Может быть, стены мешают? Люди советуют вынести телевизор во двор.

Руслан помог вынести телевизор, вытянул шнур под навес, а сам думал, только ли из-за телевизора у девушки такое лицо. Не знать о намерениях Харона она не может: уж если слух в Ца-Батое родился, то не остановишь…

Но какое у него право спрашивать Зару?

— Теперь тут у вас целый клуб на воздухе: теннисный стол, телевизор… — улыбнулся он, продолжая пытливо поглядывать на нее. — Выручил навес?

— Побегала я за досками для него… — сказала Зара и запнулась.

— Разве это проблема — доски? — пожал плечами Руслан. — Среди леса живем.

— Да так…

— Что «так», Зара?

— Счетовод лесоучастка заставил трижды ходить туда с бумажками. Правда, потом он сам привез нам доски и столбики… Вот и все.

— А-а… Харон! — мрачно произнес Руслан.

У нее на глазах сверкнули слезы, но говорить она старалась весело:

— Ну, попробуем вечером включить телевизор! Ведь Грозный теперь транслирует Москву.

Руслан видел, с каким трудом далась ей улыбка.

— Я сумею защитить тебя от Харона! — пылко сказал он, вскакивая.

— Нет! — И девушка протянула руку, как бы удерживая его. — Не так это все просто!

«Неужели уже замешаны и ее родители?..» — подумал Руслан.

— И ты согласилась бы выйти за него? — еле слышно спросил он.

— Я сказала родителям: выдавайте…

Руслан швырнул на стол плоскогубцы и пошел прочь.

— …но только мертвую! — добавила Зара так же тихо, однако он услышал, и услышал в этих ее словах и горечь, и отчаяние, и решимость.

Не оборачиваясь, Руслан побежал. Так, прямо от порога интерната, он обычно начинал свои долгие пробежки по лесу и горам, если не удавалось вырваться на кросс ранним утром.

Он хотел убежать туда, на свою излюбленную трассу на «втором этаже» гор, где никого не бывает и где так хорошо думается в беге. Вместо этого ноги понесли его в ту сторону, где белела в лесной чаще верхушка крыши лесоучастка.

…Он заглянул в открытое окошко бухгалтерии. Харон, навалившись грудью на стол и лениво позевывая, листал какие-то бумаги с колонками цифр. Увидев Руслана, он не переменил позы, а только взял из жестяной коробочки, заменяющей пепельницу, сигарету, прикурив, глубоко затянулся и, выпятив нижнюю губу, пустил струю дыма в сторону окна.

Потом, сузив глаза и глядя мимо Руслана, он насмешливо процедил:

— Н-ну, что скажем, физкультура и спорт?

— Выйди… — кивнул Руслан Харону и отошел по тропинке к чаще деревьев, успокаивая глубокими вздохами биение сердца.

Харон подошел неторопливо, на ходу стягивая с рукавов замшевой куртки черные нарукавники.

— И какой же у тебя со мной секрет? — спросил он с усмешкой, растягивая слова.

— Слушай, Харон. Я пришел посоветовать тебе: оставь Зару в покое!

— Открылся… — сказал Харон и завертел головой, будто ворот куртки стал ему вдруг тесным. — Не верил я, когда мне говорили, что ты начал похаживать возле интерната…

Дергающимися руками он стал засовывать нарукавники поглубже в карманы куртки и шагнул в лес.

Руслан незамедлительно двинулся за ним и подошел к нему вплотную. Может быть, это и остудило Харона.

— Видишь вот ту тропинку, ва, мужчина? — вскинул руку Харон. — Она тебя привела сюда. По ней же ты пока что можешь еще и назад уйти. Пока что!

— Эта девушка не любит тебя. Не причиняй же ей горя… Я только об этом сейчас думаю, клянусь тебе, Харон!

— А что, она тебя любит? Ты разве слышал от нее — «люблю»? Это тебе не город, здесь девушки не привыкли говорить такое. Этого Зара мне не скажет. А тебе? Тебе сказала?

Руслан смешался, побледнел от одной лишь мысли, что когда-нибудь в жизни сможет услышать такое слово от Зары…

«Струсил! — понял по-своему это замешательство Харон. — Измолотить бы его сейчас… Нет, не для пользы моему сватовству это. Надо где-нибудь наедине, втихую. Да так, чтобы не мог вспомнить, на каком краю аула интернат».

«Нет, не так с этим человеком разговаривать надо… — размышлял Руслан. — Разве понять ему переживания девушки, которую хотят выдать за нелюбимого?..»

— Призадумался? — сказал Харон с довольным видом и пошел к своей конторе, насвистывая.

— Знай, Харон, одно, — крикнул ему вслед Руслан, — знай: не будет по-твоему!

Приостановившись, Харон поглядел по сторонам и ответил зловеще:

— Ва, мальчик! У нас в Ца-Батое не прощают, когда человек лезет не в свое дело. Да еще в такое!

…Привычный бег Руслана по привычной трассе был сегодня яростным. Руслан почти не замедлял хода при спуске в опасные лощины, безрассудно вел себя в расселинах скал, где надо трижды подумать, прежде чем поставить ногу на тот или иной выступ. Ему словно хотелось забыться в этом исступленном беге по пустынным, суровым горам, которые так равнодушно смотрят на человеческие горести.

Пробежав километров десять, он сообразил, что, наверное, и Голубая скала осталась уже позади, где-то справа над рекой. Пора назад. Нет, прежде он взберется вон к тем громадинам, которые нависли над ущельем. Он слышал, что называется то место «Гнезда Куропаток». Там будто все висит, готовое сорваться в пропасть, до самого Гурса, от одного лишь дыхания человека: и скалы и осыпи…

Пусть. Рухнет все это вместе с ним, Русланом, — значит, так суждено.

Ничего не рухнуло, не обвалилось… Правда, там было все пустынно, мертво. Не зря в ауле говорят, что сюда никогда и нога человеческая не ступала. Может быть, даже куропатки боятся этого зловещего места?

Спускался он по страшным скалам, впиваясь пальцами в малейший уступ, прижимаясь дрожащим телом к шершавому граниту. И все время думал: нет, кто-то другой уже ступал по этим нехоженым местам или таится тут сейчас. При всей причудливости нагромождения скал и валунов вперемежку с нависшими осыпями что-то здесь такое, будто рука человека прикасалась к этим камням, пытаясь привнести свой порядок в этот хаос.

Однажды в армии Руслан увидел дома у командира роты на столе пистолет. Он лежал, вороненый, массивный, недвижный и неопасный, но Руслан нутром почувствовал, что этот ТТ взведен. Так и оказалось. Прибирая пистолет, хозяин сказал удивленно: «Когда же я его взвел? И зачем? Чудеса!» Вот такую грозную «заряженность» почувствовал Руслан и в обманчивом спокойствии камней Гнезд Куропатки. И не мог отрешиться от чувства, что «курок» взведен здесь рукой человека…

Возвращался Руслан в Ца-Батой, еле ковыляя по камням. Добрести бы скорее до школы, запереться в своей каморке на чердаке! Там тихо, как и здесь, среди скал, там нет людей, а по соседству, через тонкую дощатую стенку, — лишь одни дикие голуби. Школьники привадили их — двести диких птиц нашли приют под школьной крышей. Голуби знают, что получат здесь корм и спасение от коршунов. Был случай, когда голубь, спасаясь от хищной птицы, пробил стекло учительской.

«От кого и от чего хочешь ты, слюнтяй, спрятаться в этой своей каморке, будто старичок? — говорил он сам себе, устало петляя по извилистой тропе среди скал. — От себя спрятаться! Кто ты и что ты? Учитель — не учитель. Спортсмен — не спортсмен, мог бы хоть «ходей» стать неплохим, да и то застеснялся в Ца-Батое». («Что скажешь, физкультура и спорт?» — вспомнил он глумливые слова Харона.)

Руслан знал, что людям, вот так застрявшим на полпути, цабатоевцы обычно советуют словами насмешливой горской поговорки: «Передними ногами перелез — перелезай и задними»…

Есть у него, казалось бы, заветная цель: институт. Однако и эту цель, не задумываясь, отодвинул на год из-за девушки. «А разве плохо, что у меня такое неоглядное чувство к Заре? — попробовал он утешить себя и тут же подумал со стыдом: — Такое ли уж оно, это мое чувство, если я не ударил сегодня по болотным глазам Хурьска?..»

В этом своем приступе самобичевания он дошел до того, что даже ничтожного парня-десятиклассника, которого в школе прозвали Цок — Шкура, поставил было выше себя. В учебе этот Цок тупица. И все же у него есть страстная мечта: попасть в институт. Любым путем!

Руслан долго не мог понять, почему Цок так самозабвенно штурмует планку прыжков в высоту. Слишком это расчетливый парень, чтобы так просто отдаться какой-нибудь страсти. «Хочу добиться высокого спортивного разряда, потому что тогда меня институт сам втащит к себе», — цинично признался он Руслану. Цок следит за республиканскими рекордами; не довольствуясь школьными уроками по физкультуре, сделал себе дома, во дворе, яму для прыжков, соломенный мат. Перепробовал все способы преодоления планки — от простых ножниц до перекидного, теперь разучивает переход спиной к планке: сверхмодный способ!

Цок слывет в школе сквалыгой. Наверное, сдерет с любого шкуру ради своей выгоды; он осклабился бы в усмешке, показав свои гнилые зубы, этот Цок, если бы ему сказали, что из-за любви к девушке можно хоть на шаг отклониться от цели. Ну и что ж, разве плохо — вот так стремиться к чему-то…

К чему-то? Нет, спохватился Руслан, к чему и зачем — в этом ведь все… То, к чему стремишься, должно быть чистым и бескорыстным, как настоящая любовь. У таких, как Цок, этого нет и в помине. Школа в Ца-Батое необычная, она с политехническим уклоном: из ее стен выходят не только с аттестатом зрелости, но и с удостоверением чабана, тракториста или табаковода. Многим в нынешнем десятом это нравится, потому что можно остаться в родном Ца-Батое и делать то же, что делают отцы и матери, только еще лучше, «по-научному». Цок беззастенчиво смеется над такими: «Я приеду после института одетый почище, чем Исхак Исхакович, а вы будете крутиться у грязных овечьих хвостов!»

А-а, противно думать о таком подонке!.. Есть ведь в том же маленьком Ца-Батое люди с настоящей целью. Он перебирал в памяти имена.

Может быть, Артаган? Человек, решивший построить дорогу. Не в ней самой дело… Почему он решил ее строить? Это бы знать… «Романтик», как сказала об Артагане Зара? Наверное, он и до этой стройки избирал себе в жизни бескорыстные дела. И после нее возьмется за подобное же. И каждое такое дело связано с другим — как в цепи каждое звено продето через предыдущее. Цепь… как бы это сказать… Ну, пусть по-книжному — цепь самоотдач. И прошла она через всю длинную жизнь Артагана.

Откуда ему, Руслану, знать, как жил этот незнакомый молчаливый старик… Да и с дорогой этой — одни пока разговоры и слухи. К кому вообще решишься полезть со своими смешными сомнениями? Ах, если бы уметь раскопать ответ на них в той горе книг, в которой разрешает у себя дома рыться добрый Пиктусович, старый цабатоевский учитель!