Прими путника, дорога!

Глава IV

— Вот сюда садись, на этот стул, — сказал Артаган своему заместителю, поднимаясь с председательского места. — Теперь это твой стул.

Усма́н топтался с мрачным лицом у входа в кабинет.

— Садись, — негромко повторил Артаган. — Возле коня не топчутся, а сразу вскакивают в седло.

Усман сел на председательское место. Артаган начал раскладывать бумаги, которые надо смотреть им обоим.

— Отец не отговаривал тебя от председательской должности? — рассеянно полюбопытствовал Артаган, листая бумаги.

— Что, уж и ногой ступить нельзя без отцовского совета? — Усман выпятил упрямую нижнюю губу, по-хозяйски выравнивая стопку книг на столе.

— Не знаю, как со своим отцом, но со мной ты всю жизнь упрямо себя ведешь, все время перечишь… — проворчал Артаган. — Еще с тех пор, как на школьной скамье у меня в классе сидел. Своенравный ты человек…

— Я был твоим учеником и в школе, и здесь, в правлении, — с нарочитой смиренностью ответил Усман, ухмыляясь.

Но старик и бровью не повел при этих едко-двусмысленных словах.

— Своенравный, упрямый… — говорил, как бы сам с собой, Артаган. — Сел на председательский стул и, конечно, убежден, что шутя сделаешь колхоз лучшим в стране… С такими честолюбивыми людьми горе одно… Такие, как ты, хорошо умеют делать только одно: давить на других, подстегивать: «Давай, давай, давай!» Лишь бы потом козырнуть перед всем миром: вот чего я добился!

— Слушай, во́к-саг[22], — вскочил Усман. — Что ты вчера говорил на собрании, как меня расписывал перед колхозниками — и что говоришь сейчас!

— А хуже всего, что ты вспыльчивый…

— Я вспыхиваю лишь тогда, когда несправедливость слышу!

— А что же ты вчера на собрании не вспыхнул? Разве справедливостью было, что я колхозникам говорил о тебе только хорошее? Да, сладкого мало будет Ца-Батою с таким председателем. Боюсь, что ты завалишь даже то, что я с таким трудом слепил… Садись, садись на свое место. Оно же пока не обжигает?

«Воллахи, обжигает… — подумал уныло Усман. — Но как было отказаться? И почему я всю жизнь должен слушаться этого Артагана?»

Сколько обидного Артаган наговорил Усману несколько дней назад, когда уговаривал не отказываться от председательства! И трусом назвал, и лентяем, мечтающим в свои тридцать пять лет отсиживаться в заместителях у кого-нибудь за спиной.

…Зазвонил телефон. Усман взял трубку. Он выслушал, потом помолчал, выпятил свою неукротимую нижнюю губу и рявкнул в трубку:

— У телефона председатель! Теперь не Артаган Темиров председатель, а я. Да, я, я!.. Хорошо, хорошо. Подумаю и, если найду возможность, вышлю вам в район все, что надо…

— «Не Темиров председатель, а я, я»! — передразнил Артаган. — Вот это уже разговор. Перестал топтаться возле коня? На, разберись с этими бумагами в первую очередь, и повнимательнее.

Усман рассмеялся и сказал со вздохом:

— Погубил ты колхоз, взгромоздив меня в это седло! Мне и отец то же самое сказал.

— Значит, с отцом ты все же советовался? Чтобы непременно поступить наоборот, по-своему. Так ты будешь советоваться и с членами правления?

— Ты же с ними советовался? И я смогу. Интересно, избавлюсь ли я когда-нибудь от твоих поучений?

— Интересно не это, а другое: почему я всегда терплю твою дерзость? Никогда у тебя не было почтения ко мне, Усман…

«Вот и неправда», — подумал Усман. Он с глубоким почтением относился к Артагану, но ни за что не стал бы показывать этого. Артаган же любил Усмана по-отцовски, но бывал с ним беспощаден.

Такие отношения зародились между ними еще в школьные времена, а потом на колхозных курсах, которыми стал заведовать Артаган после того, как в школу пришли дипломированные учителя. Усман сызмала дерзил своему учителю Артагану. Особенно не мог простить он учителю, что тот в сердцах крутанул ему однажды ухо за какую-то выходку. Тогда такие патриархальные приемы применялись в аулах наравне с прочими педагогическими методами.

На курсах Усман вытворял что хотел, ничуть не боясь строгого заведующего.

Став шофером колхозного грузовика, он однажды раскипятился из-за того, что нет запчастей, и председатель колхоза Артаган ссадил его с машины. Да и как было стерпеть председателю, если молокосос заорал при всех:

«Начиная со школы, куда ни кинусь — везде ты передо мной! Да и какой из тебя председатель, если ты не можешь шоферов запчастями снабдить?!»

Через неделю, когда Усман остыл, Артаган приказным порядком заставил его принять весь гараж и всю технику, жестко сказав: «Вот теперь я посмотрю, как у нас будет с запчастями при таком горластом начальнике!» — «И будет!» — выпятил губу Усман. В самом деле, он развернул такую колхозную мастерскую, что в Ца-Батой стали приезжать на поклон механизаторы-ремонтники из соседних хозяйств района. «Ну, больше-то ты мне ничего не сможешь сказать?» — спесиво осведомился тогда Усман у Артагана. Тот загадочно ответил: «Вот теперь-то есть смысл взяться за тебя». И заставил Усмана окончить вечернюю школу, хотя тот клялся, что скорее умрет, чем сядет за парту в таком возрасте, будучи отцом двух детей.

Едва опамятовался Усман от школьных тетрадок, Артаган вынес решение правления: отстранить Усмана от должности, если он не поступит заочником в институт.

А вскоре после того, как разъяренный Усман вдребезги и очень толково раскритиковал правление и лично председателя за упущения в работе, Артаган выдвинул его в свои заместители. Тут Усман развернулся было вовсю, но Артаган натянул вожжи, потому что его ученик был скоропалителен в решениях. Он лез делать многое и за председателя, да не всегда впопад и обижался, если осаживали.

«Э-э, мальчик, — говаривал ему с усмешкой Артаган, — слишком быстро бежавшая вода до моря так и не добежала. Приглядывайся к делу, прислушивайся к людям. Народ никогда не даст ошибиться…»

В какой-то момент в Усмане произошла неожиданная, но долго назревавшая перемена. Усман стал более степенным в суждениях, осмотрительным в делах, не спешил со своим словом, пока не выслушает чужое. «Созрел парень!» — решили одни. «Сник, опустил крылья, — заключил кое-кто. — Этот ведь не из таких, которые могут быть пристяжной лошадкой». «Тут и то, и другое, — подумал Артаган про себя. — С одной стороны, чувство ответственности появилось, а с другой — парень и в самом деле закиснет, если не дать ему смелого полета. Хорошо он махнет крылом, если бы ему простор сейчас открыть!»

И вот пришло время выпустить в полный полет. Удержится ли орленок в воздухе? Не расшибется ли о камни? Не ринется ли назад трусливо к гнезду?

Нет, не похоже, что струсит. Ишь как уверенно разложил локти на столе, будто бы вырос на этом месте. В трубку: «Я председатель». Артаган усмехнулся в душе: «Это он думает, что хорошо сдерзил мне. По-прежнему, по-мальчишески. На людях стал со мной почтительнее, а когда наедине, втягивает голову в плечи, сутулится и становится похожим на бычка, разгоняющегося для драки. Что-то рано он стал сутулиться, и седой волосок на виске сверкает. Нелегкую ношу я на тебя взвалил, мальчик, трудные мы люди и своенравные — цабатоевцы. Но я же верю в тебя, в твою честность, в твое хорошее упрямство…»

— Помнишь, как ты кричал: «Куда ни кинусь — везде ты передо мной»? — усмехнулся Артаган. — Больше уже не придется тебе такое говорить.

Усман сдвинул к переносице брови, давая понять, что и не подумает расчувствоваться, но вдруг спросил:

— Ты будешь мне первое время помогать? Ты должен, хотя я, конечно, могу и сам справиться… — Усман втянул голову в плечи и набычился.

— Я помогу тебе в одном, товарищ председатель, — сказал после раздумья Артаган. — Я построю дорогу.

— Эх! — яростно почесал в затылке Усман. — Чует мое сердце, что и тут я не избавлюсь от тебя… Ведь эта дорога — опять же и она на плечи колхоза ляжет. Разве не так? Пользы от нее хозяйству еще неизвестно, сколько будет, а людей-то она от производства отвлечет! Легко ли колхознику: на плантации или на ферме работать надо, у себя в огороде покопаться надо, а теперь еще и в гости к этому проклятому Гурсу с лопатой иди!

Артаган прикрыл веками глаза, вздохнул так, что вздрогнули крылья его тонкого, точеного, с крутой красивой горбинкой носа. «Кажется, рассердился», — пожалел о своих словах новый председатель.

— Стройка окрылит людей, — сказал Артаган, открыв глаза, — они почувствуют новые силы… Разве это не обернется выгодой для твоего производства? А за этой стройкой потянется и многое другое. По этой дороге к нам придет и кое-что хорошее, чего мы даже не ждем…

Усман хотел ответить своим привычным упрямством, но вдруг вспомнил, что он, Усман, теперь председатель. Для всех, в том числе и для Артагана. И не годится ему теперь даже перед ним, своим учителем, упрямо стоять на своем и только на своем.

— Хорошо, — сказал он сдержанно. — Постараюсь тебя поддержать. Тем более, что и собрание так решило. Я же знаю, одного бензина мы сколько сэкономим на сокращении пути…

— Твоя работа теперь не по спидометру должна мериться! — прервал его Артаган, что он делал редко.

«Взбеленился старик», — подумал Усман и тут же взбеленился сам:

— Я теперь не шофер, чтобы только по спидометру жить! Но цену машинам я знаю получше, чем другие. Сказал же я тебе — помогу. Но гробить технику на этой твоей стройке, отрывать транспорт от производства не дам. На моей совести — поля, фермы!

«Взмахнул орленок крылом, — подумал Артаган, — а отлететь от гнезда еще боится, дальше своего желтенького клюва пока не видит… Ничего! Почувствует упругий воздух под крыльями — далеко полетит…»

— Посмотрим, как у нас пойдет дело, — сухо сказал он. — Зови приемо-сдаточную комиссию, принимай колхоз, а то мне жаль времени: меня Гурс ждет…