Прими путника, дорога!

Глава XI

Сяльмирза молился впервые в своем новом доме, в который только что перебрался, оставив старый сыну. Когда он делал поклоны, его зад казался особенно широким из-за сборок бешмета.

Вошла тощая жена Сяльмирзы и стала у порога. Хозяин еще раз замер в молитве, шевеля толстыми губами. Потом заерзал, подпихивая под себя подушку. Огладил бороду, сбившуюся во время молитвы, и спросил:

— Что ты хочешь сказать? Говори.

Жена робко спросила мужа:

— Тебе решать, но и я сказать должна. Мы что, совсем в стороне останемся от этой артагановской дороги? По воду пойдешь — и там разговоры о стройке, в магазине — тоже.

— Я же сказал: караульте мне Артагана. Как увидите, что идет домой ночевать, сразу сказать мне! В любую минуту, кроме времени молитвы… Что еще? Говори.

— Так он может и год не прийти! Живет себе в шалаше. Ты прикажи, как мне с людьми держаться, если спросят, почему мы в стороне. И моему делу конец, пропади она пропадом, эта дорога.

— Опять о своем! Мне надо поговорить с Артаганом наедине. Понимаешь? Наедине. А с ним всегда люди. Не потащусь же я к нему в шалаш. Что еще? Говори.

— А чего бы тебе не позвать его сюда? Придет, невелика теперь шишка. Не председатель.

— Отстань от меня с этими разговорами! Ты свое об этой дороге сказала. Знай свое место. Что еще? Говори.

— Я слышала еще вот что. Этот Артаган…

— Убирайся вон, чтоб мои глаза тебя не видели!

Он крикнул вдогонку жене, чтобы не смели прокараулить Артагана. Вздохнул, проворчал, что не дают отдохнуть, опустил ноги с тахты и который уже раз за день пошел осматривать дом. Постоял в ванной. В ауле ни водопровода, ни газа. Ничего, когда-нибудь все будет. Советская власть рано или поздно сделает. А туалет, пожалуй, не следовало торопиться устраивать. Этот унитаз, конечно, красивая штука в доме, но как ею без труб будешь пользоваться?

Сяльмирза посидел на новенькой, сверкающей лаком крышке унитаза, перебирая четки и размышляя над тем, что Артаган, по существу, испортил ему все торжество: ведь событием самой большой важности могло стать заселение нового дома Сяльмирзы. Не то чтобы он собирался делать пышное новоселье и угощать Ца-Батой. А просто все взоры были бы обращены на этот дом — самое заметное из всего рукотворного в ауле за последние времена. Жаль, уже поздно и темно, а то можно было бы выйти полюбоваться еще разочек фасонным кирпичом дома, карнизами, коньком в виде цветка. А комнаты… Цабатоевцы ахнули бы от вида этих шести комнат. Пожалуй, только унитаз им не следует показывать: сразу какой-нибудь неуч начнет острить.

Да, а теперь главная сенсация в Ца-Батое — стройка дороги. У всех на языке Артаган, а его, Сяльмирзы, будто и на свете нет. «Ничего, эта стройка мне тоже славу среди людей принесет! — думал он. — Придется тебе, Артаган, поделиться со мной славой. Для этого не жаль мне денег!»

Пожалуй, самое удивительное в доме были двери: из цельного толстого стекла. Сын работает в Грозном в хозмаге, сумел достать. Как бы неуклюжие домочадцы не разбили их своими железными лбами… Сяльмирза видел в городе в одном из магазинов, где такие же двери, предупреждающие надписи на стекле. Он крикнул, чтобы ему принесли баночку с краской и кисточку. Последний штрих он наведет в своем дворце сам, своей рукой.

Сяльмирза поболтал кисточкой в банке и на всех трех внутренних дверях вывел кривыми буквами: «Остор. стикло». Стало красиво. Сразу какой-то городской вид у комнат. Только уж очень прозрачные эти двери. Будешь плавать за ними, как рыбка в прозрачном ручье. А если вдруг голый? Интересно, как городские в своих домах обходятся… У сына-то в городе пока обыкновенные двери в квартире. Надо ему сказать, чтобы подумал, прежде чем заменять.

Только Сяльмирза закончил свои художества, как вошла жена.

— Что хочешь сказать? Говори.

— Я хотела сказать, что этот Артаган…

— Вон отсюда! Сколько можно…

— Ты же велел доложить…

— Идет домой? А что же ты топчешься, молчишь? Живо одеться! Папаху простую, чтобы Артаган не косился, а то начнет показывать эту свою кривую усмешку…

…Когда Сяльмирза вошел в дом Артагана, тот умывался, подвернув рукава нижней белой рубашки на верхнюю темную. Залейха сливала ему воду из ковшика в ладони, и ковшик казался рядом с темными руками Артагана крошечным.

— Лей, лей еще, — терпеливо просил Артаган. Лоб выше линии шапки был у него белый-белый. Лысина почти не просвечивает сквозь жесткую щетину. «Не стареет, — отметил Сяльмирза с завистью, — наверное, потому, что сухой, как доска. Председателем был — и то остался худым».

— Разговор у меня к тебе, Артаган, — важно сказал Сяльмирза. — Давно собираюсь поговорить наедине.

Залейха вышла. Артаган застегнул рубашку, потрепал папаху и аккуратно надел ее.

— Мы с тобой уже старики, Артаган. Наш с тобой сход скоро будет не возле сельсовета, а там, — Сяльмирза ткнул глянцевой гнутой ручкой своей палки вверх. — Пора нам все, что делаем, делать именем бога…

«Надолго он завел эту свою зурну…» — подумал Артаган. Сам очень терпеливый по натуре, он почему-то редко когда мог слушать этого велеречивого Сяльмирзу. Да и не церемонился с ним особенно.

— Сяльмирза, ты, наверное, слышал такое: веревка хороша длинная, а речь короткая.

Сяльмирза пожевал толстыми губами, покачал головой, словно давая понять, что на слове «бог» никак не следовало перебивать.

— Хорошо, — сказал гость, долго разглаживал скатерть белой рукой с видом человека, у которого в голове роится несметное число мыслей, и вдруг брякнул: — Давай делать эту твою дорогу именем бога! А? С этим я к тебе и пришел.

Артаган рассмеялся, еще не дослушав этих слов. Залейха заглянула, осторожно открыв дверь; и тотчас прикрыла ее, подумав: «Не видела я, чтобы он с Сяльмирзой веселился, не бывало такого…»

Артаган встал, по-молодому подбоченился, потом склонился к гостю и сказал тихим голосом, словно выдвигал свое весьма важное условие:

— Ты мне ответь, как мой гость, на один вопрос: чай мы с тобой будем пить? Или не будем?

Не о чем ему было разговаривать с Сяльмирзой. По повадке он догадался, с чем тот пришел. «Именем бога…» Испокон веков горец делал что-нибудь для людей и трепетно добавлял: «именем бога»… Идет человек по горам, срубит жердь, перекинет ее через расселину и больше всего радуется, что мостик пригодится идущему следом. Напьется из родничка, возле которого не бывала нога человека, а потом, как бы ни спешил, приведет это место в порядок, устроит желобок, поставит возле него берестяной ковшик: «Может, не доведется мне больше никогда пить из этого родника, — напьются другие. Уже добро!..»

Нынешние приверженцы религии полагают: теперь нужны дела помасштабнее, чтобы восславить имя бога.

В соседнем ущелье, где аулы заперты горами, как и Ца-Батой, припомнил Артаган, люди долго мучились из-за того, что не было мостика. Ущелье очень глубокое, оно, как ножом, рассекло дорогу. Сойди вниз, потом карабкайся наверх, да еще сначала надо обсушиться после речки. Пока в сельсовете решали проблему, изыскивали средства, — успели вклиниться члены религиозной мусульманской секты. И подвесили мост. На головокружительной высоте. Длина моста чуть ли не сто метров. Ахают не только туристы, но и сами горцы. И не без почтения поглядывают на сектантов: «Где же вы нашли деньги, такие могучие тросы, технику, чтобы их натянуть?!» Те отвечают скромно: «С именем бога когда делаешь — все в руки человеку само идет… Наша-то заслуга небольшая».

— Я пришел к тебе не чай пить, — обиженно отозвался Сяльмирза. — Я тебе деньги принес. Пятьсот рублей. Найдутся и еще такие, как я, тоже богомольные старики. Вот и трать на свою дорогу. Материалы для мостов и прочее тебе никакое государство бесплатно не даст, так ведь? Каждый может в стройке участвовать: кто лопатой, а кто деньгами!

Сяльмирза положил красный платок с завернутыми в него деньгами на тахту и встал.

— А как же мы с дорогой, в какую ее сводку поместим, когда построим? — усмехнулся Артаган и вскинул глаза на гостя. — Одна сводка будет сельсоветская, а другая — от имени секты? Юрт-да отрапортует району, а ты — богу? Иди, иди, Сяльмирза, я не хочу тратить твое время, если не хочешь моим гостем быть…

«Бог затмил его разум: от таких денег отказывается!» — изумился Сяльмирза.

— Не подумав, не решай… — начал было он опять свое, но осекся под тяжелым взглядом Артагана.

Обескураженный Сяльмирза попятился, неуклюже толкнул задом дверь и вышел.

За плетнем его догнал Артаган, пробежавший через двор своим стремительным, мягким шагом.

— Сяльмирза, ты что же так? Платок со своей полутысячей ты у меня забыл, что ли? Мы ведь хорошо поняли друг друга. Ну-ка, забери! Только побыстрее. Не серди меня!

Сяльмирза шагнул, сопя в темноте, назад к плетню, но бултыхнулся в ручеек, злобно выругался, заворчал, что теперь придется делать особенно тщательное омовение для молитвы. Брызги долетели до Харона, который как раз проходил в потемках рядом и слышал такие подозрительные слова Артагана о каких-то деньгах…

Харон догнал Сяльмирзу. Тот поспешно спрятал красный сверток за пазуху бешмета и недовольно сказал:

— Чего это ты — словно крадешься за мной? Вином от тебя несет… Тьфу!

— Чем тебя расстроил Артаган, а, старик? — развязно спросил Харон.

— Мне-то Артаган что. Есть он на свете или нет его, я не умру. А вот ты, кажется, видеть его не можешь? Да и кто стерпит, если при всех вором обзовут…

— Не твое дело! Ты лучше скажи, что это у тебя за счеты с Артаганом завелись?

— Тс-с… Чего ты орешь на весь Ца-Батой?

Если бы Артаган принял деньги, то Сяльмирза сам бы трезвонил на весь Ца-Батой о своем вкладе в строительство, но теперь, когда Артаган так его унизил… Этот Харон разнесет слух по всем пивнушкам района!

— Не проболтайся никому, — просительно вцепился он в плечо Харона. — Хочешь хороших, самых почетных сватов, чтобы просить руки Зары? Родители у нее верующие. Я найду среди людей нашей секты таких сватов, которым не откажут. Лишь бы этот Артаган не помешал. Родители Зары его тоже очень почитают.

— Что, и тут Артаган?.. — процедил сквозь зубы Харон.

«Э, да этот дурачок может мне пригодиться… — смекнул Сяльмирза. — Только из злого щенка и вырастает надежный пес».

— Мало ты еще знаешь Артагана, Харон… — перешел Сяльмирза на шепот. — Он же деньги с людей собирает! Будто бы на строительство дороги. А кладет себе в карман. Я предложил ему сегодня деньги от самого чистого сердца, ради аллаха, чтобы эта дорога строилась божьим именем. Но ты же видел, как швырнул он мне мои полтысячи? Считает, что мало. Уж так он торговался… Видишь, даже в пот меня вогнал.

Харон присвистнул и начал соображать что-то свое.

— Так и швырнул назад пятьсот? — переспросил он недоверчиво. — Тут не знаешь иной раз, где червонец на выпивку достать…

Сяльмирза плюнул на большой палец своей руки, полез в карман, чем-то там пошуршал и протянул Харону бумажки:

— Пять червонцев. Я и в темноте не ошибусь. Не на водку тебе даю, понял?

— У меня своя смета расходов, — уклончиво сказал Харон, зажимая деньги в кулак. — Слушай, Сяльмирза, а откуда у вас там такие денежки водятся, а?

— Становись поближе к нам, поймешь многое, — рассмеялся Сяльмирза. — Завтра режу барашка, придут почетные старики и из других аулов, будет зикр[42]. Приходи, но трезвым. Настанет время — сам будешь со стариками к кругу сидеть… Лишь бы проявил святость и послушание, понял? Наша секта ценит верных людей, в обиду их никогда не даст. Но запомни: предательство у нас не прощают. Поэтому все, что я сказал, — между нами…

— Да какой же из меня мюрид, — почесал Харон в затылке, — если я насчет бога как-то и не задумывался…

— А ты задумайся! И имя аллаха заполонит твое сердце, Харон…

В глазах Сяльмирзы сверкнул такой фанатический огонь, что Харону стало зябко, а нависшая над Ца-Батоем тьма словно сгустилась и сделалась зловещей, многозначительной.

Визит Сяльмирзы вывел Артагана из равновесия. Залейха догадалась об этом по тому, что Артаган, едва поев, лег на тахту и отвернулся к стене. Он и вообще-то молчалив, никому душу беседой не развеселит, а сейчас лучше вообще его не трогать.

Залейха с жалостью посмотрела на мужа, который лежал на жестком домотканом паласе тахты, скорчившись, как ребенок.

Она укрыла его плащом. Артаган удивился. Обычно жена укрывала его своим большим пуховым платком, если муж вот так приляжет на минутку.

Что-то не лежится под этим непривычным плащом. Артаган вскоре встал. И увидел на столе деньги.

— Пятьдесят семь рублей, — сказала Залейха. — Ты говорил, что нужно дать машинисту.

Артаган выпросил в соседнем районе на несколько дней копер для забивки свай. Без этих свай не удавалось пройти Мокрый лог, уложить там полотно дороги. Да вот беда — копер неожиданно вышел из строя. Машинист раздобыл в городе запчасти, за которые и требовалось отдать пятьдесят семь рублей. Деньги нужны завтра.

И вот Залейха положила их перед Артаганом. Откуда они у нее? Артаган не привык спрашивать, однако сейчас ему не давала покоя одна догадка.

— Где твой теплый платок? — спросил он, стесняясь посмотреть на жену.

Пожалуй, это был единственный его подарок Залейхе за сорок лет совместной жизни — платок, который он сам выбирал и покупал за Андийским хребтом. Из настоящей, прославленной на всем Кавказе андийской шерсти. Приобрел его Артаган, когда ездил через перевал в Дагестан за семенами для колхоза.

Залейха так гордилась перед цабатоевскими женщинами этим подарком!

— Я платок в минуту продала, — сказала Залейха, уловив в вопросе мужа догадку. — Только зашла на базар, как платок схватила одна незнакомая женщина с верхних хуторов. Никто и не заметил.

Всё замечают в Ца-Батое! Обязательно необходимо знать цабатоевцам, кто что купил или продал, кто что носит или перестал носить.

Усман случайно узнал о продаже этого платка от своей матери и поначалу отмахнулся от такой новости.

— Подумать только, за пятьдесят семь рублей продала, — сокрушалась мать. — А цена такому андийскому платку все сто двадцать. Но ведь что этот Артаган, что его Залейха — такие непутевые люди: возьмут лишь столько, сколько им в эту минуту надо, ни копейки больше.

Уставший после тяжелого дня Усман лежал и читал газету, как вдруг откинул ее и спросил потрясенно:

— За сколько? За пятьдесят семь?!

— Я же тебе говорю, она такой человек, эта Залейха…

Усман забегал по комнате. Именно эту сумму просил на днях у правления колхоза Артаган! Усман пообещал: невелики деньги. А потом закрутился и забыл распорядиться. Артаган же не повторил просьбы, он такой…

Расстроенный Усман опять улегся с газетой в руках. И тут к нему привязался отец, починявший в углу свой любимый мастерок.

— Тебе не стыдно, что Артаган бедствует? — спросил Алаш у сына. — Ты побывал ли у него дома хоть раз с тех пор, как он ушел на пенсию? Ты спросил хотя бы из вежливости, не надо ли ему чем помочь? Это ты обязан просто как человек. А как председатель ты обязан помогать ему со строительством этой дороги. А вместо этого я только и слышу…

— Завтра посылаю ему два трактора, автомашину… — поспешно перебил Усман. — Что ты от меня еще хочешь?

Когда отец начинает так разговаривать, лучше ему не перечить.

Алаш подошел к сыну и вырвал у него газету, отшвырнул ее прочь, рявкнул:

— Бездельник, разлегся! Иди сейчас же под навес копать погреб!

— Да ты что, с ума сошел? — вступилась за сына мать. — Пусть отдохнет. И что ты разговариваешь с ним, как с младшими. Он уже, слава богу, своих детей больших имеет! Нести на плечах такую работу, отвечать за весь Ца-Батой да еще выслушивать дома брань от отца…

— Замолчи! — оборвал ее Алаш. — Для кого он председатель, а для меня сын. За нашим плетнем я все от него готов выслушать, но здесь, под моей крышей…

Усман поспешно убрался из комнаты и взялся за лопату. Копая погреб, он прислушивался к крикам отца:

— Артаган его в люди вывел, Артаган делал для него больше, чем я — родной отец. А он чем отвечает? Вот каким мы его вырастили! И в этом ты виновата больше, чем я, поэтому не лезь. Нашлась защитница!

«Разошелся старик… — думал Усман, отирая ладонью пот со лба. — Покою мне нет от тебя, Алаш, и от твоего Артагана. Черт бы побрал эту дорогу! Никуда, видно, не денешься от забот с нею».

Ребром ладони Усман смахнул пот со лба и горестно прошептал:

— Как же я мог допустить, что Залейхе пришлось продать свой пуховый платок?..

Приехал Строгий Хаким, напомнил председателю сельсовета:

— Усильте разъяснительную работу, религиозный праздник на носу — паломничество к «святому» источнику. Отсталые элементы потащатся на поклонение к могиле матери Солта́-Хаджи́. Значит, надо двинуть туда актив: депутатов, учителей, культработников.

— Чтобы паломников казалось побольше? — иронически спросил Абдурахман.

Строгий Хаким надул щеки, пыхнул воздухом.

— Слушай, юрт-да! Должен же ты понимать, что в такой день самая горячая точка разъяснительной работы именно там, возле этой «святой» могилы! А у тебя небось один активист будет отсиживаться где-нибудь в лесном шалаше, другой… Не возражай! Я же не назвал Артагана? Просто так говорю. А кем стал ваш завклубом Али? Прорабом-дорожником? Чтоб я больше не видел замка на клубе.

— Хорошо, пойдет к могиле и Али.

— Али? Пожалуй, не надо. У него же кличка «Завмяждиг». Запускать человека с такой кличкой к паломникам — это ослабить действенность нашей агитации. И что за нелепая страсть у цабатоевцев — давать всем клички?

…От сельсовета Абдурахман решил послать Артагана.

— Понимаешь, Артаган, сам я там не смогу. Боюсь, не выдержу, что-нибудь слишком резкое скажу нашим цабатоевцам, если увижу их среди паломников. А у тебя на дороге все равно получится выходной. Выделил я активистов и от колхоза, от лесоучастка. Из школы пойдут Исхак и этот приезжий парень, физрук Руслан. Кажется мне, что он понятливый парень. Избачей тоже двигаю.

— Твои эти активисты хоть зикр умеют танцевать?

Юрт-да махнул рукой:

— Да говорил и я об этом Строгому Хакиму…

Место паломничества было в соседнем ущелье, за тем знаменитым мостиком, что построен «именем бога».

…Перейдя через ущелье, Артаган сошел с тропы и двинулся прямо в крутую гору, чтобы сократить путь.

Паломники шли группами и в одиночку, шли старые и молодые, мужчины и женщины, с детьми и без детей. Сквозь густой лес, ревя мотором, прополз вверх грузовик, наполненный стариками. Шмелиное жужжание моторов доносилось до Артагана и сверху и снизу. Проехала крытая голубая машина с нарисованными на ней фигурами веселых человечков и зверят и надписью: «Театр кукол». Буквы разноцветные, бегут по борту вприпрыжку. Из окошек этой машины тоже торчали головы в мюридских тюбетейках.

Шли паломники молча, сосредоточенно. У стариков были благостные, задумчивые лица, люди помоложе оглядывались по сторонам с любопытством.

Артаган заметил впереди мать рыжего Эми, а за ней семенит, как барашек, Сацита в цветном платьице и с косынкой на голове. Бабушка маленькой Сациты то и дело тревожно оглядывалась, словно боясь, не настигнет ли их Эми. Артаган знал, что сам Эми никогда не ходил сюда, он не признает такие штуки и не стесняется говорить это людям в глаза.

Один из паломников, пожилой чабан по имени Зайнди́, которого Артаган знал по районным слетам передовиков животноводства, спросил шутливо, обгоняя Артагана:

— Что, Артаган, ты тоже к нам записался?

— Да вот за тобой иду. Теперь же везде призывают следовать за передовиками!..

— Воллахи, Артаган… — Зайнди замедлил шаг и проговорил сконфуженно: — Ну куда от обычая денешься? Люди идут — и я иду. И многие так. А сказать свое вслух не решаемся, чтобы не обидеть стариков.

— Мне же ведь говоришь?

— Тебе… ты совсем другой старик! Да и немало у нас теперь таких, как ты. Только жаль, что не часто мы ваш веский голос слышим. Вслед за вами и мы бы смелее говорили — те, что помоложе…

— Э-э… — усмехнулся Артаган и сказал вслед чабану: — Смелые мы люди! Только поглядываем один на другого, только подталкиваем друг друга.

— И то верно… — сокрушенно отозвался Зайнди.

Солнце пекло нещадно. От каменистой тропы шел жар, как в городе от раскаленного асфальта, но только здесь досаждала еще и пыль, поднятая колесами машин и ногами людей.

В хуторках, притаившихся вдоль лесной дороги, выставлены у ворот ведра с водой. Люди пьют одной и той же кружкой, а среди них есть и больные. «Ничего, от всех болячек исцелимся святой водой из родника самого Солта-Хаджи!» — утешают они себя, с надеждой шагая в гору.

«Все это тоже именем бога…» — с горечью думал Артаган, медленным горским шагом одолевая гору: руки за спиной, голова наклонена. Конечно, сегодня и Сяльмирза будет на поклонении. Артаган никогда не верил, что этот Сяльмирза человек и в самом деле искренне набожный: он всегда был глуп и ленив, но непомерно тщеславен. Из-за этого и примазался к сектантам. Там его способностей хватает, чтобы играть какую-то роль.

Выше дороги, через опушку леса, спешил Харон. Этот-то зачем явился?

Если люди не врут, Харона видели в доме Сяльмирзы во время сектантского зикра. Что-то связывает этих двоих. Тщеславие? Хоть чем-нибудь выделиться среди других… Ума, терпения, трудолюбия не хватает, так стараются хоть чем-нибудь другим взять и «славу» и рубль… Умные сектантские вожаки — не чета Сяльмирзе — ловко используют это. Молодых жалко… Даже таких непутевых, как Харон.

«А хорошо и в этом краю гор! — отвлекся Артаган от своих горестных мыслей, — Красота иная, чем в Ца-Батое. Вот здесь, с вершины, кажется, что не лес простирается внизу в сизой дымке полудня, а бескрайнее волнующееся море. В Ца-Батое такое не увидишь… Там море леса разодрано Гурсом».

…Как желтая пена морского прибоя, вокруг домика с могилой матери «святого» кружились паломники. Этот домик с потускневшей голубой крышей стоял в центре поляны, окруженный легкой оградой. Люди гуськом шли по тропке к домику, исчезали там на минуту и так же гуськом двигались назад, но уже спиной к калитке, исступленно пританцовывая на ходу. Они судорожно отрывали лоскутки от своей одежды и привязывали их к кольям ограды: по поверью, тогда сбудется любое твое желание. Вся ограда уже была в тряпичном разноцветье.

Мать рыжего Эми шептала трясущимися губами своей внучке Саците:

— Рви, рви свое платье… Повяжи лоскуток и ты, тогда аллах пошлет в наш дом милость, даст тебе нового братика вместо Ризвана.

Артаган, медленно покачиваясь на ногах, исподлобья смотрел, какие испуганные глаза у Сациты, как она лихорадочно старается оторвать лоскут от платья тонкими, покрытыми ссадинами из-за мальчишеских игр руками.

— Сацита, Сацита! — подмигнул ей Артаган. — Ни у одной барышни в Ца-Батое не видел я такого нарядного платья, как у тебя…

Она ответила ему с улыбкой:

— Новенькое — смотри!.. — но под требовательным взглядом бабушки все же оторвала от платья лоскут.

…Сделавшие свое дело спешили к срубу с родником, чтобы испить «исцеляющей» воды.

В стороне, на пятачке высушенной солнцем острой горки, бегали вкруговую, приплясывая, бородатые потные мужчины. По поляне разносилось их глухое хоровое пение, выделялось гулкое хриплое: «Ульиллах… Ульиллах… Ульиллах…»[43]

Руслан впервые видел все это, никогда не думал, что такое еще живет. Он смотрел на пляшущих бородатых людей с возбужденными потными лицами и отрешенными от мира, от всей сутолоки поляны глазами. Он заметил испуганную Сациту и еще нескольких ребятишек из Ца-Батоя.

Заметил и Сяльмирзу, который суетился возле каких-то неподвижных старцев с каменными, замкнутыми лицами. Заметил, что с Сяльмирзой о чем-то пошептался Харон.

Больше всего взор Руслана тянулся к домику с голубой крышей. Что там? Что привело сюда людей?

— Могила как могила, что там еще может быть? — вполголоса ответил ему Исхак Исхакович и неохотно пошел за ним к домику. — Только помалкивай, а то, не дай бог, заденем какого-нибудь фанатика…

Сквозь толпу на крыльце удалось пробиться с трудом. Руслан смог лишь заглянуть через головы в помещение, ничего толком не разглядел: там была полутьма, теснились люди. Закружилась голова от духоты и смрада, от запаха пота. Поскорее отсюда на воздух!

— Эти-то зачем сюда пришли? — злобно и истерично вскричала какая-то изможденная старушка в черном длинном платье, кивнув мокрым острым подбородком на Исхака Исхаковича и Руслана.

Руслан заметил, каким тяжелым взглядом смотрит Артаган исподлобья через ограду на побледневшее лицо Исхака Исхаковича.

Артаган, склонив голову, медленным шагом вошел в калиточку. Он боком легко перепрыгнул через канаву и поднялся на насыпь, поросшую травой.

Его видели теперь все, кто был внутри ограды и за ней, на поляне, кроме тех, кто кружился в зикре, вздымая ногами легкую пыль на верхушке горки.

Артаган постоял, прикрыв глаза большими веками и медленно покачиваясь на ногах. Говор кругом стих. Только доносилось с горки глухое «ульиллах».

Артаган вскинул голову, оглядел поляну своими узкими глазами и слегка поднял руку.

— Это что еще за оратор вылез? — крикнул кто-то раздраженно.

— Говорят, это Артаган из Ца-Батоя, — ответили ему в толпе вполголоса.

— Совершенно не понимаю, о чем он здесь сможет говорить! — прошептал рядом с Русланом Исхак Исхакович, пожимая плечами.

— Ва, нах! — негромко обратился к людям Артаган. — Не тем мы с вами сегодня заняты, чем следовало бы…

Зарокотали и затем стихли голоса толпы, тем громче послышалось чье-то проклятье в адрес Артагана.

Руслан посмотрел в сторону поляны: многие подошли поближе к ограде.

Группа важных стариков не тронулась с места, но и там было оживление. Живее заметался Сяльмирза, тряся животом и суетливо поправляя новую папаху. Вдруг он отошел в сторону, замер и кивнул кому-то головой, словно говоря: «Пора».

Руслан увидел, как к ограде двинулся по знаку Сяльмирзы, расталкивая людей, Харон. У него было такое лицо, что Руслан успел подумать: «Все же метко дают клички в Ца-Батое: шальное у него лицо. И зачем он сюда пробирается?»

— Я такой же простой крестьянин, как и вы, — продолжал Артаган свою речь голосом человека, размышляющего вслух. — Здесь рожден, здесь умру. Пожил я на свете и повидал не меньше других, — и он бросил взгляд в сторону важных старцев, среди которых крутился Сяльмирза. — Понравится вам то, что я скажу, или нет, но я не в силах вернуться к своему плетню, не сказав вам того, что на сердце. Многие из вас пришли сюда из дальних мест, может быть, искренне веря в святость этой могилы…

— Святая, святая, святая! — трижды подряд выкрикнула тонким голосом старушка в длинном платье; она заметалась в толпе, и Руслан заметил, как ходуном ходит ее мокрый острый подбородок.

— Было время, и недалекое, когда мы могли верить в такое, потому что мы мало знали, — продолжал Артаган, не обращая внимания на этот выкрик. — Но еще наши предки говаривали: недостойно, если человек хочет знать лишь то, что однажды услышал. Теперь и время другое, и мы другие! В этом домике лежит прах женщины. Она была мать и, как всякая мать, достойна почтения. Зря мы тревожим ее прах, зря губим свое время — ведь каждый из нас оставил дома свои дела и заботы, а куда от них денешься?

На насыпь прыжком вскочил неподалеку от Артагана Харон. На голове у него вместо кепки вдруг откуда-то появилась мюридская тюбетейка.

— Ва, нах! — закричал он истошно. — Это божий враг, не слушайте его, я вам сейчас открою его истинное лицо…

Из толпы шагнул вперед чабан Зайнди.

— Ты?! — ткнул он пальцем в опешившего Харона. — Ты собираешься говорить людям об Артагане из Ца-Батоя? Да я первый не позволю никому сказать об этом человеке плохое! О нем в нашем крае добрая слава. А ты, Харон, не свои слова пытался здесь произнести. Есть лиса, а есть лисий хвост. Какая же лиса тобою вертит, Харон? Ва, нах! — обернулся Зайнди ко всем. — Воллахи, лишь по привычке пришло сюда большинство из нас: чтобы, как говорится, не отстать от других. Я этот свой потерянный чабанский день и за месяц не наверстаю, такое у меня время сейчас в отаре. Так что прав Артаган, люди… Пусть говорит! Не сердитесь, что я перебил старшего, но как же было промолчать?

— Говори, Артаган!

— Да я уже свое сказал… Разве что вон о том роднике добавлю для тех, кто пришел издалека. Говорят, он возник оттого, что ударил своей клюкой по земле Солта-Хаджи, и имеет чудодейственную силу, от любого недуга излечивает. Спросили бы у местных… Они у самого родника живут! — Он кивнул в сторону хутора и медленно сошел с насыпи.

Люди обернулись к хутору. Посмотрел и Руслан. В калитке ближнего двора стоял хозяин, фигура его была искривлена недугом. Он задумчиво и печально уперся подбородком в скрещенные ручки своих самодельных костылей…

Сошел Артаган с возвышения, даже не глядя на бесновавшегося Харона, будто того там и не было. Перед ним расступались — так спокойно шел он своим неторопливым шагом, полуприкрыв глаза и покачиваясь на ходу, и столько импонирующего всегда горцам стариковского достоинства было в его гибкой, сухощавой фигуре.

Харон еще продолжал вопить сбивчиво и бессвязно, но многие начали расходиться от ограды. Они группами двигались к краю поляны, держа путь домой.

— Я тут побывал, отметился, а что еще мне здесь делать? — говорил один, независимо оглядываясь на остающихся.

Другой, словно бы оправдывая и себя и всех идущих рядом, сказал во всеуслышание:

— Когда не знаешь, кому верить, делай по обычаю: верь старшему. Не знаю, как вы, а я так и сделал! Разве сказал хоть одно кривое слово Артаган? А этот артист, который так быстро нацепил мюридскую тюбетейку…

Сацита, с наслаждением сосавшая большой кусок сахара, который раздавали из мешка мюриды ради поминовения «святого», с любопытством наблюдала за «артистом» Хароном.

— Иди-ка, иди-ка сюда, моя землячка! — протянул он к ней руки с лихорадочной улыбкой на лице. — Я понесу тебя в домик к святой могиле. Пусть все видят, что и ты, мале́йк[44], почитаешь веру…

Сацита испуганно смотрела на заросшее щетиной, возбужденное и потное лицо Харона.

— Оставь ребенка в покое! — шагнул вперед Руслан.

— А ты кто? Ты гяу́р![45] — вскричал Харон, стараясь направить на Руслана гнев окружающих.

— Это же Руслан, учитель! — посчитала нужным пояснить для окружающих Сацита.

— Значит, только его и слушай, девочка! — крикнул кто-то.

Сацита, осмелев, схватила Руслана за руку, швырнула под ноги Харону обсосанный кусок сахара и дерзко прошипела ему в лицо:

— Пош-ш-шел ты вон, Хурьск!..

Окружающие захохотали.

Руслан оглянулся и посмотрел в глаза Харону. Злобные, воспаленные, с красными ободками. Сквозь фанатичный блеск этих глаз Руслану почудилось, что Харон подмигивает. Дурачит кого или в самом деле свихнулся?

На улочке хутора, что возле поляны, высилась большая куча земли. Это были сухие комки грязи, накиданной паломниками, — «карла́г», знаменующий проклятье тем, кто когда-то предал «святого». Когда Артаган поравнялся с «карлагом», его окликнули из-за плетня. На лице хуторянина была дружелюбная улыбка:

— Это ведь ты и есть знаменитый Артаган, который строит дорогу? Почему же ты не используешь опыт нашего хутора!

Люди остановились, ожидая шутки.

— Видишь этот карлаг? — продолжал хуторянин. — Сейчас разровняем этот «стройматериал» — и уже нет ямки на дороге! А завтра в другом месте кинет кто комок и ждем, пока глупые прохожие нарастят холмик. Так и ровняем себе дорогу за счет «святого»! Да только жаль — год от году все меньше паломников становится!

Разнесся такой многоголосый хохот, что танцующие на горке зикристы сбились на минуту с ноги и бестолково заметались.

— Пришли же своего юрт-да Абдурахмана к нам в хутор на семинар! — кричал вслед улыбающемуся Артагану веселый хуторянин.

Возвращался Руслан от «святого места» вдвоем с Артаганом. Он пытался вслух осмыслить все увиденное сегодня. То и дело оглядываясь назад, он огорченно говорил:

— Сколько их еще там осталось! Ведь не все послушались тебя, Артаган… Как же это наш народ…

— Что ты знаешь, мальчик, о своем народе? — вдруг прервал его Артаган и остановился.

Руслан посмотрел на него и увидел, до чего он рассержен. Взяв себя в руки, Артаган заговорил спокойно. Он вспоминал, что эта самая гора бывала черным-черна от паломников. А теперь их горстка, да и те в основном из дальних углов.

— Ты думаешь, иду оттуда с легким сердцем я? — спросил Артаган. — Больно мне за каждого, кто там остался! Одними лишь речами трудно подсечь отживающее.

— А чем же?

— Да хотя бы твоей работой в школе…

Помедлив и не зная, как бы спросить поделикатнее, Руслан задал вопрос:

— А от твоей дороги, Артаган, тоже зависит?

— От моей дороги?.. Погоди-ка, что это там шевелится?..

Он смотрел с обрыва вниз, на дно глубокой лесистой лощины, где зеленел квадратик картофельного поля. Руслан ничего не мог разглядеть — так это было далеко. Артаган же, молниеносно подобрав камень, мощно и точно запустил его с разбега вниз, прямо в центр картофельного поля. Зеленый квадратик словно ожил, взбурлился; среди кустов картофеля замелькали темные спины каких-то существ.

— Дикие кабаны… Видел? — усмехнулся Артаган, так же метко запустил еще один камень и лихо, по-молодому гикнул. — Обнаглели совсем.

Затем он отряхнул руки и медленно, раздумчиво переспросил Руслана:

— Зависит ли от моей дороги? Еще как зависит, мальчик! Сяльмирзе и его дружкам она спать не дает, эта наша стройка. Не бог всемогущ, а сами люди — вот ведь в чем убеждает всех любое наше доброе дело!

…Когда прощались, Артаган сказал:

— Помнишь, в лесу я говорил тебе: верь в народ. Верь! В его сердце добро всегда сильнее зла!