Проданная

Глава 13

Я дрожала, когда выходила на свет вслед за Гаар. Просто тряслась, не ощущая ни рук, ни ног. Отчетливо слышала стук собственных зубов и не могла это остановить. Тело не слушалось. Лампы слепили так, что я зажмурилась, а потом просто не решалась открыть глаза, боясь увидеть Невия. Наконец, отважилась — передо мной стоял управляющий. Лицо посерело, блеклые брови нахмурены, губы залегли скорбной дугой. Он долго смотрел на меня, будто пытал взглядом, как каленым железом, наконец, легко коснулся моего плеча и молча проводил на кушетку у стены. Я села, съежилась, изо всех сил кутаясь в одеяло. Я не понимала, чего ждать.

Огден сосредоточенно пожевал губу, о чем-то задумавшись, будто вспомнив, кивнул Гаар:

— Можешь идти. И, полагаю, ты помнишь, что должна держать язык за зубами? Если только я узнаю, что ты проболталась…

Гаар поспешно кивнула и смиренно склонила голову:

— Конечно, господин управляющий. Никто ни о чем не узнает. Можете быть спокойны.

Огден махнул рукой:

— Иди! Возвращайся в тотус.

Когда за Гаар закрылась дверь, другая дверь, я огляделась. Помещение походило на склад. Вдоль стен — высокие стальные стеллажи с барахлом. Что-то, похожее на стремянки, свалено в углу. Кажется, мы были где-то на техническом этаже.

Управляющий долго молчал. Сопел, раскачиваясь вперед-назад, мял пальцами губы. Наконец, повернулся ко мне:

— Ты как-то пострадала?

Я молчала. Просто хлопала глазами, глядя в его сосредоточенное лицо, и не могла выдавить ни звука. Управляющий мрачнел. На лоснящемся лбу залегли две глубокие продольные борозды. Он снова и снова приглаживал ладонями жидкие волосы и, казалось, лихорадочно соображал. Наконец, опустил руки, шумно выдохнул и снова посмотрел на меня:

— Ну же! Отвечай! Ты пострадала? — он снова выдохнул. — Господа успели воспользоваться тобой, как женщиной?

Я, задеревенев, смотрела в его лицо, наконец, медленно покачала головой.

Он тронул меня за плечо, наклонился:

— Ты не врешь? Не бойся, тут нет твоей вины. Мне нужна только правда. Ты все еще девственница?

Я кивнула. На этот раз, решительно и уверенно. Сама не верила, что сбежала.

Огден выпрямился, вытянул губы дудкой и вновь шумно выдохнул. Теперь с огромным облегчением. Даже лицо его преобразилось, будто вновь налилось красками. Он опустился рядом на кушетку:

— Что произошло? Я должен знать. Все до мелочей.

Я даже хмыкнула, едва не подавившись собственным нервным смешком:

— Вы хотите, чтобы я описала все в подробностях, господин управляющий? — я едва узнала собственный голос. На удивление сильный и желчный.

Он кивнул:

— Именно.

Я снова усмехнулась:

— Простите, господин управляющий, но… — я покачала головой, — … я не смогу.

Огден повел бровями и с пониманием кивнул, вновь шумно выдохнул:

— Хорошо, я понимаю. В общих чертах это не секрет для меня. Мне достоверно известно, что с господином Невием был его высочество принц Эквин.

Он пытливо посмотрел на меня. Я лишь кивнула, судорожно кутаясь в одеяло. Меня знобило так, что колотило. Только теперь я поняла, что это дрожь не от страха, как я думала. Кажется, у меня стремительно начинался жар.

— Я должен знать все, что касается его высочества. Что делал, что говорил? Ты предназначалась для него?

Я стиснула зубы, с трудом сглотнула и кивнула, чувствуя, как меня перетряхивает от воспоминаний.

Огден вновь посерел, нервно приглаживал волосы.

— Как получилось, что ты оказалась в галерее? Ты просто сбежала?

Я опустила голову, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. Что сделает Огден? Больше всего на свете я боялась, что он вернет меня Невию.

Казалось, управляющий пребывал в полнейшем недоумении:

— Как ты решилась? Ты — рабыня. То, что ты сделала, равноценно бунту. Бежать от собственного господина!

Я не отвечала. Что тут отвечать? Лишь еще ниже склонила голову. Огден прав. Но любое, даже самое суровое наказание лучше того, что ожидало меня в покоях Невия.

Управляющий поднялся и нервно мерил шагами помещение:

— Но все еще хуже, Лелия — ты оскорбила наследного принца. И вина за это ложится на твоего хозяина. За деяния раба всегда отвечает хозяин. Ты это понимаешь?

Я молчала. Мне и в голову не приходило все то, что озвучивал управляющий. Я просто спасалась, как любое живое существо. Как зверь. Как женщина, которая хочет избегнуть насилия. Огден молчал, мельтеша перед глазами туда-сюда, и меня стало мутить. Глаза щипало. Горло пересохло так, что я была вынуждена едва ли не ежесекундно сглатывать.

Я подняла голову:

— Что со мной будет, господин управляющий?

Он, наконец, остановился, покачал головой:

— Ума не приложу. Но запомни одно: ты никогда не скажешь об этом господину Квинту. Поняла меня?

Я смотрела, замерев. Если господин ничего не узнает…

Огден терял терпение:

— Ты поняла меня, Лелия? Ни слова о том, что ты была в покоях господина Невия. Ни слова о его высочестве. Ничего этого не было. Ты поняла меня? Тебя там не было.

Мне оставалось только кивать. Но с каждым кивком надежда на лучшее превращалась в ничто. Если господин Квинт ничего не узнает — он не защитит меня.

Я плотнее и плотнее куталась в тонкое одеяло. Зубы стучали, меня била крупная дрожь. Конечности заледенели. Управляющий посмотрел на меня, порывисто подошел и положил мне на лоб ладонь, показавшуюся ледяной:

— Этого еще не хватало — ты горишь.

Температура поднималась так стремительно, что очень скоро реальность подернулась мутной пеленой. Я чувствовала себя погруженной в воду. Звуки притуплялись, движения размазывались. Во рту появился характерный привкус. Я почти не помнила, как Огден вел меня в медблок потайными коридорами.

Какое-то время мне было хорошо. Спокойно. Не знаю, как долго. Минуту. Час. Целые сутки… Я будто качалась на теплых волнах. Лежала на мягком, закрыв глаза, а по венам разливалось блаженное тепло. Какое-то лекарство. Я поймала себя на мысли, что с наслаждением втягивала характерный запах медблока. Запах стерильности. Как же мне было хорошо…

Все померкло, когда ушей достиг ненавистный голос, перевернув все внутри:

— Где рабыня?

Я открыла глаза, вскочила… в своем воображении. На деле тело оказалось недвижимым. Ни одна клеточка не принадлежала мне. Я отчаянно силилась открыть глаза, но это, казалось бы, ничтожное действие, было недостижимым. Я стала камнем. Мертвым неподъемным камнем. Оставался лишь слух. И на удивление ясное сознание. Кристальное. Будто я хорошо выспалась и была совершенно здорова, полна сил.

Шаги. Металлическое бряцание, будто стучала по стальным емкостям разная медицинская ерунда.

— Доброе утро, господин.

Голос медика. Тимона. Ровный, без тени подхалимства.

Утро… Значит, уже утро. Но какое по счету утро?

— Где рабыня?

Когда Невий произносил это слово, я будто умирала. «Рабыня». Я слышала его с рождения. Я привыкла к нему. Я почти не замечала его. Но на губах высокородного выродка оно превращалось в разрывную пулю. Срывалось, настигало, выворачивало все внутри, будто оголяло нервы. Мне представлялось, что они торчали, как порванные провода. А я оставалась живой. Лишь снова и снова видела развороченную дыру в своей груди.

Тимон вновь чем-то звенел, будто демонстративно не хотел прерывать работу, расшаркиваясь перед Невием:

— Здесь, господин.

Вновь шаги. Совсем близко. Теперь я слышала чужое дыхание. Высокородный ублюдок схватил меня за подбородок и тряс. Я чувствовала его пальцы.

— Приведи ее в чувства. Я приказываю, — он едва сдерживался, цедил сквозь зубы.

— Никак нельзя, ваше высокородие. Эта рабыня больна и находится под действием препаратов. Это пролонгированное воздействие. Дело не одного дня.

Голос Тимона был по-прежнему ровным. Он казался совершенно уверенным в своих словах, в своей правоте. В том, что имеет право это говорить.

— Я приказываю.

Мне почему-то казалось, что медик улыбался:

— Простите, господин, но здесь бессильны даже вы. Здесь приказывают природа и наука. Если я попытаюсь отменить действие препарата, эта рабыня просто умрет. Нельзя прервать лечение. Если, конечно, вы не дорожите ею… — Тимон не договорил. Но я хорошо понимала, что он блефует. Причем, достаточно нагло.

— Господин Невий, какая неожиданность увидеть вас здесь.

Управляющий. Вновь лебезил и припадал, а меня внутренне перекашивало. Я точно знала, что он весь сжался, склонил голову, как тогда на Саклине. Я представляла выражение его лица, и хотела попросту отплеваться. Его будто облили медом с ног до головы. Я почти чувствовала этот запах, который оседал в горле першением.

— Огден, мне нужна эта рабыня сегодня же. Немедленно.

Я рисовала себе, что управляющий согнулся, поджал руки жестом барыги. Как Сальмар Дикан. Надеюсь, дела торговца идут все хуже и хуже.

— Я уже имел честь докладывать, что эта рабыня серьезно больна, мой господин.

— Я слышу об этом уже четвертый день.

— У нее поражены легкие. Она несколько часов просидела под вентиляцией.

— Сбежав! — Невий повысил голос. — Не забывай об этом, Огден.

— Увы, ваше высокородие. Но это не отменяет болезнь. Я отвечаю за ваше имущество, мой господин. Эта рабыня стоит пять тысяч геллеров. Практичнее дождаться ее выздоровления. И тогда она будет полностью к вашим услугам.

Внутри все оборвалось. Я не могла даже представить, что все начнется снова.

— Она нужна мне сейчас.

— К чему такая спешка, мой господин? В доме много прекрасных девушек.

— Не твое дело. Продать, подарить. Не все ли равно? Я волен делать то, что хочу.

Повисла пауза. Тишина стала звенящей. Даже медик перестал греметь своим барахлом. Я слышала лишь чье-то шумное сопение, плевать, чье.

Наконец, заговорил Огден:

— Мне жаль, мой господин, но я должен напомнить, что вы не имеете права отчуждать имущество без согласия вашего высокородного отца. Ни продавать, ни дарить. В любом случае вам придется дождаться его возвращения. Или делегировать согласование мне, если угодно. Я свяжусь с господином и улажу все формальности.

Послышалась возня. Мне представлялось, что Невий схватил управляющего за грудки и тряхнул. Еще и еще. Сопение, шелест ткани, шарканье ног. Удаляющиеся стремительные шаги, писк закрываемой двери.

Снова тишина. Долгая, тягучая. Голос медика:

— Ты в порядке?

Наверное, Огден кивнул, но молчал.

— Кажется, ты в полном дерьме… Что будешь делать?

Опять пауза, заполненная только шелестом материи. Наконец, управляющий ответил:

— Нужно тянуть до возвращения господина.

— Когда он возвращается?

— Точно не знаю. Полагаю, не раньше, чем через неделю. Продержишь эту рабыню на лекарствах до его возвращения. Чтобы неизменно Невий находил ее вот в таком виде.

— Невозможно. Завтра пятый день, лечение будет закончено. По большому счету, она уже здорова. Я могу отключить ее прямо сейчас.

— Делай, что хочешь. Но до приезда отца этот сопляк должен видеть растение. Я между молотом и наковальней! Я не могу отдать эту девку, но и запретить Невию тоже не могу. Она не в статусе наложницы. Повтори. Лечи заново. Зарази и снова лечи, — в голосе управляющего звенела сталь. Не осталось ничего от мягкого скользкого подхалима. — Если господин узнает, что я совершил такую ошибку… и что она за собой повлекла… Я должен был предвидеть… Обязан! И даже девка тут не при чем — все лишь в пику отцу. Сопляк не простит этой чертовой мантии. Это было слишком. Он нарочно услал меня с пустяковым поручением.

— Не похоже на тебя. Обычно ты думаешь на десять шагов вперед, — кажется, Тимон недоумевал. — А уж чтобы мальчишке удалось так запросто тебя запутать… Стареешь?

— Сам не понимаю. Ну? Что ты хочешь услышать? Да, я обделался! Невий никогда не лез в тотус господина. Нужно замять это дело. Так, будто рабыня ни при чем. Пусть лучше думают о его высочестве. Отношения между господами не самые лучшие. Будет неправильно, если отец и сын повздорят из-за какой-то девки. А они повздорят. Это недопустимо. Надеюсь, у сопляка хватит мозгов промолчать об истинной причине недовольства принца Эквина. В конце концов, он сам нарушил отцовский запрет.

— А если не хватит? Он же осмелился. Едва ли думал о последствиях.

— Должно хватить. Иначе в нем мозгов еще меньше, чем думают.

— Но я не могу держать рабыню в таком состоянии. — Мне представлялось, что Тимон качал головой. — Она может пострадать. Не проснуться, в конце концов. Пять тысяч геллеров…

Вновь пауза.

— А это многое бы облегчило…

Если бы я могла — закричала. Хотелось бежать, но тело оставалось совершенно неподвижным, немым. Я не могла сократить ни единый мускул. Лежала, как мертвая, но обострившийся слух ловил каждый звук. Это было так страшно, будто меня заживо уложили в могилу. Управляющий мог в любой момент отдать приказ убить меня. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Днем или ночью. В сумерках или на рассвете. Когда угодно. И я ничем не могла защититься. Ни словом, ни жестом. Не могла даже кричать или рыдать.

Кажется, медик тоже недоумевал:

— Ты сейчас серьезно? То есть, обделался ты, а вину хочешь спихнуть на меня? Если рабыня умрет — спросят с меня.

Тишина. Сопение. Шелест ткани, будто ее оглаживали ладонями.

— Да все я понимаю… Я чуял, что из-за этой рабыни будут проблемы. Еще там, на Саклине. Веришь? Бывает так, когда чуешь.

Медик вновь загромыхал своим барахлом, в воздухе поплыл тягучий химический запах.

— Бывает… Но, кажется, у господина к этой рабыне особое отношение. Нет? Тем более, если он запретил стерилизовать ее. Похоже, это что-то да значит…

— Похоже… Но я не возьмусь ничего утверждать. Господин не имеет таких склонностей. Вчера оно было, это особое отношение, а по возвращении — уже не будет. Посмотрим. Я был бы рад, если бы господин забыл о ней. Сейчас главное — к его приезду не нажить новых проблем.

Тимон хмыкнул:

— Это точно.

Кажется, Огден вышел. Я слышала удаляющиеся шаги, писк двери. На несколько мгновений стало совершенно тихо, но я вновь услышала возню Тимона где-то в отдалении, будто за перегородкой или в смежном помещении.

Мысленно я пыталась ровно дышать, хотя мое дыхание никак не изменилось. Ровное, спокойное, размеренное. Как и биение сердца. В моем воображении оно рвалось из груди, а на деле билось ритмично, неспешно. Равнодушно. Моему телу было все равно.

Растение. Так назвал меня управляющий. Сейчас это пугало больше всего — совершенная беспомощность. Я должна заставить свое тело слушаться. Не хочу быть растением.

Я не растение.

Я напрягла все внутренние силы, старалась шевельнуть пальцем правой руки. Ощущала свою руку, но она не слушалась. Я казалась самой себе каменной статуей. Но, как же хотелось зареветь! Эти последние несколько дней вместили в себя столько дерьма, сколько не удалось хлебнуть за целую жизнь. И скользкий двуличный управляющий с потребностью одинаково подыгрывать и отцу, и сыну… Такие люди опаснее всего. Обычно они лишены принципов и привязанностей. Они, как флюгеры, смотрят туда, куда дует ветер. Делают только то, что выгодно. Облизывают нужную задницу, не считая это унижением. Осуждала ли я его? Не знаю. Каждый сам за себя. Прикрывает собственный зад — в этом трудно винить. Я для него — никто. Но я отчаянно не хотела, чтобы прикрывались мною. Я не хотела быть никем. Хотела стать чем-то значимым. Только так можно бояться хоть немного меньше.

Кажется, единственный способ выжить — стать значимой для Квинта Мателлина. Рассказать обо всем, наплевав на остальных. На запрет управляющего. Прикрывать собственный зад. Но до возвращения господина, как минимум, предстояло хотя бы дожить.

— Чего тебе опять? — медик к кому-то обращался.

— Как она, господин Тимон?

Гаар. Я сразу узнала ее голос, и внутри потеплело. Поначалу мне казалось, что она предала меня, выдала управляющему, но теперь я так не считала. Если бы она этого не сделала — меня бы уже не было в живых. И, в конце концов, что она могла? Такая же бесправная рабыня, которая знает меня лишь несколько дней. Другого выхода просто не было. Мне сейчас казалось, будто мы были знакомы давным-давно, много-много лет. Но было очень непривычно, что кто-то вот так справлялся обо мне.

Медику, кажется, этот визит не нравился:

— Тебе заняться нечем? Иди, займись делом. Не слоняйся здесь.

— Простите, господин Тимон, — голос был едва различим. — Только скажите, она поправится?

— Я не справочная служба. Уходи.

Я уже слышала эту фразу… Видимо, он отвечал так всегда, когда не хотел говорить по существу.

— Она будет жить?

— Уходи, или я пожалуюсь управляющему.

Кажется, Гаар ушла. Глупо было бы нарываться. Но уклончивость медика не предвещала ничего хорошего. Он говорил управляющему, что я уже совершенно здорова. Разве сложно было успокоить Гаар одним коротким: «Да»?

Я старалась не думать об этом, иначе становилось совсем невыносимо. Я вновь сосредоточилась на руке, пытаясь пошевелить пальцами, но ничего не получалось. Мысленно я закусывала губу от усердия, обливалась потом, напрягала мышцы. Снова и снова. Пока не удалось.

Я пошевелила указательным пальцем, чувствуя подушечкой фактуру мягкой ткани. По кисти разлилось приятное тепло, сопровождаемое покалыванием. Поползло к локтю. Я ощущала себя так, будто только что победила в чем-то важном. Приятная волна добралась до лица. Создавалось ощущение, будто что-то крошечное бомбардировало клетки, заставляя ожить. Потеплели веки, словно припекало ласковое солнце. Я осторожно открыла глаза, ослепнув от искусственного света. Вновь зажмурилась, проморгалась, привыкая. Главное — не шуметь. Чтобы Тимон ничего не заподозрил. Когда он выйдет, можно будет попробовать размять ноги. Я открыла глаза, но тут же задержала дыхание на вдохе, увидев прямо перед собой широкое сосредоточенное лицо медика.

Он уловил мой испуг. Я заметила это.

— Как давно ты в сознании?

Я сразу поняла, куда он клонит. Хочет знать, что я могла услышать. А услышала я более чем достаточно…

Никогда не задумывалась, какой я могла бы быть актрисой. Насколько хорошо я вру. Не было особой необходимости. Но я постаралась изобразить самый честный взгляд, на какой была способна:

— Н…Не… — губы с трудом шевелились. Пришлось покусать их, чтобы размять. — Не знаю. Наверное… недавно.

Тимон лишь пристально смотрел на меня. Молчал какое-то время. Обронил, будто между прочим:

— Она каждый день ходит справляться о тебе.

Я едва не выдала себя, потому что прекрасно поняла, что речь идет о Гаар. Но вовремя сообразила:

— Кто?

Медик молчал. Лишь приглядывался, стараясь уловить ложь. Он очень хотел ее увидеть.

— Сиурка. Как ее… Гаар, кажется.

Я изо всех сил изображала удивление:

— Надо же…

Я попробовала подняться, но не смогла, лишь немного оторвала от кушетки затылок, будто налитый свинцом. Но Тимон положил мне на лоб широкую горячую ладонь, надавливая:

— Не нужно. Ты еще не здорова.

Врал.

— Я хочу размять ноги. Можно?

— Нет. Нельзя.

Ответ был категоричным, пришлось оставить попытки. У меня не было выбора. Я понимала, что уговаривать его бесполезно. Как и стараться разжалобить. Но медику я сейчас доверяла гораздо больше, чем управляющему. Тимон тоже берег свою задницу… и невольно оказывался на моей стороне.

— Так ты не слышала, как она заходила? — он пристально смотрел мне в глаза.

Приходилось отвечать тем же:

— Нет. Сначала я подумала, что здесь никого нет. Хотела позвать кого-нибудь, но не смогла.

Тимон лишь сдержанно кивал. Потом забрал со стойки почти опустевшую колбу с белым содержимым и заменил на такую же желтую:

— Ты еще не здорова. Придется еще поспать.

Он повернул вентиль на толстой прозрачной трубке капельницы, и сознание начало стремительно туманиться.

Судя по всему, он мне не поверил.