Проданная

Глава 39

Я забилась, отчаянно орудуя локтями, стараясь освободиться. Через мгновение разгорелся тусклый пунктирный свет, и раздался голос, который я ожидала услышать меньше всего:

— Да успокойся же!

Я замерла, холодея. Огден — хоть я не видела его, но сомнений не было.

Он не убирал ладонь, все так же зажимал мне рот:

— Я уберу руку, но ты не станешь кричать. Хорошо, Лелия?

Я молчала.

Огден шумно вздохнул:

— Договорились? Это просьба. Просто просьба.

Я с трудом кивнула, преодолевая сопротивление его хватки.

— Как только я отпущу, ты, не мешкая, пойдешь за мной. У нас совсем нет времени. Все вопросы потом.

Я вновь кивнула.

Огден медленно ослаблял хватку, будто каждую секунду опасался, что я закричу. Наконец, убрал руку, отпустил меня и быстро пошел вглубь черного тоннеля:

— Иди за мной. Если останешься здесь — тебя быстро найдут.

Я колебалась. Верить пауку… Это казалось немыслимым, безумным. Но у меня просто не было другого выхода. Он был прав. Если останусь — меня найдут. И больше мне уже никто не поможет. Никогда. Если выбирать между Невием и Огденом… Ответ очевиден.

Я вздохнула и пошагала следом, стараясь не отставать, но в голову лезли непрошенные мысли. Нет, я совсем не думала о том, что только что произошло в покоях. Будто организм сам отсекал эту информацию, спасаясь. На это будет время после. И на горе. Сейчас меня держал страх и мощнейший адреналин, который не позволял прямо здесь рухнуть, обливаясь слезами. Сейчас я умирала от невыносимой догадки. Если я права — я больше не переживу. Сломаюсь, сдамся, ослабну.

Я думала о том, что паук ведет меня на бойню. Почти так же, как тогда, когда провел через сад. Дом изрыт тайными ходами. И не было ни малейшей гарантии, что после блужданий в этом лабиринте не откроется потайная дверь, и я не окажусь снова в тех же покоях, из которых вышла.

Но я не задавала вопросов — в них не было смысла. Просто шла, потому что только в этом незамысловатом движении находила сейчас спасение. Хотя бы надежду. Я не понимала, что движет Огденом, но как подопытное животное, заключенное в лабораторном лабиринте, хотела найти выход. Сейчас это было самой главной целью.

Казалось, мы шли целую вечность. Повороты, лесенки, скрытые двери. Наконец, паук остановился, провел пальцем по подсвеченной полочке ключа, и я увидела дневной свет, проникающий в открывающуюся щель. Дверь вела на улицу, вероятно, куда-то в сад.

Огден какое-то время постоял в проеме, вертя головой, махнул мне рукой, подзывая. Я подошла. Он указал пальцем на припаркованный в нескольких шагах глухой корвет:

— Бегом на пассажирское сидение.

Я кивнула. Больше не могла сомневаться — не было сил. Что бы ни замыслил Огден, если он увезет меня из этого дома — это уже будет лучше. Паук кивнул, давая мне знак бежать, но я помедлила. Посмотрела в крапчатые глаза:

— Прошу вас, скажите, что Невий солгал.

Огден смотрел мне прямо в лицо. Сосредоточенно, напряженно. Он покачал головой:

— К сожалению, это правда. — Я чувствовала отчаяние в его голосе. Он мгновение помолчал, лишь шумно дышал, будто давил в себе чувство. Подтолкнул меня в спину: — Скорее!

Я добежала до корвета, не пытаясь смотреть по сторонам, упала на сидение. Видела, как шумно задвигается створка двери, отрезая дневной свет.

Я сидела прямо, не шевелясь, вцепившись в край жесткой скамьи. Слушала гул двигателя, который отдавался внутри мелкой вибрацией. Корвет был старый, шумный. Дребезжал, как консервная банка. Такими пользовалась беднота. Этого старья было полно на Белом Ациане…

Я сглотнула, понимая, что думаю о каких-то совершенно неуместных вещах. Даже не могла понять, почему сейчас в эту минуту меня это так занимало. В тот самый миг, когда я должна была ослепнуть и оглохнуть от горя, утонуть в слезах.

Ведь я все это время надеялась. До тех пор, пока не задала вопрос. Больше того, я была уверена, что высокородный ублюдок солгал. Все произошло так быстро, нелепо… Я и сейчас надеялась, что паук тоже солгал, преследуя какую-то свою цель. Я уткнулась лицом в ладони, шумно задышала, стараясь сосредоточиться, выпрямилась.

Корвет набрал скорость и высоту, и прямо в глаза били мелькающие лучи света, проникающего через смотровые щели. Здесь не было стекол, глухие железные стены, прошитые пунктиром прорезей. Мелькание нагоняло панику, и я закрыла влажные глаза, отчаянно, с усилием замотала головой.

Просто все было не так. Я помнила пустоту в груди, когда умерла мама. Я чувствовала, как нечто осязаемое покидало мое тело. Такое не забывается. Едва она рухнула на пол — я уже все знала. Нет — чувствовала. Будто оборвалась какая-то нить, связывающая нас. Это было физическое ощущение. Я просто в единый миг поняла, что случилось. Я разумом надеялась, что она очнется, но внутри, отвратительным жестоким чувством понимала, что это конец, и ничего уже не будет. Это страшное понимание не оставляет шансов. Отсекает единым ударом, как палач.

Сейчас я не чувствовала этой пустоты. Место Квинта в моей груди было по-прежнему занято, заполнено. Оно отзывалось теплом. Теперь разум паниковал, но внутри разливалось неожиданное спокойствие.

Я очень боялась обмануться, но все нутро просто вопило о том, что он жив. Я положила руки на живот, погладила, будто набиралась сил от крошечной жизни. Будто хотела удостовериться, что мой малыш ощущает то же самое. Их связывает кровь — он должен чувствовать. Гаар говорит, что вселенная пронизывает все существующее, позволяя всему в мире взаимодействовать. Нужно лишь уметь ее слышать. Мне кажется, я потихоньку училась. Мы бы почувствовали.

Но мысли метались в голове, как безумные. Непоколебимая уверенность внезапно сменялась самым горьким отчаянием. Я отбрасывала собственные предчувствия, вмиг объявляла их ложными, надуманными, и слепла от слез. Эти терзания измотали меня. Настолько, что я чувствовала себя совершенно раздавленной физически. Я сидела на скамье обессиленная, размякшая, смотрела в пол и боролась с приступами тошноты. Но сейчас я была благодарна собственному организму. Мне стало так плохо, что это отвлекало от мыслей. Сейчас я думала только о том, чтобы кончилось это движение, тряска, гул, мелькание света. Я мечтала лечь в кровать и закрыть глаза.

Корвет сбросил скорость и с тряской причалил, громыхая всем корпусом, будто уткнулся во что-то носом. Я сглотнула слюну, с трудом веря, что пытка прекратилась. Но все тело будто мелко подрагивало. Особенно ощущалось на щеках и животе, будто кололи очень тонкими иголками.

С грохотом отъехала дверь, впуская в салон мутный серый свет, в котором будто клубился едва заметный дым. Казалось, небо закрыто обложными тучами. Я даже не понимала, где мы: в помещении или под открытым небом. И какой-то странный, ни на что не похожий запах. Я невольно прижала к носу палец.

В проеме двери показался Огден. Его шаги отозвались гулом и скрипом железа. Он посмотрел на меня, нетерпеливо махнул рукой:

— Приехали. Выходи.

Я поднялась, но ухватилась за переборку. От долгого сидения ноги затекли и не слушались. Я с трудом сделала осторожный шажок, дожидаясь, пока разгонится застоявшаяся кровь. Мутный воздух заполнил салон, пропитывая все не сильным, но навязчивым запахом. Казалось, Огден привез меня на мусорный полигон или в какую-то промзону. Если он намеревался избавиться от меня, как и хотел когда-то, — самым простым было оставить меня там, в доме, это было гораздо вернее. Не стоило ни малейших усилий. Достаточно было просто оставаться за стеной и смотреть. Там наверняка была такая же щель, как в доме Вария, иначе паук не появился бы так вовремя. После того, что я сделала… Но сейчас, вспоминая, я испытывала удовлетворение. Даже гордость. Будто совершила подвиг. Или безумие. Я где-то читала, что подвиг всегда граничит с безумием. Я понятия не имела, что будет дальше, но осознание того, что Невий остался далеко, как минимум, в часе езды, вселяло крупицу спокойствия. Я думала о том, что нужно было ударить еще раз. Еще и еще. Кажется, теперь не было никакой разницы. Но я струсила.

Я взглянула на паука — силуэт, подсвеченный серым. Я не видела его лица, не понимала, что оно выражает. Но это уже не имело никакого значения — я уже доверилась.

— Где мы?

Он протянул руку, предлагая быстрее выходить:

— На окраине, у Котлована. В трущобах.

Я инстинктивно кивнула, будто поняла это объяснение. На деле, все сказанное было лишь пустым звуком. Но я приняла его руку — показные демонстрации были теперь совсем ни к чему. Я вышла из корвета, и под ногами пугающе загудело железо.

Я огляделась. Никогда прежде не видела ничего подобного. Мы стояли на ржавой лестнице, похожей на исполинские строительные леса. Где-то на высоте. Паутина старого металла, который гудел от малейшего движения, угрожающе скрипел. Вокруг возвышались свечи серых высоток, которые на первый взгляд казались не жилыми. Мутное марево, будто где-то далеко внизу жгли костры. Лишь запах был не дымным — отвратительная химическая вонь. И какая-то ненормальная тишина. Не было привычных звуков. Птичьих криков, плеска воды в фонтанах, шелеста ветра в густой листве. Все казалось мертвым.

Я сделала пару шагов к перилам, хотела посмотреть вниз, но Огден удержал меня, дернув за платье.

— Не подходи.

— Почему? — я все же инстинктивно отступила.

— Опасно. Тут все давно пришло в негодность. Просто иди за мной, но на расстоянии. Я и без того тяжелый. Наступай туда, где уже прошел я. И все время держись за перила, — он махнул налево, — вот за эти, ближе к стене.

Я кивнула:

— Куда мы?

— Внутрь, в квартиру.

Я больше не задавала вопросов. Взялась за перила, как и велел паук, но тут же отдернула руку, вытерла о платье. На железе осел толстый слой влажной пыли. Она тут же налипла на ладони отвратительными хлопьями. Но… это всего лишь пыль. Я бросила взгляд на припаркованный корвет, который, казалось, каким-то чудом удерживался на парковочной площадке. Пилота не было. Значит, Огден пилотировал сам…

Железные мостки огибали дом. Я осторожно ступала, слушая ужасающий скрип железа. От наших шагов вся конструкция гулко вибрировала и покачивалась, и мне ежесекундно казалось, что железо прогнется, выкрошится, и я сорвусь с кошмарной высоты. Я так и не разглядела, что там внизу. Огден исчез из вида, скрывшись за углом, и я поспешила за ним — панически боялась оставаться здесь в одиночестве. Это место пугало.

Я обогнула угол и вышла на небольшую площадку, от которой к строению напротив вел узкий хлипкий мост на ржавых вантах. Огден уже ждал на другой стороне. Я глянула вниз, и присела, потому что вмиг закружилась голова. Лучше бы я не смотрела. Далеко-далеко внизу виднелась лишь серая муть и стена противоположного дома, тонущая в пугающей перспективе. Я сглатывала, старалась ровно дышать. Наконец, выпрямилась, вцепилась в перила и сделала шаг. Мост заходил под ногами, заскрипел. Я собрала волю в кулак и пошла дальше. Казалось, это бешеное трепыхание моего сердца качает железо. Предстояло пройти не больше трех метров, но и эти три метра нужно было преодолеть. Шаг за шагом.

Я жадно хваталась за перила, уже не обращая внимания на пыль и грязь. Полотно моста было настлано из решетчатых железных балок, между которых оставались зазоры. Я изо всех сил старалась не попасть в один из них ногой. Пару раз оступилась, когда железо особо громко скрипнуло. Так, что вынуждена была останавливаться и стоять, вцепившись в перила.

Наконец, я дошла. Остановилась, переводя дыхание, посмотрела на Огдена:

— Вы сами не боитесь сорваться?

Паук кивнул:

— Боюсь. Это была бы самая глупая смерть. Это место будто создано для того, чтобы гробить неудачников. Его так и называют — трущобы самоубийц.

Я промолчала. Зачем он это сказал? Если он все же намеревался столкнуть меня вниз, зачем было утруждаться и столько идти? Он ведь и сам рисковал с каждым шагом.

Мы поднялись по лестнице вдоль стены дома еще на один этаж и, наконец, вошли в длинный темный коридор, чувствуя под ногами прочную опору. По бокам виднелись черные ниши дверей. Огден прошел вглубь к одной из них, нажал на полочку ключа, едва различимую в пыли, и кивнул в проем:

— Входи.

Я больше не пыталась что-то анализировать. Просто шагнула. Огден включил свет, на потолке разгорелась мутная лампа в сплошь покрытом пылью колпаке. Маленькая квартира. Я в жизни не видела ничего подобного. Две крошечные комнаты, покосившаяся дверь вела в уборную. В глубокой нише виднелась крохотная кухня с закопченной горелкой.

Я нашарила взглядом табурет и опустилась без спроса. Посмотрела на паука:

— Зачем вы привезли меня сюда?

Уголки его губ скорбно дернулись:

— Было бы лучше, если бы ты осталась в доме?

Я покачала головой:

— Нет.

— Вот тебе и ответ.

— Что это за квартира?

— Моя.

Выглядело глупо: управляющий высокородного дома, пусть и бывший… Огден заметил мой недоуменный взгляд:

— Полита оболгала меня. Мне пришлось прятаться здесь. Господин не поверил, как мне сказали, но лишняя предосторожность никогда не помешает. В тюрьму просто войти — но слишком сложно выйти.

Я смотрела в рыхлое лицо паука, будто пыталась разглядеть ложь. Теперь это было бесполезно — если это какая-то ловушка, я пришла в нее собственными ногами. Но поверить в благие намерения Огдена было слишком трудно.

— Почему вы помогаете мне?

Он сцепил руки на груди, отвернулся:

— Не тебе, не обольщайся.

Вот это уже было похоже на правду. Я молчала, ожидая пояснений. Огден подошел к маленькому столику у окна, достал из шкафчика стеклянный бокал, обтер рукавом и плеснул воды. Выпил. Остатки слил в ладонь и зачем-то пригладил лысеющую макушку.

— Я виноват перед своим господином. Очень виноват. Он хотел, чтобы твой ребенок появился на свет. И… видимо, ты была дорога ему. Я должен это признать. Хотя бы сейчас.

Огден говорил в прошедшем времени, и это было невыносимо. Слова Невия казались фальшью, но сейчас с сожалениями паука будто подкрадывалась правда, которую я не хотела слышать. Я гнала ее, стараясь воздвигнуть невидимую стену, цепляться за другое. Он лжет. Или искренне ошибается.

Я покачала головой, сжала кулаки:

— Можете убеждать меня сколько угодно. Я не верю. Не знаю, что вы задумали, но все это ложь! Я не верю.

Губы Огдена залегли скорбной дугой:

— Как ты думаешь, если бы все это было ложью, господин позволил бы Невию прикоснуться к тебе?

Я молчала, до боли впиваясь ногтями в ладони. Лихорадочно искала возражения, но не находила. Этот довод нечем было парировать — он бил наверняка. Из глаз хлынули слезы. Сначала беззвучные, но через пару мгновений я уже согнулась пополам и сотрясалась от рыданий так, что кололо под ребрами.

Огден не трогал меня, будто понимал, что мне нужно выплеснуть свое горе, но потом я почувствовала на спине его ладонь:

— Ну, хватит, хватит. Слышишь? Себя не жалеешь — пожалей ребенка. Ну?

Он какое-то время похлопывал меня по спине, потом отошел, разжал мои руки, и я почувствовала на губах гладкое стекло:

— Выпей воды.

Стакан бился о зубы. Я кое-как удержала его, выпила целиком. Стало чуть-чуть легче, но теперь накрывало чувство абсолютной обреченности. Я пропала. И мой бедный ребенок — тоже.

Огден забрал бокал, одобрительно кивнул:

— Так лучше. Все, хватит. Благодари господина Вария, что ты сейчас здесь, а не там.

Я подняла голову:

— Господина Вария?

Огден кивнул:

— Он не успел. Странно думать, что господин Варий что-то не предугадал, но… Он тут же поехал в дом господина, чтобы забрать тебя, но Невий не принял его. Выставил. И тогда он обратился ко мне. Как видишь, я успел…

Я верила старому Варию, но… он не имел на меня никаких прав. Я была собственностью Квинта Мателлина. И, если все самое страшное окажется правдой… становилась собственностью его сына вместе со всем тотусом. Это закон. Но то, что я сегодня совершила, подписывало мне смертный приговор. Это непрощаемо. Я посмотрела на Огдена:

— Меня казнят, если найдут? Я ударила высокородного.

Огден пожевал губу:

— Официально господин Невий никогда не признает, что его ударила рабыня — дело никогда не дойдет до имперского суда. Я знаю его достаточно, чтобы это утверждать. Это слишком унизительно.

Я заглянула в крапчатые глаза, но все еще слепла от слез:

— Но разве это что-то меняет? Теперь я беглая. Он вправе подать в розыск, а когда найдет — может поступать так, как сочтет нужным. И для меня ничего не изменится.

Огден расстегнул жилет, порылся во внутреннем кармане. Вытащил серый конверт формуляра и положил мне на колени:

— Кажется, ты умеешь читать.

Я крутила конверт в пальцах, не решаясь открыть. Сиюминутно вбила себе в голову, что там какой-то документ, подтверждающий смерть Квинта.

Я посмотрела на Огдена:

— Что там?

Ему совсем не хотелось со мной возиться — я отчетливо понимала это. Он исполнял обязанности, которые сам же на себя возложил из чувства вины. Если, конечно, не было иных причин. Он выхватил конверт из моих пальцев, активировал формуляр и положил мне на колени:

— Читай. Это копия — оригинал у господина Вария. — Он скривился: — Ты же не поверишь мне просто так, на словах…

Я сглотнула, опустила воспаленные глаза. Подсвеченные буквы расплывались. Я глубоко вздохнула, сосредоточилась, но тут же вновь посмотрела на паука. В груди все замерло.

— Вольная? Мне?

Нет, я не верила. Вольная… все рабы о ней мечтали, но на деле видели лишь единицы счастливчиков. Даже мы с мамой ее не дождались. Вечные сказки всех в мире тотусов… Рядом с Огденом это походило на безжалостную шутку. Но я бы поверила без колебаний, если бы формуляр отдал мне высокородный Варий.

Казалось, мое недоверие вызывало у паука брезгливость:

— Так ты не довольна?

Я снова посмотрела в формуляр, снова на Огдена:

— Это значит, что я свободна?

Он шумно вздохнул:

— Не совсем. Все составлено и подписано господином Квинтом, но документ нужно зарегистрировать в Товарной палате. Я не знаю, почему он не сделал это сразу, почему оставил господину Варию. Не спрашивай. Как только завершится регистрация, ты станешь свободной. Со дня подписания, а не со дня регистрации. Теоретически ты уже свободна.

Я снова пробежала глазами по формуляру. Пункты, пункты, пункты. Меня описывали, как предмет. Рост, вес, возраст и прочее… Меня будто выпотрошили на этом казенном бланке и собрали обратно. Но один из пунктов был не заполнен.

Я посмотрела на Огдена:

— Кажется, здесь не все… Не вписано происхождение.

Паук лишь пожал плечами:

— Я тебе не отвечу, потому что понятия не имею. Полагаю, господин Варий добавит то, что сочтет нужным. Теперь ведь это не имеет особого значения.

Я кивнула, снова посмотрела на документ. Просто формуляр. Я была растеряна. Чувствовала себя так, будто меня выкинули в открытый космос, и я болталась в пустоте. И не за что было ухватиться. Конечно, я ничего не осознавала. Я всю свою жизнь была рабыней. Пусть даже в доме Ника Сверта это было формально, но была. Я никогда не думала о себе, как о свободном человеке. Ведь я даже не знала, как это — полностью распоряжаться собой. У меня не было ни дома, ни денег… Меня никто нигде не ждал.

Я подняла голову:

— Куда я теперь?

— Господин Варий распорядился, чтобы я отвез тебя в порт и посадил на корабль до Форсы, когда все будет готово. Тебе откроют счет в Имперском банке. Ты сможешь купить дом, и ни в чем не будешь нуждаться. Ни ты, ни ребенок.

С каждым словом вместо радости я ощущала тяжесть на плечах. Кирпич за кирпичом. Понимая, что тогда все будет кончено. Бесповоротно, наверняка. Но если человека, ради которого я была бы готова остаться здесь, не раздумывая, больше никогда не будет рядом — то и мне здесь нечего было делать. Без него эта планета — чужая. Наш ребенок вырастет вдали от Сердца Империи, не подозревая о своем происхождении, не зная отца, но у него будет самая любящая мать. И он будет свободным.

Свободным.

Он будет другим человеком, совсем не таким, как его проклятый брат. Я не позволю.

Я утерла вновь проступившие слезы. Теперь спокойные, горькие. Окинула взглядом убогую комнату. Такого мертвого запустения я не видела даже на базах работорговцев. Но, если все так, как утверждал паук… Я посмотрела на Огдена:

— Тогда почему сейчас вы привезли меня сюда, а не к господину Варию? Зачем сюда?

Тот лишь кивал:

— Потому что Невий первым делом отправится прямиком туда. И неизвестно, чем это обернется. Лучше держаться подальше. Господину Варию надо скорее устроить это дело, а не плясать вокруг мальчишки. Надеюсь, завтра к вечеру все будет улажено. Переночуешь здесь, так надежнее.

Я больше не возражала. Прикрыла живот ладонями, поглаживая. Теперь я ощущала под пальцами едва-едва наметившуюся окружность, и внутри разливалось теплое счастье. Сейчас я изо всех сил цеплялась за него. Мы потерпим. Мы будем сильными.

За грязным окном уже чернела ночь. Огден опустил жалюзи, завел меня в смежную комнату. Показал продавленную кровать, неожиданно протянул запечатанную в пластик упаковку постельного белья. Оно пахло новой тканью, чистотой, свежестью. Только теперь я заметила, что уже совершенно не замечала зловония этого места. Ощущала лишь запах ткани.

Огден встал в дверном проеме:

— Я уйду рано. Если проснешься — меня уже не будет — оставайся здесь. Не выходи за дверь. Поняла?

Я кивнула:

— А здесь есть кто-то еще?

— Есть, на нижних этажах. Верхние давно опустели, поэтому… мы наверху. На весь этаж только в этой квартире уцелела проводка. — Он выхватил из моих рук белье, отшвырнул на кровать: — Оставь пока. Покажу рефрижератор.

Огден провел меня в крошечную кухню, черную от копоти и грязи, выдвинул холодильный ящик:

— Здесь — чистая вода в баллонах. В контейнерах — готовая еда. Печь работает через раз, но разогреть — хватит. Краны лучше не открывать — вода не пригодна.

— И внизу живут без воды? — сама не знаю, зачем спросила.

— На улице есть колонки. А сюда, попробуй, натаскай.

Я кивнула:

— Когда вы вернетесь?

— К вечеру. Может, раньше. Зависит от того как будут обстоять дела. Если очень повезет — в ночь улетишь. Просто сиди и жди.

Я снова кивнула и поспешила уйти.

Я была благодарна собственной усталости — в эту ночь она избавила меня от снов, от мыслей. От всего избавила. Я уснула мгновенно, едва голова коснулась свернутого валиком покрывала. Провалилась в черноту, будто умерла вместе с Квинтом.

А утром Огдена уже не было.

Говорят, самое мучительное на свете — это ждать. Час за часом, минута за минутой. Я бесконечно слонялась по этой ужасной квартире, чтобы хоть чем-то занять себя. Даже попыталась навести хоть какой-то порядок, разложить вещи. Здесь не было часов. Я могла лишь смотреть в грязное окно и наблюдать, как серое утро сменяется серым днем. Лишь далеко-далеко между высотками удавалось иногда разглядеть клочок голубого неба.

Здесь было душно, будто не хватало воздуха. Я достала баллон с водой и постоянно пила — так становилось немного легче. Есть не хотелось. Так было всегда: малейшее волнение — и я начисто лишалась аппетита. Но сейчас я была не одна, и я должна была есть. Я разогрела один из контейнеров с куском толстого мясного пирога. Это оказалось даже вкусно.

За окном стало темнеть, и тревожность, которую я изо всех сил старалась задавить днем, стала бесконтрольной. Я металась от двери к окну, прислушивалась, стараясь различить шаги или рев старого корвета, но слышала лишь глухую тишину. Совсем стемнело. Я опустила жалюзи, как вчера это делал Огден. Но снова и снова заглядывала в окно, надеясь различить свет его фонаря.

Я бесконечно уговаривала себя, что паук вот-вот вернется с хорошими вестями, и уже сейчас я смогу выйти отсюда. Но он не возвращался. Внутри начало скрести отвратительное предчувствие, что он попросту меня бросил. Я гнала эту мысль, как могла, старалась искать зацепки, оправдания, но с каждой минутой они были все ничтожнее.

Я поставила табурет перед дверью и ждала. Должно быть, в эти мгновения я воплощала собой ожидание. Вставала, подходила к окну и снова возвращалась на табурет. Я уже ни о чем не думала. Беспокойство сменилось оцепенением. Я пыталась оправдать его темнотой, что Огден сидит в корвете где-то рядом и просто ждет дня, не решаясь пробираться железной паутиной в темноте.

Ночь сменилась серым утром. Огден не вернулся.