Проданная

Глава 17

Казалось, мое сердце билось громче моих шагов. Я торопливо шла за Сильвией, но чувствовала себя будто в горячке. Мысли путались, пульс выбивал беспощадную дробь. Пальцы заледенели, ладони стали неприятно-влажными. Мне все время казалось, что кожа от волнения пошла красными пятнами, и я стала похожа на верийку. Стала уродливой.

Слова Гаар не выходили из головы. «От господина может защитить только господин». Мне казалось, она сама не понимала, насколько была права. Но захочет ли Квинт Мателлин защитить меня? Меня, рабыню, которую он видел лишь несколько раз. Наверняка управляющий был тем человеком, кому он доверял много лет. А Невий… ублюдок — его сын, наследник. И, что бы не происходило, кровь оставалась кровью.

Я казалась себе крошечной пылинкой. Молекулой. Атомом. Частицей. Гаар была права. Тысячу раз права. Нужно делать то, что велит управляющий. Не пытаться обмануть вселенную, потому что вселенная непременно ответит. И будет только хуже. Чтобы господин захотел защитить меня — нужно стать для него чем-то значимым. Но разве это возможно? Смириться. Отдаться на милость управляющего.

На несколько мгновений от этого решения стало легче. Я будто действительно потеряла в весе. Словно парила над полированным мрамором, стараясь ни о чем не думать. Так всегда «паришь», когда слепо доверяешься судьбе. Хорошо, спокойно. Гулко. Будто внутри пустота и гуляет ветер. Но в следующий миг я молниеносно «падала», разбиваясь о камень. Пыталась ухватиться за надежду, ее призрачный хвост, так похожий на хвост пролетающей кометы.

Когда я заметила у гербовых дверей управляющего — почернело в глазах. Думала, вот-вот упаду в обморок. Теперь я не могла смотреть на него. Даже само его присутствие ощущалось неподъемной тяжестью на плечах. Он будто читал мои мысли, знал о моих сомнениях. Будто опутывал своей проклятой паутиной весь этот дворец, каждый его уголок, каждое живое существо. И меня. Вязал прочной нитью по рукам и ногам, заматывал в кокон. И все вязли, обреченно липли. Как обманчиво первое впечатление… Тогда, на Саклине, он представился мне жалким подпевалой. Ничтожным, дрожащим перед своим высокородным господином.

Паук возник, как напоминание. Предостережение. Казалось, невыразительные крапчатые глаза с десятками крошечных «зрачков», видят меня насквозь. Я остановилась, понимая, что меня бьет мелкая дрожь. Сильвия почтительно склонила стриженную голову. Я инстинктивно сделала то же самое, но тут же почувствовала пальцы под подбородком.

Все они делают так. Все, кто выше. Кто над нами. Это жест хозяина, жест превосходства. Квинт Мателлин, Невий, управляющий, Сальмар Дикан, Вади Таар, оценщики, перекупщики, охранники. Разные люди с одинаковым жестом рабовладельца.

Огден пристально смотрел мне в лицо, сосредоточенно сощурившись. Повертел мою голову, отстранился, по-хозяйски коснулся волос, поправил прядь. Кивнул Сильвии:

— Прекрасно. Но следи за ней — она не обучена, ты помнишь. Любая оплошность — и я спрошу с тебя. И наказана будешь ты.

Сильвия вновь почтительно склонилась, давая понять, что вняла каждому слову:

— Будьте спокойны, господин управляющий. Она будет стоять с хлебной тарелкой, как вы и приказали.

Паук посмотрел на меня:

— Надеюсь, ты все помнишь?

Я сцепила зубы, опустила голову, лишь бы не видеть его:

— Да, господин управляющий.

Он кивнул, прикрывая глаза:

— Хорошо, Лелия. Я очень рассчитываю на тебя.

Он вновь кивнул Сильвии, давая понять, что закончил со мной и позволяет нам войти в покои господина.

Квинта Мателлина еще не было в столовой, но стол уже был сервирован. Странное зрелище… Стол, длинный, как стартовая полоса, накрытый белой хрустящей скатертью. Пустой и нетронутый, как снежная равнина. И лишь с одного из торцов стоял серебряный прибор на персональной салфетке. Рядом — ваза с цветами. Я никогда не видела таких. Нежные, будто полупрозрачные, с изогнутыми длинными лепестками. Кажется, это они так дивно пахли. Запах будто звенел. Хотелось вдыхать и вдыхать.

Рабыни уже закончили приготовления и выстроились шеренгой у стены. Каждая держала в руках то, что полагалось. Салфетки, поднос со специями, блюдо с нарезанным хлебом под крышкой из жидкого стекла, блюдо с жареными капангами. В каждый розовый плод была воткнула крошечная серебряная вилочка. Я подняла глаза: хлеб держала Вана. Заметив меня, она неестественно выпрямилась, поджала губы. Ее взгляды были ножами. Гаар сказала, что она ненавидит меня… это было понятно и без Гаар. Трудно ошибиться.

Сильвия пошла прямиком к верийке, я последовала за ней. По мере того, как мы приближались, лицо Ваны мрачнело. Сильвия кивнула на меня:

— Вана, отдай хлеб Лелии.

Та только попятилась, вцепилась в поднос, покачала головой:

— Но, это моя обязанность. Я всегда подаю моему господину хлеб.

Вальдорка лишь поджала короткие губы:

— Ты споришь? Отдай хлеб. Сегодня ты подашь вторую салфетку.

Сильвия решительно выдернула поднос из рук Ваны и передала мне. Тем же жестом выхватила длинную салфетку из пальцев другой рабыни, стоящей рядом, и всучила обескураженной верийке.

Вана скривилась, едва не плача:

— Это я… я всегда подаю хлеб моему господину.

Сильвия лишь шикнула:

— Замолчи, чтобы я тебя не слышала. — Она повернулась ко мне: — Будешь внимательно смотреть на меня. Как только я кивну, ты подойдешь к господину справа и с поклоном протянешь поднос. Как только господин возьмет хлеб, ты отойдешь на свое место и снова будешь ждать сигнала. Но запомни: у стола никому не позволено поворачиваться к господину спиной. Ты поняла меня? — Она вытянула руки, будто держала поднос. Поклонилась пустому месту и попятилась на несколько шагов: — Вот так. Поняла?

Я кивнула:

— Я все поняла.

Сильвия встрепенулась, вероятно, услышав знакомые шаги, и поспешила к столу.

Поднос ходил ходуном в моих руках. Вана стояла совсем рядом и многозначительно сопела. Я будто кожей чувствовала, как она меня ненавидела.

Когда вошел Квинт Мателлин, все замерли. Мое сердце пропустило удар и будто ухнуло вниз с огромной высоты. Я не чувствовала рук и ежесекундно боялась уронить поднос. Весь в черном, будто в трауре. Длинные гладкие волосы сливались с черным глянцем мантии. Он занял место за столом, бегло окинул взглядом столовую. Мне показалось, что его глаза на миг задержались на мне, и я лишь сильнее вцепилась в узорные ручки подноса. Я ничего не видела — лишь размазанные пятна. Ничего не слышала — лишь безумное биение собственного сердца. Я изо всех сил вцепилась взглядом в Сильвию, стоявшую немного в отдалении от господина, чтобы не пропустить ее знак. Сейчас не было ничего важнее. Наконец, спустя время, она пристально посмотрела на меня и кивнула.

Будто в бреду, я сделала шаг, неожиданно дернулась от толчка, вздрогнула… и с ужасом поняла, что падаю. Я просто рухнула на колени. Тело прошило отголоском жесткого удара. Хлеб вылетел из-под колпака и рассыпался по узорному мрамору под грохот серебряного подноса.

Я отчаянно надеялась, что все это привиделось. Что распаленное воображение рисовало самые страшные, недопустимые вероятности, оживляло страхи. Но я все еще стояла на коленях, с ужасом глядя на рассыпанный хлеб. Не в силах двинуться.

Повисла удушающая тишина. Казалось, все единым разом замерли, перестали дышать. И все смотрели на меня. Это верийка. Проклятая Вана. Она толкнула меня в спину. Я почувствовала это. Это должны были увидеть. Все, кто стоял рядом!

Сильвия приближалась ко мне. Каждый ее шаг отзывался в голове раскатом грома. Она молча ухватила меня за волосы, вынуждая подняться, и потащила к дверям, как куклу. Я не сопротивлялась, молчала, лишь хваталась за ее пальцы, инстинктивно пытаясь ослабить поистине мужскую хватку. Краем глаза я видела черную фигуру за белым столом. Черное и белое. Здесь не бывает полутонов. Сейчас, в этот самый миг, я погружалась в самую черную бездну, которая лишала надежды.

Сильвия выволокла меня за дверь, бросила охране что-то короткое. Те поняли без уточнений. И вот я уже шла по галерее, с трудом успевая за широкими шагами имперцев-вольнонаемников, которые вели меня под локти. Я не успела ничего сказать. Я должна была сказать Сильвии, что это Вана. Я должна была оправдаться, защититься. Я не сделала ничего. Растерялась, не успела.

Мы спускались все ниже и ниже. Миновали технический этаж, но снова спускались. Может, мне просто тихо свернут шею и вышвырнут в дворцовую канализацию? Мысль была совершенно безумной, но я не исключала даже самые ужасные варианты. Наконец, меня втолкнули в проем, который тут же закрылся световой решеткой.

Дворцовая тюрьма.

В доме Ника Сверта тоже была тюрьма для рабов. Но ни разу за все проведенные на Белом Ациане годы я не спускалась туда. Когда-то в детстве мне просто запретили ходить в эту часть дома… Я была послушным ребенком. Я никогда не видела этой изнанки.

Голые каменные стены. Серые, холодные, шершавые. Я будто сливалась с ними своим серым рабским платьем. Исчезала, перерезанная пополам зеленым поясом. Ни окон, ни лампочки. Освещение давала лишь световая решетка, отбрасывая ядовито-желтое размазанное пятно. Этот свет резал глаза.

Я села на корточки у стены и терла ушибленные колени. Кажется, это все… Квинт Мателлин больше не посмотрит на меня. Что сделает управляющий? Что делают в этом доме с провинившимися рабами? А может… Догадка пришла сама собой. Может, Ване велели это сделать? Теперь я провинилась перед господином, у всех на глазах. Паук мечтает избавиться от меня — это очевидно. И он получил неоспоримый повод. Но, что значит «избавиться»? Осуществить все то, чем грозил, или просто продать на Саклине другому хозяину? Я девственница, я все еще не потеряла в цене.

Не знаю, сколько времени я просидела вот так. Времени здесь будто не существовало. Лишь страх и холод. Как тогда, под потолком. От раздумий отвлекли гулкие шаги, послышавшиеся в коридоре. Я поднялась рывком, с судорожным вздохом. Управляющий и Сильвия. Решетка исчезла. Пульсируя, разгорелась длинная трубка белой лампы. Сильвия встала у дверного проема, опустила голову. Я не поняла, что она сжимала в своих широких мужских ладонях.

Паук привычным жестом вцепился в мой подбородок, вынуждая поднять голову:

— Как так, Лелия? — в голосе сквозило сожаление. В сочетании с притворной мягкостью это казалось невыносимым. — Как так получилось?

Кажется, мне уже нечего было терять:

— Это Вана, господин управляющий. Та верийка, которая стояла рядом. Она толкнула меня в спину. Специально. Чтобы я упала. Сильвия забрала ее поднос и…

Огден зашипел, не давая договорить. Лишь плотнее и плотнее сжимал губы:

— Ведь ты лжешь, чтобы оправдаться.

Я отчаянно качала головой:

— Нет, господин управляющий! Клянусь! Она толкнула. Специально. Наверняка девушки, которые стояли рядом, все видели.

Паук прищелкнул языком, лицо сделалось скорбным, будто он только что похоронил кого-то близкого:

— Девушек опросили, Лелия… Все до единой утверждают, что ничего подобного не было. Вана стояла с салфеткой, как и подобает. Ты просто упала. Опозорила перед господином Сильвию. Опозорила меня.

Это было невыносимо. Я знала правду. Я озвучивала ее. Но правда никого не интересовала. Он хотел только свою правду. Правду, которая выгодна ему.

Огден перевел взгляд на Сильвию, стоящую с виновато опущенной головой, вновь посмотрел на меня:

— Сильвия — старшая комнатная рабыня. За промахи своих подчиненных она отвечает лично передо мной. За каждый промах, Лелия. За каждого раба. За каждый проступок.

Он подошел к вальдорке. Та подняла стриженую голову, но глаз не поднимала. Ее грубое лицо выражало решимость и одновременно тупую обреченность. Она раскрыла широкие ладони, и я увидела черный хлыст — упругую тонкую палку с полированной рукоятью. Я видела такие. Я знала, какие болезненные удары они причиняют. Эти хлысты — любимое оружие работорговцев. Бьют с невероятный силой, оставляя после себя тонкую вздутую полосу. Бывало, с лопнувшей кожей.

Я вся сжалась, покрылась мурашками. По какому месту он ударит? Болезненнее всего приходилось по икрам — я знала это по себе. И, говорят, по ладоням и внутренней стороне предплечий. Но, как же это было несправедливо. Здесь должна стоять эта пятнистая верийка, не я! Не я!

Огден взял хлыст, махнул несколько раз, с омерзительным свистом разрезая воздух:

— Я своих слов на ветер не бросаю. Запомни, Лелия.

Я напряглась всем телом и даже закрыла глаза, ожидая боли, но услышала лишь звонкий хлесткий звук. Удара не последовало.

Отвратительный звук снова и снова резал воздух, разливался звонким шлепком, но я не чувствовала ударов. Я с опаской открыла глаза и увидела вытянутые руки Сильвии. Она держала их широкими ладонями вверх, а управляющий, раз за разом, опускал хлыст поперек ее предплечий.

Я содрогалась от каждого удара. Видела, как с каждым свистящим звуком Сильвия сильнее и сильнее жмурилась — вся ее эмоция. Она молчала. Ни вскриков, ни стонов. Не отдергивала руки. Лишь время от времени сжимала кулаки, но, видимо, опомнившись, вновь раскрывала ладони, чтобы хлыст мог обрушиться на них. Ее бледная кожа стала полосатой. В тонких багровеющих рубцах. Кожа вальдорцев едва ли отличалась от моей, несмотря на их внушительное сложение. Такая же тонкая и нежная.

Я не могла отвести взгляд. Содрогалась при каждом ударе, при каждом хлестком звуке, но смотрела и смотрела. Не моргая. Невыносимо терпеть наказание. Но смотреть на то, как на твоих глазах наказывают невиновного — еще невыносимее. Сильвия ни в чем не была виновата. Должно быть, теперь она возненавидела меня… Я бы на ее месте, точно, возненавидела. Если я останусь в этом доме, не знаю, как стану смотреть ей в глаза.

Если останусь…

Наконец, управляющий закончил. Я смотрела во все глаза, но ничего не видела. Будто передо мной было мутное стекло. Очнулась лишь тогда, когда поняла, что стало тихо. Сильвия так и стояла с вытянутыми руками. Огден положил хлыст поперек ее ладоней, будто издеваясь, и посмотрел на меня:

— По твоей вине, Лелия.

Я не сдержалась:

— Тогда почему вы не сделали это со мной?

О… это было глупо. Я отчетливо понимала, но гадость внутри, которая называется совестью, просто не позволяла молчать. О том, что совесть — недостаток, я узнала только в трюмах работорговцев. Мама учила меня другому. Но мама и не думала, что у меня будет такая жизнь.

Кажется, паук удивился. Нахмурился, пристально вгляделся в мое лицо:

— Вот как?

Я молчала.

— Тоже хочешь?

Я не верила, что говорю это:

— Это будет справедливо. Это я уронила хлеб.

Мне показалось, он улыбнулся. Или это была желчная гримаса недоумения. Управляющий смотрел на меня, как на сумасшедшую:

— Ты в своем уме?

Не знаю, что происходило со мной. Внутри клокотала какая-то безумная жажда геройства. Так хотелось быть лучше паука. Чище. Честнее. Честнее их всех. Я понимала, что совершаю невероятную глупость, противоречащую инстинкту самосохранения, но ничего не могла с собой сделать. Мне очень хотелось, чтобы Сильвия увидела, что я не прикрываюсь ею. В этот миг не было ничего важнее для меня.

Огден взял хлыст. Я смотрела на этот упругий черный прут и нервно сглатывала вязкую слюну. Но я оказалась в такой экзальтации, что была готовой к боли. Я будто хотела ее. Как вызов всему на свете.

Я вытянула руки. Точно так же, как Сильвия. Ладонями вверх, подставляя под удары нежную кожу предплечий, запястья с проступающими голубыми венами. Только сейчас я почему-то обратила внимания, какие тонкие и хрупкие у меня руки. Синеватые в холодных отсветах резкого белого света. Они казались невероятно слабыми, если не сказать немощными. Похожими на руки Гаар.

Огден приблизился. Несколько раз разрезал хлыстом воздух, прислушиваясь к резкому высокому свисту.

Я закрыла глаза. Мысленно проклинала себя за это, но не смогу смотреть, как удары отпечатываются на коже. Мне казалось, что паук улыбался, увидев это малодушие. Пусть. Мои руки все еще протянуты. И я стану терпеть до последнего.

Клянусь.

Ушей вновь коснулся свист. Близко. Прямо передо мной. Я напряглась, мечтая превратиться в бесчувственный камень. Снова свист. Еще и еще. Удара все не было. Управляющий попросту издевался, наблюдая, как с каждым звуком я сжимаюсь и вздрагиваю в ожидании удара.

— Я разрешаю тебе признать, что ты погорячилась.

Я с недоумением открыла глаза, несколько мгновений смотрела в лицо паука, замерев, наконец, покачала головой.

Огден повел блеклыми бровями, занес руку, и самые кончики пальцев обожгло, будто я коснулась кипящей кастрюли. Я сжала зубы, готовясь к новым ударам, но управляющий лишь презрительно скривился, вернул хлыст в руки Сильвии и решительно пошел к выходу, ничего больше не сказав. Вальдорка молча и послушно последовала за ним.

Дверной проем вновь затянулся желтой решеткой, и я снова осталась одна. Внутри скребло отвратительное чувство, которое я не смогла бы описать словами. Будто Огден посмеялся надо мной. Растоптал благородный порыв, жертвенность. Единственное, чем я могла распоряжаться.

Увы, не могла.

Даже этой малостью.

— Получила по рукам, криворукая?

Полита стояла у самой решетки, подбоченясь. Желтые блики превращались на ее темной коже в грязно-зеленые. Судя по всему, она пряталась где-то неподалеку и слышала, что здесь происходило. Должно быть, она очень радовалась.

Я не ответила. Стояла у стены и делала вид, будто лигурки здесь попросту нет. Но та не отставала. Приблизилась к решетке, хотела взяться за световые прутья, но отдернула руку, будто вовремя опомнилась. Она скорчила скорбную гримасу:

— Наверное, попрощаюсь с тобой сейчас. А то, вдруг, когда тебя будут уводить, я буду со своим господином. И не увижу. Будет, все же, жаль, если не увижу.

Я снова промолчала. Очень хотелось спросить, знает ли она что-то? Но я сдержалась — не доставлю ей такого удовольствия. В конце концов, соврать ей ничего не стоило.

— Огден уже составил на тебя опись — я сама видела. Там написано, что ты лгунья, неумеха и растяпа…

Она врала — это было очевидно… на счет растяпы и прочего. Но, управляющий, конечно же, мог составить на меня опись. Может, потому и не бил, что не хотел испортить товарный вид? Внутри похолодело. Я могу попасть к такому, как Невий — и шанса на спасение уже не будет. Второй раз так не повезет, если, конечно, все это можно было назвать везением… К старому жирному ублюдку. Даже к принцу Эквину… Когда я вспомнила отвратительные руки — меня передернуло. Я мечтала лишь об одних руках…

Вдруг Полита вздрогнула всем телом и тут же почтительно склонилась, пятясь от двери. В этом доме таких поклонов могли удостоиться лишь трое: управляющий, Невий, Квинт Мателлин.