Проданная

Глава 7

Я сидела на своей кровати в тотусе и расчесывала волосы выданной Огденом щеткой.

Сегодня я почти не спала. Ворочалась в поту на узкой кровати, слушала звуки чужого дома, голоса незнакомых людей. Снова и снова прокручивала в голове вчерашний день, переживая свой позор.

— У тебя красивые волосы.

Я вздрогнула, подняла голову. Сиурка, та самая, которую я видела в покоях Квинта Мателлина.

Я выдавила улыбку:

— Спасибо.

— Можно… потрогать?

Я пожала плечами, удивившись просьбе:

— Трогай, если хочешь.

Она протянула тонкую, будто светящуюся руку с длинными пальцами. Они казались неестественными. Слишком узкими, слишком длинными, с овальными пластинами полупрозрачных ногтей. Эти руки завораживали. Пряди струились между пальцев, казались ожившими.

Сиурка открыто улыбнулась, обнажая ряд мелких ровных зубов, почему-то придающих ей сходство с ящерицей:

— Так мягко, — она вновь и вновь перебирала пальцами, а на лице отражался восторг. — Прежде я видела такие волосы только у господ.

Я кивнула:

— Как видишь, я не госпожа. Совсем не госпожа.

Сиурка, наконец, убрала руку:

— Меня зовут Гаар. Я здесь полгода.

Я подняла голову:

— Меня зовут Лелия, и я здесь один день.

Мы обе рассмеялись. Думаю, сами не знали почему. От повисшего в воздухе напряжения.

Гаар без спроса уселась рядом:

— Если тебя это хоть немного утешит — я не смеялась тогда.

Я отвернулась:

— Ты не обязана это говорить.

Гаар покачала головой. В огромных влажных глазах, похожих на маленькие галактики, плясали блики ламп:

— Я просто слишком хорошо слышала, что говорили другие. Они завидуют твоей красоте. Белой коже, волосам. Особенно Полита.

— Кто такая Полита?

— Наложница господина. Лигурка с крашеными волосами.

Я кивнула — я хорошо запомнила ее.

Гаар брезгливо сморщилась:

— Видела бы ты ее лицо, когда она узнала, что ты пойдешь в покои. Как же ее перекосило!

— Она сказала мне, что даже не стоит спрашивать мое имя, раз меня привел молодой господин.

— О, да… — Гаар повела тонкими, едва заметными бровями и вздохнула. — Тебе очень повезло, что ты осталась в этом тотусе, а не на другой половине.

Я не разделяла ее энтузиазма:

— Чем же здесь лучше?

Сиурка придвинулась ближе:

— Наложницы у молодого господина не задерживаются. Даже самые любимые.

— Не думаю, что избавиться от его внимания — самая плохая участь.

— Ну-ну… — Гаар вытянула полные губы. — Не суди о том, о чем не знаешь. После праздников молодого господина многие непригодны даже к продаже. А если пожалует принц Эквин… В такие моменты я очень радуюсь, что такими, как я, редко интересуются, как женщинами.

Я отбросила в сторону расческу:

— Да что там происходит? На этих праздниках?

Я выкрикнула так громко, что немногие женщины, оставшиеся в тотусе, посмотрели на меня. Вчера градус накаляла эта желчная Полита. Сегодня — еще одна. А если ее подослали нарочно? Чтобы уверить меня в том, что попасть в покои Квинта Мателлина — несказанное счастье?

Гаар решительно поднялась:

— Пойдем в сад. Там меньше ушей.

Я пожала плечами и поднялась следом:

— Разве, можно?

— Господин еще не вернулся. Ненадолго — можно. А если спросят, скажешь, что я показывала тебе бондисаны. Это важно.

Я не стала спорить. Я никогда не видела бондисаны собственными глазами, они растут только в Сердце Империи. Но читала о них. Даже одна тычинка, брошенная в бокал, сделает из напитка смертельный яд. Но он не действует на высокородных. Поэтому бондисаны здесь повсюду. Как символ превосходства одних над другими.

Мы вышли на улицу через неприметную боковую дверь. Кожу ласкали солнечные лучи, воздух был сладким от запаха цветов.

Гаар махнула тонкой рукой вправо, указывая на фигурно выстриженные кусты:

— Дальше нам нельзя — там начинается господская часть.

Я кивнула. И вместо того, чтобы осматривать сад, уставилась на ее безволосый череп. Белые точки исходили на солнце молочным сиянием, образовывая причудливую корону. Я не сдержалась:

— А это правда? — я указала жестом на голову. — Что ты как-то по-особенному слышишь?

Она улыбнулась:

— Правда. Я слышу многое, чего не слышишь ты. Например, биение твоего сердца. Или как воздух попадает в твою гортань и спускается ниже, распределяясь в легких.

— И так со всеми?

Она снова улыбнулась:

— Мы умеем отсекать ненужные шумы. Иначе можно просто сойти с ума. Но, если ты мне вдруг захочешь что-то сказать так, чтобы никто не слышал — достаточно едва слышно прошептать. И я пойму.

Я отвернулась и с детским азартом прошептала так, что не слышала сама:

— А не врешь?

Она рассмеялась и потянула меня за руку:

— Не вру.

Мы спустились в сад, пошли по узкой дорожке, засыпанной мерцающим розовым кварцем. Здесь все было слишком. Я никогда не видела такой исполинской растительности. Бондисаны простирали свои кроны так высоко, что приходилось сильно задирать голову, чтобы увидеть вершины. Гаар нагнулась, подобрала с дорожки опавший пурпурный цветок и протянула мне:

— Вот он, бондисан.

Я инстинктивно поднесла к носу, втягивая приторный запах. Это им благоухал воздух. Темно-красный венчик, под ним рифленая юбочка, скрывающая толстые желтые тычинки.

Гаар вытянула тонкий палец, казавшийся на солнце стеклянным, указала на тычинки:

— Если это попадет в твой бокал…

Я кивнула:

— …да, я знаю. Так что там с праздниками молодого господина?

Она вздохнула, поджала губы. Пару мгновений прислушивалась, видимо, пытаясь различить ненужные уши.

— Ничего там хорошего. Собираются друзья молодого господина и…

— Лелия!

Я вздрогнула. Сильвия спускалась со ступеней и грузно вышагивала по дорожке, кристаллы шуршали под ее ногами:

— Лелия, где тебя носит? Немедленно за мной. Сегодня ты идешь в купальню.

Я торопливо кивнула и засеменила за вальдоркой.

В купальню господина можно было войти только с чистым телом. Меня отправили в душ и приставили девочку-норбоннку, которая должна была помогать. Она мазала меня какими-то составами, терла жесткой щеткой до тех пор, пока кожа не начала скрипеть. Я тщательно вымыла волосы и переключила кабину в режим автоматической сушки.

Мне выдали чистую одежду и крошечный флакон с духами, которыми надлежало благоухать. Тяжелый сладкий запах, который расходился неожиданно приятным свежим шлейфом. Я тщательно расчесала волосы и стояла у кровати, когда увидела управляющего. Он расплылся в улыбке, подошел нарочито мягко, придирчиво оглядел меня:

— Прекрасно. Почти безупречно.

Мне стало не по себе.

— Надеюсь, ты понимаешь, какая честь тебе оказана?

Я опустила голову:

— Вы обещали, господин управляющий, что я буду комнатной рабыней.

Он кивнул, прикрывая блеклые глаза:

— Так и есть. Омовение господина — обязанность комнатной рабыни. Он сам выбирает тех, кого хочет допустить к собственному телу. И он выбрал тебя. И я, чтобы ты знала, не давал тебе никаких обещаний.

Мне нечего было возразить.

Он вновь осмотрел меня, поправил локон:

— Видишь, как хорошо, что мы не поторопились с волосами.

Я не разделяла его энтузиазма. Комнатных рабынь так не трогают. Все подводилось лишь к одному. И все считали это великой милостью.

Мне дали провожатую. Все ту же девочку, которая помогала мыться. Миру. Самостоятельно я бы никогда не нашла дорогу из тотуса в нужные покои. Этот дом — как огромный лабиринт. Я глубоко вздохнула перед гербовыми дверями и вошла. Сильвия ждала меня, замахала руками, торопливо провожая к бару. Придирчиво оглядела, как управляющий, тоже поправила прядь волос и, наконец, отошла.

Когда все замерли и склонились, я сделала то же самое. Все повторялось. Все так же рабыни выстроились в шеренгу, все так же торжественно, одну за одной, уносили вещи, которые снимали со своего господина. Только косу сегодня не заплетали, лишь тщательно расчесали волосы. Я почти не видела под ними чудовищный, перечеркивающий спину шрам, но все время мысленно возвращалась к нему. Я все время думала о боли, как и вчера. Не хотела, но вновь и вновь пыталась представить подобное на своем теле. Этот шрам шевелил внутри нечто необъяснимое. Будто что-то переворачивал.

Все направились в купальню, и сердце заколотилось. Я стояла, как истукан, примерзшая к своему бару, и искренне надеялась, что про меня просто забудут.

Сильвия дернула за руку так, будто хотела ее вырвать:

— Что встала! Быстро! Быстро! Быстро!

Она шипела, как змея. Единым рывком сорвала с моих плеч широкие лямки платья и втолкнула в двери через завесу жидкого стекла. Тело обдало влажным ароматным жаром, слуха коснулась тихая неспешная музыка.

Квинт Мателлин спускался в просторный прямоугольный бассейн, исходящий клубами густого пара, в сопровождении трех молодых голых рабынь. Остальные просто выстроились у стены шеренгой и ждали малейших указаний. Я смотрела, как при каждом движении перекатываются его каменные мышцы, в такт тягучей мелодии. Он вошел в воду по пояс, достиг противоположного бортика. Одна из рабынь, пятнистая верийка по имени Вана, которая посмеялась тогда надо мной, села на бортик и раздвинула ноги, демонстрируя густой черный треугольник. Голова Мателлина, как на подушку, легла на ее живот. Две другие рабыни взбили крепкую пену и принялись медленно и бережно намыливать своего господина.

Я не могла оторвать глаз, забыла про наготу, про стыд. Эта картина дышала неожиданной чувственностью, расслабленной негой.

— Войди в воду.

Я не сразу поняла, что Мателлин обращается ко мне. Вздрогнула и, не чувствуя ног, пошла к бассейну, ступила в приятно горячую воду.

— Сядь на бортик и останься там.

Я опустилась на теплый мокрый камень, сместила ноги в сторону, чтобы хоть немного закрыться. Какое-то время он не сводил с меня прищуренных глаз. Будто внимательно изучал. Рабыни прижимались к нему телами, старательно размазывали ароматную густую пену. Терлись грудью, выгибались, словно предлагая себя, облизывали губы. Дурманящая музыка, плеск воды… Мне казалось, что каждая из них готова была в любую минуту отдаться ему. Это было написано на лицах. В движениях, в помутневших глазах. Особенно Вана. Она аккуратно промывала волосы своего господина, все время касаясь его крепкой шеи, плеч, и бросала на меня уничтожающие взгляды. Она жгуче ревновала. Ревновала с того самого мгновения, как я оказалась в покоях. Потому и смеялась. Чтобы унизить. Потому что больше ничего не могла.

Мне невольно передавалось это мучительное жаркое томление, разливалось по венам. Как цепкий коварный вирус, висевший во влажном мареве. Голова стала тяжелой. Я глохла под гнетом разлившейся в воздухе чувственности. Глубоко дышала, замечая, как вздымается собственная грудь. Мне не хватало воздуха. Между ног пульсировало, запуская по телу едва уловимые волны.

Только бы это был не седонин.

Только не седонин.

— Плесни на себя водой.

Повинуясь, я медленно нагнулась, вторя общей неспешности, набрала воды в ладонь и вылила на грудь, глядя из-под ресниц в резкое лицо Квинта Мателлина.

— Еще.

Я снова наклонилась, снова плеснула, чувствуя, как капли срываются с затвердевших сосков. Я подчинялась, не допуская даже мысли о том, чтобы воспротивиться приказам. Замирала под его взглядом. Что он вчера сделал со мной? Лишь парой прикосновений. Без силы и угроз. Что делает теперь?

— Подойди ко мне.

Я спустилась по ступеням, чувствуя приятное тепло воды. Пересекла бассейн, касаясь пальцами водной глади, остановилась в нескольких шагах.

— Все вон.

Я так и стояла, слушая, как рабыни покидают купальню, и мы остаемся одни.

Грудь ходила ходуном. Я глохла от своего шумного дыхания.

Квинт Мателлин вытянул руку, лениво провел пальцами по моему бедру, заставляя кожу покрыться мурашками. Я замирала от этого касания, но принимала его, как должное. Вчерашние ощущения захлестнули с удвоенным жаром. Внутри все паниковало, но одновременно находилось в удивительном спокойствии. Обреченной статике. Будто он один имел на меня право. От него исходила такая необъяснимая сила, что я просто не могла противиться.

Мателлин молча кивнул на оставленные рабынями на бортике принадлежности. Я взяла мягкую мочалку, вылила из сосуда мыло, пахнущее бондисаном. Взбила пену и замерла, не решаясь коснуться его без дозволения. Квинт немного сошел в воду по ступеням, чтобы мне было удобнее, и снова кивнул.

Я осторожно мазнула пеной по его плечу, по твердой выпуклой мышце, отвела тяжелые мокрые волосы, коснулась спины и замерла, увидев шрам так близко. Не отдавая себе отчета, тронула кончиками пальцев, медленно проводя по идеально ровной линии. Пальцы входили в шрам, как в колею, в направляющую, и меня передергивало так, что дрожали губы. Я снова и снова непрошено пыталась вообразить, каково это. Гнала эти мысли, но они вновь и вновь возвращались.

В понимании невольников с господами никогда не может произойти подобное. Ведь это бы означало, что они тоже могут страдать. А разве они могут страдать?

Он позволял мне касаться шрама. Иначе бы не терпел. Потому что я опустила мочалку и снова и снова проводила пальцами, забыв обо всем другом. Будто зубилом изуродовали искусную статую. Будто резали не плоть, а мертвый камень.

Мучительно хотелось спросить, как именно получена эта рана, но едва ли я имела на это право. И отчаянно мучило то, что мне не все равно. Я хотела знать.

Я, наконец, опомнилась, начала вновь размазывать ароматную пену, пока не дошла до гладкой, как у всех высокородных, груди, украшенной изумительным изображением дракона. Раскинутые черные крылья, раскрытая пасть, выставленные когти и змееподобный хвост, спускавшийся на живот и тонущий в хлопьях пены. Я впервые видела такое своими глазами. Казалось, рисунок способен ожить, вцепиться в руку острыми зубами. Простирающий крылья — так называют герб дома Мателлин. Мало кто знал, как и чем наносятся эти знаки, но говорят, что они останутся различимы даже на обгорелом трупе.

Вечный знак превосходства. Силы. Вседозволенности. Власти.

Я прополоскала мочалку и стала смывать мыло, наблюдая, как пена стекает вместе с водой по рельефному телу. Любовалась мощным разворотом плеч, четко прорисованными мышцами. Я опасалась поднять голову выше, чтобы заглянуть в лицо. Он не давал позволения.

Мателлин приподнял пальцами мой подбородок. Аккуратно, но жестко:

— Как тебе удалось остаться девственницей? Ты красива. Очень красива.

Я отвела глаза, опустила руки:

— Так получилось, мой господин.

— Я хочу знать, как именно это получилось. Ты непокорна?

Я сглотнула, не понимая, как отвечать на эти вопросы:

— Нет, мой господин.

— У тебя есть изъян, которого я не заметил?

— Кажется, нет, мой господин, — голос дрожал.

— Тогда что? Плевать на того смотрителя, но высокородный Валериан Тенал?

Внутри все замирало, руки холодели, несмотря на горячую воду:

— Он меня ни разу не касался.

— Почему?

— Потому что уехал в тот же день, как купил меня на торгах имущества Ника Сверта. И больше не вернулся. Он видел меня лишь на аукционе.

— И не послал за тобой?

Кажется, Мателлин не слишком-то верил. Я отчаянно боялась, что он обвинит меня во лжи.

— Когда высокородного Валериана Тенала сняли с должности наместника, его имущество с Белого Ациана было распродано. Я — в том числе.

— Кому тебя продали?

— Торговцу, мой господин.

— Потом?

— Лишь торговцам и перекупщикам, мой господин. До вчерашнего утра.

Он поджал четкие губы, глядя сверху вниз:

— Пусть так. А этот Ник Сверт?

Я даже едва заметно улыбнулась, вспоминая его теплые глаза:

— Он был мне как отец, мой господин.

— Или и был отцом?

— Я не знаю, об этом никогда не говорили, — я покачала головой. — Он никогда не относился ко мне, как к наложнице.

Мателлин замолчал. Наконец, опустил руку, но лишь для того, чтобы положить мне на талию и притянуть к себе. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя чужое тепло, чужую кожу, щека коснулась гладкой груди. Я слышала его глубокое дыхание, а сама боялась даже дышать.

— Значит… — он медленно очерчивал пальцем овал моего лица, — ты не обучена…

В голосе мелькнуло нескрываемое удовлетворение. Мателлин вновь приподнял мой подбородок, заставляя смотреть в светлые глаза:

— Ты совсем не знала мужчину…

Музыка ядом лилась в уши вместе с его тихим низким голосом, запах бондисана одурял. Я едва стояла на ногах, понимая, что слабею. Я чувствовала, как щеки заливает краска. Стремительно, кипящей волной. Я прекрасно понимала, что он имел в виду. Молчала, надеялась, что это не вопрос — утверждение.

— Никто не касался твоих губ?

Я хотела отвернуться, но он не позволил. Навис надо мной, крепко удерживая за талию. Пальцы сжимали подбородок. Я сглотнула, чувствуя, как в горле стремительно пересохло от разливающегося жара:

— Нет, мой господин.

Его губы оказались удивительно мягкими, хранившими легкий отзвук табака. От этого касания внутри все задрожало, между ног накатывало мучительной волной, сердце бешено стучало. К аромату бондисана примешивался его собственный запах, едва уловимый, терпко-острый. Он будто проникал в мозг, довершая то, что начали его касания. В крови, в каждом нерве, в каждой клеточке разливалось осознание его безоговорочного превосходства. Его неоспоримого права.

Такому господину не нужна плеть.

Я разжала зубы, и его язык скользнул в мой рот, неторопливо исследуя. Я робко отвечала, совсем не понимая, правильно ли делаю. Так подсказывало тело, инстинкты. Я не ощущала себя. Будто падала с высоты, не находя опоры. Его движения становились резче, грубее, дыхание участилось. Он положил руку мне на затылок и крепко удерживал, едва не лишая воздуха. Я осмелела, коснулась ладонью гладкой груди и неспешно водила, чувствуя рельеф.

Мателлин отстранился. Какое-то время смотрел на меня, все еще удерживая за затылок. Внутри все рухнуло, похолодело — вероятно, я что-то сделала не так. Разозлила его. Не имела права касаться без позволения.

Он разжал руки, окунулся в воду и положил голову на бортик бассейна:

— Уходи к себе. На баре ты не нужна. Больше не хочу смотреть на тебя. Скажи рабыням, чтобы возвращались.

Я замерла, чувствуя, как задрожали губы:

— Я что-то сделала не так, мой господин?

Он едва заметно усмехнулся, прочесал пальцами мокрые волосы:

— Ты ни в чем не виновата. Не хочу портить удовольствие сиюминутным порывом. Утром я улетаю на Атол. Но очень скоро вернусь. И мы продолжим.