Проданная

Глава 18

Я забыла, как дышать. Прижалась к стене, оглушенная биением собственного сердца, и с затаенным ужасом смотрела сквозь решетку. Больше всего я боялась увидеть Невия. Я вслушивалась, стараясь узнать его по шагам, но это было глупостью — я не знала его шагов. Слышался лишь легкий шелест ткани, будто ползла змея. Так шуршат по полу мантии имперцев. Будто пересыпаемый песок. Полита пятилась и пятилась. С нее в единый миг слетела вся спесь. Она согнулась так низко, что едва не падала на колени.

— Выйди вон.

Я вздрогнула от звуков этого голоса. Тихий, глубокий, ровный. Квинт Мателлин.

Полита юркнула мышью, все так же, согнувшись, исчезла. Я задеревенела, стоя у стены, не в силах шевельнуться. Видела, как растворилась световая решетка, разгорелась уже знакомая отвратительная белая лампа. Этот свет резал глаза.

Господин был один. И это казалось еще более неожиданным. Он вошел неспешно, шурша черным шелком мантии, но мне сейчас этот легкий звук казался громовыми раскатами. Я просто смотрела на высокородного, не в силах опустить голову, как должна была. Я не имела права так смотреть в его лицо. Пока он не позволит. Я проклинала себя, но будто вцеплялась взглядом в резкие черты, словно крюками. Хотела кинуться в ноги и умолять простить меня, но задеревенела, не в силах шевельнуться.

Квинт Мателлин остановился напротив и молча смотрел с высоты своего роста. Его мощные плечи заслоняли свет, будто весь мир, создавая четкий контраст черного и белого. Невозмутимое лицо, располосованное графичными тенями, ничего не выражало, лишь ясные глаза с крупными зрачками обжигали льдом. А я не могла отвести взгляд. Проклинала себя и смотрела. Умирала от страха, смешанного с томительной дрожью, и смотрела. Сердце болезненно колотилось, в ушах шумело.

— Огден наказал тебя?

Я молчала. Хотела ответить, но губы не слушались, звук застрял в горле. Возможно, это был мой единственный шанс что-то изменить, вымолить прощение, но тело казалось ватным. Не моим.

— Я не слышу.

Этот голос пробирал до костей. Проникал под кожу и разливался парализующим ядом. Но одновременно заставлял будто звенеть. Меня охватывал морок, как тогда, в купальне. Несмотря на панический страх, на ужас этого места, на неизвестность. Достаточно было смотреть в его лицо, наблюдать, как совсем близко шевелятся четко очерченные губы. И умирать от желания прикоснуться. Между ног наливалось непривычной тяжестью и отдавало пульсирующими волнами куда-то в грудь. Я вспоминала сильные руки на своем теле. Поцелуи, пахнущие табаком.

Если меня продадут другому — я умру.

Наконец, я едва заметно качнула головой:

— Нет, мой господин.

Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но глаза, кажется, смягчились:

— Но, ведь ты виновата.

Я, наконец, опустила голову:

— Да, мой господин.

Его пальцы коснулись моего подбородка, вынуждая вновь смотреть в лицо, и тело будто прошила легкая электрическая волна. Совсем как тогда. Нет, я неверно судила: касания Квинта Мателлина совсем не походили на касания управляющего. Тот же жест, но совершенно иные ощущения. Наверное, потому, что я полностью соглашалась с его правом господина. Просто не могла не соглашаться.

— Почему ты упала?

Я не знала, что ответить. Управляющий не поверил мне. Или не захотел поверить. Наверняка он преподнес своему господину все именно так, как пожелал. Это было его сутью. Обвинять верийку… Квинт Мателлин сочтет это наговором, попыткой обелить себя. Попытки оправдаться бесполезны, я могу лишь все усугубить.

Я сглотнула, чувствуя в горле ком:

— Я не знаю, мой господин. Я волновалась. Я…

Мне показалось, он едва заметно усмехнулся, а взгляд кольнул неверием:

— Сама?

— Да, мой господин.

Пальцы с нажимом скользнули по моему подбородку, оставляя после себя легкую боль, расходящуюся томительной волной, как расходятся круги на воде:

— Ты лжешь. Лелия.

Меня поразило не само возражение, а то, что он помнил мое имя. На его губах оно будто обретало иное звучание. Я будто в единый миг становилась значимой. Это казалось немыслимым.

Я все же опустила голову, но он и не препятствовал, убрал руку. Я молчала, не знала, что говорить.

— Тебя толкнули.

Я замерла на вдохе. Значит, он все знал… И управляющий знал. Наверняка. Знал и лгал. Издевался. С каким наслаждением он отхлестал бы меня по рукам… но, видно, не мог. Я вполне допускала, что управляющий сам приказал верийке меня толкнуть. Чтобы убрать с глаз долой. Получить повод.

Я сглотнула:

— Да, мой господин.

— Кто?

Я молчала. Казалось бы, вот он — шанс отомстить этой стерве, но я колебалась. Как расценит это признание Мателлин? Я уже ни в чем не была уверена, во всем искала подвох. Наконец, вздохнула, будто шагнула в пропасть:

— Вана, мой господин.

Он лишь едва заметно кивнул, прикрывая глаза. Будто точно знал, что услышит. Тут же развернулся и зашагал к двери. На мгновение остановился и бросил через плечо:

— Иди за мной.

Я семенила следом, едва успевая за широкими размеренными шагами. Видела перед собой лишь черный шелк мантии и гладкий поток смоляных волос. Я, как и остальные рабы, могла идти лишь позади, на расстоянии. Никогда рядом. И никогда впереди, чтобы господин не видел мою спину. Мы поднимались по ступеням, проходили гулкими галереями этого исполинского мраморного лабиринта. Я заметила, что за огромными окнами лишь слепая ночная тьма, в которой, как в зеркале, отражалась я сама. Маленькая, серая, жалкая.

Наконец, я увидела знакомые двери. Покои. Вольнонаемники в зеленых куртках склонились перед хозяином, двери отворились, и мы вошли. Вопреки ожиданию, здесь было пусто — я не увидела ни одной рабыни. Лаанские светильники цветного стекла отбрасывали мутные блики, погружая комнаты в таинственный полумрак.

Квинт Мателлин пересек приемную и скрылся в спальной. Мне оставалось только следовать за ним — он не давал иных распоряжений. Я вошла и замерла на пороге, опустив голову. Сердце колотилось, как безумное, в горле пересохло. Я слышала свое шумное дыхание, чувствовала, как воздух касается горла, будто мелкий наждак. Мы были одни. В полутьме плыл запах бондисана и табака. Томительное предчувствие разливалось по моему телу расплавленным свинцом. Конечности тяжелели. Будто сквозь сон я услышала тихий низкий голос:

— Подойди.

Как под гипнозом, я пошла на этот зов, будто сквозь толщу воды. Остановилась, не смея поднять взгляд. Это близкое присутствие одуряло. Знакомое касание: легкое, но одновременно твердое, как стальные тиски. Мне пришлось запрокинуть голову. Светлые холодные глаза были совсем рядом. Полумрак и цветные отсветы лаанских светильников смягчали этот кристальный лед. Пальцы прошлись по моей шее. Тронули ключицы. Эти легкие прикосновения запускали по моему телу мучительные пульсации и, казалось, еще немного — и я лишусь чувств. Я смотрела, как играют и дрожат цветные искры в черных, как глубины космоса, камнях его серьги, спускающейся на грудь. Создают ореол, и кажется, будто камни светятся сами по себе, храня огонь внутри. Так сверкает лишь один камень — империал. Самый редкий и самый дорогой. Серьга — такой же знак высокородства, как и рисунок на теле. Знак превосходства, власти, силы.

Мучительно хотелось коснуться его груди, затянутой в длинный черный жилет, но я не смела. Лишь отдавалась легким касаниям и смотрела в глаза, которые, казалось, подернулись поволокой желания. Боялась шевельнуться, боялась дышать. Все же переступила с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесие, но тут же заметила, что его взгляд изменился. Вновь сделался холодным и жестким. Даже показалось, что вот-вот последует удар.

Будто вибрировало в груди. Она притягивала, как магнит, и одновременно раздражала. Выводила из себя, сама того не ведая. Тем, что задевала внутри то, от чего я считал себя избавленным. Тогда, в купальне, я сдержался и счел себя почти неуязвимым. Осадок неудовлетворенного желания очень быстро растворился, и я был доволен этим. Я старался не помнить о ней, хоть она и поразила с первого мгновения. Красива, как статуя. Но это лишь оболочка. Как она смотрела на меня своими фиалковыми глазами в тот миг, когда я прикрыл мантией ее наготу… Страх, удивление, недоверие и одновременно трепетная благодарность. На грани слез. Такие взгляды хуже орудий.

Всего лишь рабыня. Сколько их в моем доме? О… точными цифрами владеет лишь Огден. Вышколенные, знающие свое место. Мой тотус был точными часами, отлаженным механизмом. А женщины готовы были перегрызть друг другу глотки за лишнюю крупицу моего внимания. Я знал их взгляды. Одинаковые у всех до единой, какого бы цвета ни были эти взгляды. Алчущие, призывные. Привычно, размеренно, предсказуемо. Я не любил сюрпризов. Все наложницы, побывавшие в моей постели, вышли из школ наслаждения. Высококлассные шлюхи, для которых нет невозможного, потерявшие девственность еще на заре своего обучения. Шлюха — есть шлюха. Ничего больше.

Никаких неожиданностей.

Все должно быть так, как должно, как допустимо. Отец и Варий помогли мне это уяснить. Жестоко, но очень доходчиво. Наложница — всего лишь вещь. Кусок красивой податливой плоти, который не стоит привязанностей. Как грубо выражался Варий: ассортимент отверстий и сиськи в придачу. Когда наложница уходит — о ней забываешь. И вспоминаешь лишь тогда, когда припекло в штанах. Не раньше.

Я был юнцом, мальчишкой, еще не носившим серьгу, едва-едва прикоснувшимся к чувственной стороне взрослой жизни. Мать подарила мне комнатную рабыню-асенку. Сочла ее приятной и незаметной. Ничем не примечательный подарок, разве что была она девственницей, и какой-то дикой. Робкая, пугливая. С ладной фигурой, чистыми глазами и смуглой оливковой кожей. Не знаю, из какой дыры ее привезли. Боялась меня настолько, что тряслась, но в глазах плясала щенячья доверчивость. Этим и отличалась, вызывая любопытство. В ней не было смелости обученных наложниц. Не было желания выслужиться, угодить, лишний раз попасться на глаза, как у всех комнатных рабынь. Она казалась настоящей, естественной, и этим притягивала. Я сам не заметил, как увлекся. Даже став моей наложницей, она не изменилась. А я… влюбился по уши. В первый раз в жизни. Мне так казалось. Настолько, что не желал видеть других, и едва не приказал управляющему распродать их. Отец сначала смеялся. Варий тоже. Но когда рабыня забеременела — они очень быстро спустили меня с небес на землю.

Оба считали недопустимым плодить полукровок без необходимости. Не узаконенных, не незаконных. Хоть это и не запрещалось обычаями. Вина за это легла тогда на управляющего, не стерилизовавшего наложницу. Но, гораздо больше их озаботили мои чувства. Я был готов чуть ли не отказаться от права наследования, лишь бы мне оставили эту рабыню и этого ребенка. Я ходил к отцу, клялся, умолял, просил. Даже угрожал. О… я хотел дойти даже до Императора! Сейчас это все представлялось смешным и немыслимым.

Отцу и Варию это казалось тогда недопустимым и опасным. Такая привязанность к рабыне невозможна для наследника высокого дома. Так они оба считали. И я увидел перед собой похотливую самку, которой было совершенно все равно, с кем трахаться. Варий поставил стул, посадил меня и заставил смотреть, неустанно поясняя, что рабыня — лишь вещь, которая не заслуживает привязанностей. Вот это — вся их суть. И что так будет с каждой, если подобное повторится. С каждой, к которой я посмею привязаться. И заставлял поднимать голову, если я отворачивался. Даже бил по щекам, когда я порывался уйти. И я снова и снова смотрел, как женщина, которую, как мне казалось тогда, я нежно любил, воет под рабами, тянется за их членами. Это длилось несколько часов, или мне так казалось. Но все это время Варий неотступно сидел рядом, будто возложил на себя роль карателя. Казалось, я схожу с ума. Я слушал ее крики, снова и снова видел, как она закатывала глаза от многочисленных оргазмов. Как задыхалась, с энтузиазмом обсасывая чужие члены губами, которые я целовал с таким жаром. Кажется, она не узнавала меня, и это представлялось немыслимым. А если узнавала — ей было все равно. Я не понимал этой чудовищной перемены, но видел более чем наглядно. Порой я ловил на себе ее безумный мутный взгляд, но сердце от него уже не замирало. Мне было противно, хотелось отмыться. И стыдно. По жилам кипятком разливалась злоба на самого себя, на Вария, на отца, на девку, заставившую меня совершить столько глупостей. Но я понимал одно — я больше никогда не хотел увидеть подобное.

Только потом, со временем, повзрослев, я узнал, что это был седонин. Отрава работорговцев и держателей борделей. Его не бывает в приличных домах. Как не было и не будет в моем тотусе. Но это уже ничего не изменило. Я был слишком юн и слишком впечатлителен, я не хотел повторения. Варий знал, что делал. Он сам потом признался, что это было отвратительно, но необходимо.

Урок оказался усвоенным. Отныне в моей постели оказывались лишь обученные наложницы, четко знающие границы дозволенного — это стало привычкой. И, четырьмя годами спустя — моя жена, с которой нас очень рано связали весьма формальные отношения и единственный сын. Поначалу я был даже рад, что Невий оказался лишенным моих юношеских привязанностей, я бы очень не хотел выступать в роли Вария. Но тесная дружба с принцем Эквином перевесила чашу весов совсем в другую сторону. Вместе с принцем в доме появился седонин — и это пришлось терпеть. Даже Варий, старый развратник, называл это «Перегнуть палку». Но если бы не Невий — эта новая рабыня никогда не стояла бы в моих покоях, не дрожала от моих касаний. Лелия… как леденец на языке. И я уже не мог ее отпустить.

Я смотрел в ее глаза и тонул. Я уже слишком давно перестал смотреть в лицо Политы. Меня не интересовало ее лицо. Как и лица других наложниц. Разве что рот. Сейчас я видел перед собой чистый лист, и это сводило с ума. Я коснулся нежной шеи, неспешно проводя кончиками пальцев, дотронулся до острой ключицы. Девчонка плавилась от этих касаний, я чувствовал это, и плавился вместе с ней, ощущая, как по венам разгоняется ток. Она неловко покачнулась, и это будто отрезвило меня. Но я не хотел трезветь.

Я боялась дышать. Всматривалась в его лицо, не понимая, что делать. Опустить голову, отступить? Светлые глаза сузились, бахрома черных ресниц отбрасывала тень, словно раскрасила скулы тушью. Мателлин будто принимал решение, колебался, и мне казалось, что он вот-вот выставит меня, как тогда. Наконец, длинные пальцы вновь коснулись моей шеи, обжигая. Я решила больше ни о чем не думать. От меня ничего не зависело. Я просто безоглядно отдавалась воле этого человека. Я устала бояться.

Невольно мелькнула мысль, смотрел ли он вот так на кого-то еще? Я на мгновение представила на своем месте Политу, и внутри жаром разлилась непрошенная ревность. Зародилась в груди и приливала к голове с характерным жжением кипятка. Будто я имела на нее какое-то право. Мне казалось, я краснела. Я мгновенно опустила голову, чтобы спрятать лицо, но почувствовала, как широкая ладонь скользит на затылок, зарываясь в волосы. Это не было рывком. Пальцы мягко зажали пряди и потянули, запрокидывая голову. Я инстинктивно положила руки ему на грудь, будто искала опору. Тут же опомнилась, хотела отдернуть, но заметила, что Мателлин не выразил недовольства. А я чувствовала через гладкую ткань биение его сердца и замерла, зачем-то неосознанно считая про себя удары, отдающиеся в ладони. Один, два, три… Часто, но ровно. Полумрак, цветные отсветы лаанских светильников, сладко-горький запах бондисана и табака. Разве цветок с таким чарующим запахом может быть ядом?

Кажется, ему нравились мои волосы. Мне очень хотелось так думать. Пальцы неустанно перебирали пряди. А мне хотелось дотронуться до его волос, прямых и черных, как ночь, разлившаяся за стенами этого дома. Но я не смела. Цепенела, сердце пропускало удары, во рту пересохло. Мною овладела уже знакомая истома, которая охватила тогда, в мареве купальни. Гипнотический морок. Ни на что не похожая ломота. Я едва стояла. Тело жаждало касаний. Больше того — требовало, отзывалось тяжестью и томительной пульсацией между ног. Оно умоляло.

Широкие горячие ладони легли мне на плечи. Тяжелые, словно камень. Скользнули, сбрасывая широкие лямки серого платья, оголяя грудь. Соски затвердели до боли. И я едва сдержала стон, когда их коснулись подушечки больших пальцев. Будто кольнуло разрядом тока, и отголосок удара разливался волной. Руки Квинта опустились ниже, нащупали пояс. Зеленая ткань упала к моим ногам поверх серой, оставляя меня совершенно нагой в мутных цветных бликах.

Я увидела его резкое лицо, ставшее в полутьме графичной светотенью, совсем близко. Пальцы коснулись моего подбородка, губы коснулись губ. Легко, дразня. А меня раздирало желание самой податься навстречу, целовать так, чтобы не оставалось воздуха. Но я не смела. Почувствовала на своей обнаженной спине обжигающую ладонь, которая прижала меня к прохладному черному шелку его одежд. Горячий язык скользнул мне в рот, и ноги подкосились. Если бы не сильные руки — я бы рухнула на мягкий аассинский ковер.

Квинт отстранился, сбросил с плеч мантию, опустил руки:

— Жилет, — голос будто вибрировал.

Я принялась разматывать пояс, но пальцы не слушались. А он терпел. Лишь смотрел с высоты своего роста, наблюдая за моей неловкостью с плохо скрываемым удовольствием. Впрочем, к чему ему было что-то скрывать. Наконец, я справилась с многометровым куском ткани, бросила к ногам. Взялась за полы распашного жилета и замерла, ожидая разрешения. Мателлин кивнул.

Я пользовалась моментом, чтобы коснуться его груди. Ладони скользили по тонкой рубашке, под которой скрывался изумительный рисунок. И чудовищный шрам. Когда жилет тоже оказался на полу, Квинт развернул меня спиной, перебросил волосы через плечо. Я почувствовала губы на своей шее, пальцы оглаживали живот, сжимали грудь, потом нырнули вниз, и от этого касания я вздрогнула, замерла на вдохе, прислушиваясь к ощущениям. Я горела от стыда, но ни за что бы не хотела, чтобы это прекратилось. Горячее дыхание обожгло ухо, зубы ощутимо прикусили мочку:

— Ты вся мокрая.

А я лишь откидывала голову и слушала свое шумное дыхание. Пальцы ускорились, вырывая меня из реальности. Я совсем забылась, завела руку за его шею, перебирала водопад мягких густых волос. Выгнулась, ловя ртом воздух, когда наслаждение стало совсем невыносимым. С губ сорвался тихий стон.

Он убрал руки, отстранился. Я не решалась повернуться без позволения. Слушала лишь шелест ткани. Видела свое мутное бледное отражение в оконном стекле на фоне ночи. Мне не верилось, что эта тонкая белая фигура — я. Здесь, а не на другой половине этого дворца.

Я едва не вскрикнула от неожиданности, когда Мателлин в мгновение ока перевернул меня на черные простыни и накрыл тяжестью своего тела. Тут же поднялся на вытянутых руках, уменьшая вес. Серьга с империалами упала мне на грудь и обжигала холодом. Он снял ее и швырнул тут же, на простыни, как ничего не стоящую безделицу. Теперь я видела черный рисунок на гладкой груди и не могла оторвать глаз. Подняла руку и едва узнала собственный голос. Севший, слабый.

— Можно?

Он лишь кивнул.

Все плыло в море касаний, поцелуев, ощущений, которые казались прежде невозможными, несуществующими. А я все не верила. Все время будто порывалась проснуться и обнаружить себя во дворцовой тюрьме или в трюме очередного работорговца.

Отрезвило лишь легкое неприятное давление между согнутых ног. Надо мной склонилось сосредоточенное лицо. Кончик обжигающего языка коснулся скулы, прочертил дорожку до уха:

— Будет больно. Можешь держаться за меня.

Казалось, Квинт сожалел.

Я лишь нервно кивнула, коснулась его плеч, чувствуя каменные мышцы. Да, я знала про боль, слышала десятки чужих историй. Разных историй. Какие-то холодили кровь, какие-то вызывали лишь смех и недоумение. Но я инстинктивно чувствовала, что легко не отделаюсь. Не хотела даже смотреть, какого размера то, что упирается в меня. Лишь нервно кивнула несколько раз, облизала губы, умирая от страха. И зажмурилась, чувствуя, как боль нарастает, будто вползает. Не просто боль. Дерущая, разрывающая. Вместо того, чтобы держаться, я сцепила зубы, пыталась оттолкнуться или оттолкнуть, уже не разбирая, кто передо мной. Лишь бы прекратить. Но это была борьба легкого мотылька с каменной стеной.

Когда стало совсем невыносимо, все замерло. Я открыла глаза, вновь увидела нависшее надо мной сосредоточенное лицо. Черные волосы падали мне на грудь шелковым покрывалом. Губы легко коснулись моей скулы, кончика носа. Томительный нежный поцелуй с едва уловимым вкусом табака отвлек от боли, и через какое-то время я поняла, что она ослабевает, вытесняемая новым ощущением, приятным и неожиданным чувством наполненности. Когда движения возобновились, она уже отошла на второй план. Все еще оставалась, но уже не рвала на части. Я видела, как надо мной склоняется мужчина, чувствовала, как перекатываются мышцы под моими руками, зарывалась в волосы. Слушала тяжелое дыхание и была безмерно благодарна, что все случилось именно так.

Я лежала на влажных простынях, смотрела, как совсем рядом вздымается широкая гладкая грудь. Мое сердце колотилось, в висках шумело. Тело казалось неподъемным, уставшим. О том, что сейчас происходило, напоминала тупая тянущая боль между ног и где-то в животе, но я едва не лелеяла ее. Наслаждалась ею. Я очень странно ощущала себя. Будто стала другой. И одновременно меня охватывало какое-то необъяснимое спокойствие. Я была уверена, что с этого момента моя жизнь, наконец, изменится. От этой мысли все внутри замирало.

Все оказалось иначе, чем я себе представляла. Я боялась грязи, которой уже успела увидеть достаточно. Услышать достаточно. Картинки, звуки, запахи преследовали меня. Но сейчас я забыла о них. Они растворились, оставшись где-то далеко. Бывает иначе. Моя реальность оказалась совсем другой. Мне было так хорошо, что это пугало. Но все омрачалось горьким привкусом неизвестности. Где-то в глубине этого дома есть два человека. И, если в покоях господина я в безопасности, то изменится ли что-то за их гербовыми дверями?