Проданная

Глава 21

Когда я узнала об отъезде Невия — едва не парила от счастья. Гаар посмотрела на меня своими необыкновенными глазами. Широко улыбнулась, в восхищении покачала головой сама себе. Я нахмурилась:

— Что?

Гаар лишь улыбнулась еще шире. Она что-то слушала, что-то доступное одной ей.

— У тебя сердце поет.

Я тоже улыбнулась, но, конечно, не слышала никаких песен. Внутри все замирало, а удары сердца разгоняли по венам блаженство. Мне казалось, это оно и есть. Но я все равно, как ни старалась, не могла представить, что под этой крышей больше нет высокородного ублюдка. Огорчало лишь то, что это было не навсегда. Невий рано или поздно вернется. Хоть я и надеялась, что он забыл обо мне, что-то внутри подсказывало, что так просто все это не закончится. Мерзкое предчувствие, от которого я рада была бы избавиться. Так бывает, когда что-то вдруг знаешь наверняка. Будто кто-то позволил заглянуть в будущее.

Но я запретила себе думать о его возвращении. Омрачать свое только-только нахлынувшее спокойствие. В последние два месяца я так привыкла к новой жизни, что даже воспоминания о том дне, когда меня купили на Саклине, подернулись туманной дымкой. Все казалось далеким, будто прошло несколько лет. Теперь я засыпала и просыпалась с одним единственным желанием — переступить порог покоев своего господина. Раствориться в ночи, пахнущей бондисаном и табаком. Умереть в его руках и вновь возродиться, рассыпаться звездами. С каждой нашей ночью я познавала свое тело, которое оказалось совсем незнакомым. Теперь я не понимала, как жила прежде, не зная касаний, заставляющих кровь разгоняться кипучим потоком. Не испытав на себе желанной тяжести мужского тела. Я отдавалась со всем рвением, на какое была способна, и в глубине души затаенно надеялась, что хоть немного не безразлична своему господину. Когда мы были вместе, я порой так забывалась, что считала его своим.

Но это была неправильная, разрушительная мысль. Я ясно осознавала это. Нас разделяла пропасть, через которую был перекинут хлипкий веревочный мостик. Я неизменно ходила по нему одна. И каждое путешествие на «ту сторону» было риском сорваться и погибнуть. Жесты, взгляды, слова — я должна была оценивать все. Запоминать желанное и отвергать неугодное. Я должна была быть такой, какой он хотел меня видеть. Но пока я оставалась собой. И мы были почти просто мужчиной и женщиной.

Почти…

Я вновь и вновь удерживалась за шаткие веревочные перила, видела внизу бездонную пропасть и снова шла, все время думая о том, как упрочить этот мост. Такая связь закономерно скрепляется ребенком. Это естественно и предсказуемо. Желанно настолько, что я почти чувствовала в себе новую жизнь. Думала, думала, думала. Представляла. Будто мысли могли материализоваться. Я ежесекундно ждала этой радостной новости. Порой так увлекалась, что чувствовала едва заметные изменения в теле. Искала их. Казалось, даже сейчас находила.

Но Гаар не разделяла моих надежд. При одном неосторожном упоминании она подскочила, как дикий кот:

— Даже думать забудь!

Мы сидели на кровати в моей комнате. Сиурка даже сжала кулаки, настолько возмутительными показались ей мои мечты:

— В этом доме дети наложниц под запретом, — она даже понизила голос и нагнулась, словно опасалась, что нас подслушают.

Внутри ухнуло, будто я прыгнула с высоты или резко спустилась на платформе лифта. Казалось, так покинула мою грудь надежда. Почти ощутимо. И стало холодно, пусто. Я ведь даже не обращала внимания, что не видела во дворце детей наложниц. Все верно — их не было.

Гаар вернулась на кровать, уселась совсем рядом:

— Наложниц стерилизуют. Так что, у тебя нет даже шанса.

Я опустила голову, какое-то время теребила в ледяных пальцах край пояса. Я будто почувствовала себя больной, уставшей. Будто меня подменили в единый миг. Но тут же вспомнила странную фразу, оброненную тогда Огденом в медблоке. О том, что меня запретили стерилизовать. Паук говорил тогда об особом отношении… Которое сегодня есть, а завтра нет… Но, выходит… оно все еще есть? Или он по обыкновению врал? Или не врал? Врать Тимону тогда не было никакого смысла…

Я порывисто повернулась к Гаар:

— Я, кажется, нет.

— Что? — та ничего не поняла.

Я покачала головой, с трудом сдерживая улыбку:

— Меня не стерилизовали. Я почти уверена. Я даже надеюсь…

Гаар фыркнула, перебив:

— С чего ты это взяла? Во-первых, ты долго лежала в медблоке без сознания. Они могли сделать, что угодно. И никто бы тебе не докладывал. А, во-вторых… — Гаар осеклась, замолчала.

— Что, во-вторых?

Она покачала головой, посмотрела мне прямо в глаза:

— Я даже представить боюсь, что они сделают, если в тебе каким-то чудом будет дитя.

В горле мгновенно пересохло. Я с трудом сглотнула:

— Что?

Гаар вновь покачала головой:

— Думаю, нам лучше об этом не думать. Просто не думать. Это нас не касается.

Я опустила голову, обхватила себя руками. Меня будто лихорадило.

— В последние дни мне кажется… — голос был едва различим, — что со мной что-то не так.

Я замолчала, слушая, как Гаар шумно вздохнула. Снова и снова. Наконец, она тронула меня за руку:

— Я надеюсь, это лишь глупая шутка?

Я подняла голову:

— Уже сама не знаю.

Гаар побледнела. Повертела глазами, будто соображала. Решительно поднялась:

— Пойдем.

Я нахмурилась:

— Куда?

— В медблок.

Она взяла меня за руку и подняла рывком. Я отдернула руку, спрятала за спиной:

— Я никуда не пойду. Я не сумасшедшая.

— Нужно просто убедиться, что ты все придумала.

Я инстинктивно попятилась:

— А если нет?

Гаар казалась перепуганной:

— Тогда тем более надо идти. Если узнают, что ты знала и скрыла… Что я знала и скрыла… — Она покачала головой: — Будет только хуже. Поверь, Лелия, будет только хуже. Ты сильно пострадаешь. Рано или поздно все всё узнают.

Я вновь отступила на шаг, холодея:

— Я не пойду.

Гаар опустила голову:

— Прости, но тогда пойду я. Не могу не пойти. Ради тебя. — Она помедлила, казалось, ей было чудовищно стыдно за эти слова. Сиурка порывисто кинулась мне на шею, обняла, стискивая изо всех сил: — Но будет стократ лучше, если ты придешь сама. Умоляю, во имя Нмаана, послушай меня. Подумай о себе.

Казалось, меня заключили в самую сердцевину ледяной глыбы. Сковывая нестерпимым холодом, оглушая. А вокруг рушился мир. Я будто видела сквозь кристальную толщу размазанные цветные пятна и слышала далекие вибрации отголосков шума. Настойчивые слова Гаар прошивали виски, словно пули, одна за одной. Она была права. Как бы я не пыталась оправдаться — она была права. Я должна идти в медблок.

Наконец, я решительно кивнула и пошла к двери, теперь отчаянно надеясь только на то, чтобы мне не пришлось жертвовать крошечной жизнью. Я этого не вынесу.

Я села на кушетке, от страха поджимая ноги. Тимон вытянул из анализатора длинную белую ленту, заполненную непонятными знаками:

— Сиди здесь.

Я умирала от ужаса и неизвестности. Медблок теперь и без того вызывал у меня самые отвратительные ассоциации. Тишина и этот стерильный запах. Казалось, здешний воздух при вдыхании обеззараживает и убивает все внутри. Плохое, хорошее, живое… Остается только неприятная скрипящая чистота.

Я мучительно прислушивалась, будто это могло помочь проникнуть в мысли вальдорца-полукровки. Что он читал на этой проклятой ленте? Я чувствовала себя как на суде. Будто вот-вот вынесут приговор. Конечности заледенели, круглая лампа, похожая на глаза огромного паука, невыносимо светила в лицо. Аж наворачивались слезы. Или это вовсе не от яркого света… Я обхватила себя руками и раскачивалась вперед-назад, чтобы унять дрожь в теле.

Я все же не выдержала. Слезла с кушетки, подошла к двери, за которой исчез медик:

— Что там, господин Тимон?

Ответа не последовало. Я боялась заглянуть внутрь, мне никто не разрешал. Слышала лишь звуки. Шорохи, шаги, писк приборов. Но биение моего сердца перекрывало их все.

— Я велел тебе оставаться на кушетке. Вернись на место. Впрочем…

Я уже направилась обратно, но медик вышел, ухватил меня за руку повыше локтя и подтолкнул к противоположной двери. Той самой, за которой я много времени провела «растением». Я услышала писк замка. Порывисто развернулась и инстинктивно коснулась закрывшейся створки ладонями.

Он меня запер.

Теперь стало еще хуже. Я сжалась, обхватила себя руками, вцепившись в платье, тянула так сильно, будто хотела разорвать. Ходила вдоль белой стены вперед-назад, не находя себе места, не в силах присесть. Меня мелко бесконтрольно трясло. Неизвестность — худшая из пыток. Неизвестность пожирает изнутри, как прожорливый червь сердцевину плода. Остается лишь пустота, заключенная в тонкую кожуру. Я казалась себе хрупкой, как тончайшее дутое стекло.

Чем больше проходило времени, тем сильнее я укреплялась в мысли, что мои подозрения были не напрасны. Или, я подлежала наказанию уже за одну только эту мысль? Что посмела вообразить подобное? Я вспоминала блеклые глаза управляющего и лишь еще больше уверялась в этой догадке. Зря я послушалась Гаар. Но она сумела убедить меня, напугать… Я будто перестала соображать. Но теперь было слишком поздно. Что же я наделала!

Теперь управляющий получит повод. Он не упустит возможности избавиться от меня. Какой бы результат не озвучил Тимон. Кажется, паук победил. Вот так просто. Будто пришиб щелчком пальцев беспомощную муху.

Дверь щелкнула и отворилась. Я вздрогнула всем телом от этого неожиданного звука. Испуганно обернулась и застыла, будто парализованная. Трудно было бы описать, что выражало лицо паука, который показался в проеме. Пожалуй, разом на нем отражалось буквально все: от сомнения и страха до превосходства и полного умиротворения. Он представлялся мне сейчас необыкновенно уродливым.

— Иди за мной.

Я инстинктивно попятилась, будто хотела сбежать. Но бежать было некуда. Позади меня находились лишь больничные койки и череда узких окон. И если я каким-то чудом выпрыгну в окно — меня просто поймают в саду. Не более того. Лишь в этом вся разница.

Казалось, управляющий читал все эти сомнения на моем лице. Его — украшала тонкая дуга. Уголками вверх. Будто старательно, с нажимом, выведенная карандашом. В глазах с десятком зрачков плясали лукавые искры. Он наслаждался моей беспомощностью, моим страхом. Поправил полу зеленой мантии:

— Иди за мной. Или потащат силой.

Огден направился к выходу, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Когда мы вышли из медблока, я увидела за своей спиной зеленые куртки охраны. Мы двинулись по галерее, но я не чувствовала ног. Казалось, кости и суставы размякли, сгибались под тяжестью тела. С каждым шагом представлялось, что голени гнутся пополам. Меня буквально тошнило от страха. И от духов управляющего.

Я видела перед собой зеленую спину с мягким обрисом плеч. Жидкие блеклые волосы взлетали при каждом шаге, как тенета. В бликах света просматривалась глянцевая розовая лысина. Даже его походка была мягкой и вкрадчивой, будто паук ступал сначала на носок, и только потом переносил вес на пятку. Теперь мне казалось, что именно так ходят подхалимы.

А я думала о том, что будь у меня нож, я бы, не задумываясь, воткнула острие в его спину. Может, не один раз.

Мы спустились по узкой лестнице для рабов, миновали холл и вышли в сад. Меня окутал до боли знакомый разогретый аромат бондисанов. Солнце слепило, ласкало кожу. Кварцевая крошка хрустела под ногами. Чем дальше мы удалялись от дворца, тем сильнее меня охватывала паника.

Огден меня продает.

От этой мысли хотелось умереть. Я беспомощно оглядывалась, будто пыталась уцепиться за сам воздух. Но спасения не было. Мы углублялись все дальше и дальше в сад, в сторону ворот. Шли по дорожке между садовыми павильонами — приземистыми строениями из белого мрамора.

Паук остановился перед дверью одного из них, вошел. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. В спину уже подталкивала охрана. Мы пересекли разрезанное широкими окнами пространство и остановились у другой двери. Огден помедлил. Обернулся, глядя на меня. Чего он хотел? Убедиться, что я умираю от страха? Кажется, он убедился, потому что на его лице скользнуло едва заметное удовлетворение.

За новой дверью оказалась узкая лестница, ведущая в темноту. По мере того, как мы спускались, разгорались длинные тонкие лампы вдоль стен. Я вздрагивала от каждой новой вспышки. Просто перебирала ногами, уже не пытаясь понять, куда меня ведут. Просто шла, считала шаги, чтобы не сойти с ума от страха. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… Мы вновь поднимались и спускались. Я считала ступени. Я считала удары собственного сердца.

Наконец, открылась очередная дверь, скорее похожая просто на кусок стены. К моему удивлению, мы вышли в дворцовую галерею. Я даже не поверила глазам. Еще пара поворотов, и мы оказались перед дверью в мою комнату.

Огден торжествующе смотрел на меня, даже хмыкнул. Открыл, проведя пальцем по полочке ключа, и втолкнул меня внутрь. В отдалении Мира согнулась в поклоне. Паук бросил на ее беглый взгляд, пренебрежительно махнул рукой:

— Выйди вон.

Та поспешила исполнить приказание.

Я ничего не понимала. При взгляде на управляющего, у меня появлялась лишь одна догадка — он просто открыто издевался надо мной. Знал, что я умираю от страха. Он даже не скрывал удовлетворения:

— Выйти можно всегда. Но не всегда можно зайти. Еще раз такой фокус едва ли удастся.

Он развернулся и вышел. Я лишь услышала, как пискнула дверь — паук меня запер. Но я так ничего и не узнала.