Противоповстанчество

5. От «малых» войн к la guerre subversive[146]: радикализация и коллапс французского противоповстанчества

Процесс адаптации Франции к проблемам борьбы с повстанцами после Второй мировой войны оказался более травматичным, чем для Великобритании, по нескольким причинам.

Во-первых, поражение Франции в 1940 году, и последовавшее вслед за этим ожесточенная борьба между силами Вишѝ и «Свободной Франции», серьезно подорвали легитимность Парижа в его имперских владениях.

Во-вторых, обе Мировые войны обострили во Франции споры о ценности империи. В 1914–1918 годах около миллиона имперских призывников и рабочих, прибывших во Францию, вносили решающий вклад в национальное выживание на протяжении четырех лет войны; во Второй мировой войне империя обеспечила стратегическую глубину и стала трамплином для возвращения Шарля де Голля и западных союзников на европейский континент. В колониальных войнах в Индокитае и Алжире после 1945 года французские солдаты также были полны решимости вернуть на колониальных полях сражений честь и военную репутацию Франции, утраченную в Европе. Споры эти оказались особенно острыми в разделенной надвое французской армии, состоящей из воинских формирований метрополии и колониальных частей, обособленные традиции, взгляды и менталитет которых в конечном итоге привели к неразрешимым противоречиям в организации, комплектовании и распределении ресурсов. Война за независимость Алжира также оживила аспекты оккупации, связанные с гражданской войной, поскольку сторонники Вишѝ, изгнанные после освобождения 1944 года, стремились реабилитироваться через имперскую ностальгию и сопротивление Шарлю де Голлю, оказываемое Секретной вооруженной организацией (ОАС)[147]. [1] К 1958 году, если не раньше, соперничество политических взглядов и стратегических решений привело к серьезным расколам в армии, которые в конечном итоге подтолкнули одну ее часть к открытому неповиновению французскому правительству.

В-третьих, в Индокитае и Алжире после Второй мировой войны французская армия столкнулась с оперативными, стратегическими и политическими проблемами, которые, — за исключением, возможно, гораздо более локального сионистского восстания в Палестине, — оказались более масштабными и гораздо более сложными и трудноразрешимыми, чем те, с которыми столкнулась Великобритания в тот же период.

В-четвертых, Франция и, по иронии судьбы, ее противники-повстанцы вышли из Второй мировой войны, пребывая в рабском плену мифа о Сопротивлении, что привело к серьезным стратегическим и оперативным просчетам с обеих сторон. Наконец, в течение четырнадцати лет после окончания Второй мировой войны Франция была обременена слабыми, раздираемыми противоречиями правительствами, которые, по сути, уступили контроль над колониальной политикой, стратегией и операциями военным и их империалистическим сторонникам. Это привело к усилению военно-гражданского взаимопроникновения и, следовательно, к политизации части французской армии. Дебаты, которые разгорелись в армии и в широких политических кругах к 1958 году, являлись, по сути, воскрешением вопроса, задаваемого с 1830 года — какова ценность Алжира для Франции? С одной стороны, ведение «малых» войн за рубежом в эпоху Холодной войны предлагалось в качестве свидетельства национальной решимости и доказательства того, что Франция не находится на стадии терминального упадка, а скорее принимает на себя бремя борьбы с международным коммунизмом, панарабизмом и другими антизападными движениями. Другие, те, кто в конечном итоге объединились под руководством Шарля де Голля после 1958 года, настаивали, что упорное продолжение неоимперских экспедиций привело к тому, что вооруженные силы застряли в устаревшей организационной модели и образе мышления, вызвало растрату драгоценного политического капитала и скудных национальных ресурсов в областях, имеющих незначительную стратегическую ценность, и противопоставило Францию ее главным союзникам и, следовательно, фактически способствовало национальному упадку.

Если Вторая мировая война стала поворотным моментом иррегулярной войны, поскольку она перевела народное сопротивление и специальные операции из разряда экспериментов «малых» войн в разряд постоянных военных организаций и дала возможность включить в расчеты глобальных стратегов все более грандиозные, продуманные и амбициозные оперативные концепции, то валоризация[148] солдата иррегулярной войны возымела самые далеко идущие последствия для левых сил, где сохранение империализма во многом дискредитировало западные либеральные ценности и институты в качестве модели для модернизации неевропейских обществ. Сопротивление коренного населения в борьбе с западными армиями до 1914 года не имело успеха, оставаясь неэффективным и в межвоенные годы, однако вскоре все изменилось, поскольку триумф Советов в России дал революционерам стратегическое вѝдение, в рамках которого идее народной войны, контуры которой были определены Мао Цзэдуном в Китае в 1930-х годах, предстояло объединить в себе идеологическое измерение с новыми тактическими принципами, которые будут значительно превосходить те, что одушевляли крестьянские ополчения прошлого. Миф о партизанах, таким образом, органично вписался в идеал вооруженной нации, пропагандируемый правыми сторонниками тотальной войны, и масс как самоорганизующейся, морально безупречной и в конечном счете непобедимой силы, против которой машинные армии буржуазии и правящих классов будут бессильны.

Победа коммунистов Мао в Китае в 1949 году имела огромные последствия для противоповстанческой борьбы. Во-первых, это стало полезно для общего дела — триумф Мао оказался заразительным, вдохновив революционеров в Юго-Восточной и Южной Азии и Латинской Америке, которые отправились организовывать свои собственные подражательные национально-освободительные движения, хотя и с неоднозначными результатами.

Во-вторых, по мере того как Советский Союз выходил из лагеря союзников по Второй мировой войне, а Китай, самая густонаселенная страна мира, теперь находился в руках коммунистов, нацеленных на разжигание перманентной революции, пусть даже и на словах, противоповстанческая деятельность обрела глобальную угрозу, ускользавшую от нее в межвоенные годы, и против которой можно было убедительно мобилизовать поддержку на родине. Антиколониальные восстания стали представляться как производные международного коммунистического заговора, как соревнование с нулевой суммой, требовавшее от Франции, США и Великобритании либо защищать своих клиентов и ценности за рубежом, либо рисковать стать политически кастрированными и культурно ограниченными.

В-третьих, доктрина затяжной народной войны Мао, сочетавшая военные действия с социальными реформами как основой для мобилизации населения — освященная сегодня как Святой Грааль повстанческого движения, — требовала от противоповстанцев аналогичных формул работы с «сердцами и умами». Доктрина «малых» войн à la Каллвелл была обновлена до современной, ориентированной на население концепции противоповстанчества, которая сочетала в себе гражданские и психологические программы действий по овладению «сердцами и умами» коренного населения с тактикой «мелкой» войны и специальными операциями по насыщению повстанческих районов, организации сил самообороны и обезглавливанию повстанческих организаций.

Последствия такой адаптации противоповстанческой борьбы к условиям Холодной войны оказались пагубными во всех отношениях. Во-первых, возведение противоповстанчества в ранг миссии национальной безопасности, равнозначной обычным конфликтам, воскресило и усугубило соперничество между колониальными и обычными солдатами, которое оказалось затушеванным, если не полностью стертым, мировыми войнами — соперничество, сохранившееся в Вооруженных силах США и в XXI веке, где оно отнимает ресурсы, искажает структуру войск и запутывает национальные дебаты о стратегических приоритетах.

Во-вторых, противоповстанцы оказались особенно неумелыми в мобилизации населения, как коренных народов, так и жителей метрополии, не убежденных в важности борьбы с повстанцами ради национальной безопасности. На самом деле, первое повлияло на второе, поскольку разочарование от нежелания коренного населения — из страха или убеждения — принять спасение, организованное Западом, порождало все более жесткую тактику противоповстанческой борьбы. Это, в свою очередь, дополнительно помогало убедить и без того скептически настроенное общественное мнение на родине в том, что, по словам французского эссеиста XVI века Мишеля де Монтеня: Le jeu ne vaut pas la chandelle[149].

Последнее последствие переосмысления доктрины «малых» войн в качестве противоповстанчества и превращения ее в основную миссию национальной безопасности заключается в том, что она усилила политизацию противоповстанцев, по крайней мере, по трем причинам. Первое — убежденные в том, что они столкнулись с последовательной идеологической атакой на Запад, противоповстанцы стали штурмовиками антикоммунистического крестового похода. Второе — доктрина противоповстанчества с ее акцентом на мобилизацию населения ускорила процесс военно-гражданского взаимопроникновения, в результате которого военные взяли на себя выполнение полицейских, судебных и административных функций на театрах военных действий. Противоповстанчество также потребовало распространения военных специализаций, в частности психологических и информационных операций, сбора разведданных на низовом уровне и так называемых гражданских действий, которые по своей природе были в высшей степени политическими. И, наконец, третье — затяжная война, которая требовала пристального внимания прессы и вмешательства политиков в оперативную сферу, а также испытывала на прочность население страны, нетерпеливо ожидавшее результатов, вызывала все бóльшую нагрузку на военно-гражданские отношения, которые во Франции вылились в мятеж во время Алжирской войны (1954–1962 гг.).

Заслуга превращения антиколониальных восстаний времен Первой мировой войны в современную, идеологически последовательную и тактически грамотную народную войну, бросившую вызов политическому, экономическому и культурному господству Запада, принадлежит Мао Цзэдуну. Триумф Мао в Китае в 1949 году над Гоминьданом Чан Кайши, казалось, подтвердил утверждение Лоуренса, сделанное им для статьи в «Британской энциклопедии» 1929 года о том, что небольшое ядро повстанцев, вооруженных не более чем вѝдением и замыслом успеха, может идеологически обработать, мобилизовать и направить крестьянские массы для достижения стратегического решения в войне. Мао оказался важен для повстанческого движения — ну и, в свою очередь, для противоповстанчества — с трех точек зрения: во-первых, как теоретик марксистской революции; во-вторых, как создатель доктрины повстанческого движения; и в-третьих, как стратег и архитектор победы в Китае. И во всех трех аспектах его репутация намного превосходит его реальные достижения.

Главный теоретический вклад Мао в устоявшуюся марксистскую теорию заключался в осознании того, что истинную революционную базу Китая как социальный класс составляет не промышленный пролетариат, а крестьянство. Карл Маркс, потрясенный тем, как французские крестьяне в 1848 году массово проголосовали за Луи Бонапарта, отверг этот «класс» как безнадежно традиционалистский, и подобная точка зрения без изменений перекочевала в советскую идеологию, поставив учеников Мао в оппозицию к ортодоксальным коммунистическим движениям. Альтернативное вѝдение Мао мобилизации мятежного крестьянства позволило последующим поколениям революционеров отказаться от классической марксистской буржуазной фазы развития и упадка и от советской опеки, которая ей сопутствовала. Китайские коммунисты действительно добились определенных успехов в мобилизации крестьянства Китая, сочетая принуждение с социальными действиями на низовом уровне — насильственным перераспределением земли, организацией отрядов самообороны против разбойников, сбором урожая, ремонтом дамб и дорог и так далее — т. е. организовав своего рода самопомощь, революционную версию «масляных пятен», которая в своих основных аспектах напоминала подход Галлиени и Лиотэ. Но это было сделано в исключительных обстоятельствах японского вторжения в Китай в 1937 году, которое уничтожило присутствие Гоминьдана на бóльшей части северо-восточного и центрального Китая. В то время, как японские войска были сосредоточены в городах и вдоль основных транспортных магистралей, а также в Маньчжурии, чтобы противостоять потенциальному советскому вторжению, огромные территории, на которых проживали миллионы китайцев, оставались фактически неуправляемым пространством. Коммунисты проникли в эти районы, чтобы расширить свой политический контроль, создать Народно-освободительную армию (НОАК) и укрепить свою патриотическую bonafide[150] в качестве антияпонского сопротивления. Революционеры, которые впоследствии пытались реализовать крестьянскую концепцию Мао в других регионах, например, в Латинской Америке, обнаружили, что зачастую сельские жители неохотно становятся революционерами, поэтому их организация против даже умеренно компетентного политического режима редко приводит к успеху.

Во-вторых, книга Мао «О партизанской войне» была названа библией повстанцев, а ее главный доктринальный вклад заключался в формулировании концепции затяжного революционного процесса, состоящего из трех отдельных этапов: на первом, оборонительном, этапе революционеры занимаются идеологической обработкой гражданского населения, вербуют и обучают революционные кадры и совершают акты насилия, чтобы дискредитировать и подорвать режим. Второй этап в основном состоит из «масляного пятна» территориальной экспансии со все более крупными, более совершенными и лучше вооруженными силами, способными изолировать и громить контингенты правительственных войск. Наконец, действующий режим настолько физически и психологически ослабляется, что терпит поражение от крупных, организованных по традиционному принципу революционных сил. [2]

Однако в действительности работа «О партизанской войне» представляла собой отрывочные размышления о состоянии конфликта Мао с Чан Кайши, а не книгу рецептов успешного достижения победы через последовательность трехэтапного восстания — стратегического процесса, который приписывают ему оппоненты-противоповстанцы. [3] Некоторые ученые обнаруживают там написанные непонятно кем фрагменты, или откровенный плагиат, в которых отсутствует многословный, чрезмерно наигранный стиль политических трудов Мао. До конца 1930-х годов у него было мало военного опыта и знаний. Чан Кайши, напротив, имел десятилетия боевого опыта как в кампаниях по консолидации против полевых командиров и коммунистических повстанцев в 1920-х и 1930-х годах, так и против обычных японских войск во Второй мировой войне. Четвертая и Пятая кампании окружения Чана 1932–1934 годов, сочетавшие в себе строительство блокгаузов и военную колонизацию с мобилизацией зажиточных слоев населения и крестьянства, высмеяли теории Мао о крестьянском восстании и спровоцировали «Великий поход» Мао в Хунань, во время которого крестьяне не захотели поддержать бегущих коммунистов. [4] (Обычно Мао винил в неудачах коммунистов своих подчиненных, в частности советских советников за то, что они поощряли ведение обороны на стационарных позициях, а не полагались ради выживания на мобильность и внезапность, как во время кампаний Чана в 1930–1934 годах). [5] В результате «Великого похода» Коммунистическая партия Китая (КПК) сократилась до закаленного ядра, в котором доминировал Мао и которое нашло убежище в Хунане, отдаленной провинции на севере центрального Китая, где Мао Цзэдун начал излагать свои революционные концепции, в центре которых была затяжная трехэтапная борьба. Американский историк Уильям Фуллер полагает, что статьи Мао «можно рассматривать как образец дезинформации… скорее для того, чтобы поднять дух деморализованных коммунистических ветеранов “Великого похода”, чем в расчете на то, что он внес глубокий оригинальный вклад в развитие марксистской мысли». [6]

Наконец, репутация Мао как Клаузевица современных повстанческих движений [7] сложилась благодаря его победе над Чан Кайши, достигнутой скорее в результате ряда случайных событий, которые привели в 1949 году к победе коммунистов в Китае, а не потому, что он реализовал грандиозный трехэтапный революционный замысел. На самом деле, Мао мог бы так и остаться незначительной сноской в бурной межвоенной истории Китая, если бы Чан не был похищен в декабре 1936 года своими людьми, справедливо опасавшимися, что лидер Гоминьдана планировал отвлечь войска, противостоящие японским силам в Маньчжурии, на Хунань. Вместо того, чтобы искоренить КПК, как он и планировал, Чан был вынужден заключить тактический союз с Мао в качестве условия своего освобождения. Спустя всего семь месяцев, в июле 1937 года, незначительный инцидент на мосту Марко Поло под Пекином привел к началу Второй мировой войны в Азии, и менее чем через месяц пятьдесят дивизий Чана оказались в руках японцев и не смогли уничтожить своих коммунистических соперников[151].

Военные годы оказались разрушительными для Гоминьдана, в то время как Мао использовал их для превращения КПК в основного игрока в Китае, а также для создания НОАК для борьбы за власть в 1945 году. Гоминьдан принял на себя основную тяжесть борьбы с японцами, во время которой Чан Кайши пожертвовал большинством своих лучших дивизий и их лидерами. Японцы заняли восточное побережье и нижнюю часть долины Янцзы — центр политической власти и источник богатства Гоминьдана. Это способствовало дальнейшему дроблению политической базы Чан Кайши, и без того раздираемой соперничеством военачальников, коррупцией и безудержной инфляцией. Капитуляция Японии в августе 1945 года не принесла Чану триумфа, но его националистический режим оказался опустошенным, разделенным и деморализованным. В отличии от коммунистов, Гоминьдан, оттесненный на юг и запад Китая, оказался также не в состоянии заполнить политическую пустоту на северо-востоке, образовавшуюся после капитуляции Японии и советского вторжения в Маньчжурию в соответствии с Ялтинским соглашением. Коммунистическая партия Китая собрала японское оружие, достаточное для оснащения 600 тысяч солдат, а кадры КПК и НОАК при советской поддержке оккупировали Маньчжурию. Это означало, что, когда Соединенные Штаты помогли Чан Кайши занять крупные города Маньчжурии, солдаты Гоминьдана оказались растянутыми вдоль тысячемильного железнодорожного коридора, их гарнизоны были изолированы и постепенно удушались. К началу 1948 года позиции Гоминьдана на севере начали распадаться, поскольку ее солдаты все чаще переходили на сторону коммунистических сил, продвигавшихся на юг. В начале 1949 года Мао отмахнулся от попыток Чана, который теперь владел только Пекином и Тяньцзином на севере, вступить в переговоры, и после провозглашения Китайской Народной Республики в октябре 1949 года Чан Кайши вместе с оставшейся частью Гоминьдана оказался в изгнании на Тайване. [8]

Одним словом, победа коммунистов в Китае в гораздо бóльшей степени зависела от череды обусловленных обстоятельствами событий, вытекавших из беспорядка, неурядиц и поражения японского вторжения 1930-х годов, чем от планомерного развития революционной доктрины, основанной на мобилизации крестьянства. Репутация Мао после 1949 года опиралась на китайскую традицию осыпать лидера военными и гражданскими почестями и с готовностью присваивать себе достижения других, чтобы создать культ личности «великого человека». В отчаянном поиске освободительного плана в стиле «победа без сражений», теоретики непрямого подхода и левые идеологи вознесли Мао в стратосферу ведущих стратегов. [9]

Но хотя победа Мао и была драматичной, она не была внезапным поворотом в судьбе Запада, а стала частью долго развивавшейся тенденции. Вызов либерализму XIX века не возник внезапно в конце Второй мировой войны. Это явление также не было уникальным для государств и наций, стремящихся к деколонизации в формальном смысле этого слова. Однако в идеологическом контексте Холодной войны успехи Мао в Китае и порожденная им доктрина революции, казалось, превратили зарождавшиеся после 1918 года националистические восстания в скоординированную коммунистическую угрозу «широкой и постоянной системе общей безопасности», основанной на западных либеральных принципах, изложенных в августовской Атлантической хартии 1941 года, руководящих документах Нюрнбергского трибунала и Организации Объединенных Наций, идеологии свободной торговли Бреттон-Вудса и плане Маршалла. [10]

Дэниел Моран перечисляет некоторые современные или даже постмодернистские преимущества, которыми воспользовались повстанцы после 1945 года и которые были доступны их предшественникам до Второй мировой войны лишь в зачаточном виде.

Во-первых, он указывает на «асимметричные мотивы» в виде желания революционных политических изменений и наличия политической воли и смекалки, чтобы довести дело до конца, что ставило Запад в психологически невыгодное положение, несмотря на превосходство в материальных средствах.

Во-вторых, послевоенные революционные движения могли мобилизовать мировое общественное мнение, чтобы заручиться дипломатической, экономической и военной поддержкой и даже подорвать гражданскую поддержку противоповстанцев. Ради поддержки повстанческих движений, коммунизм и арабский национализм, если взять лишь эти два примера, в состоянии привлечь ресурсы и дипломатическое давление через международные организации, такие как Организация Объединенных Наций. Предание огласке жестокости тактики борьбы с повстанцами, которая может включать в себя пытки, лагеря для переселенцев или массовые убийства коренного населения, заставляет население западных стран сомневаться в моральных издержках «малых» войн, ведущихся ради сохранения изживших себя имперских владений. «Хотя такая помощь не гарантирует успеха, ее отсутствие практически всегда является синонимом провала», — пишет Моран. Другими словами, революции, лишенные поддержки извне, могут быть изолированы и задушены, как, например, революции на Филиппинах, в Малайе и Кении после 1945 года; а победа Вьетминя/Вьетконга в Индокитае, между тем, стала бы гораздо проблематичнее, если бы не серьезная помощь со стороны Китая и, в конечном счете, Советского Союза.

В-третьих, успешные повстанческие движения приобретают устойчивость благодаря идеологической приверженности, возвышающейся над клановыми или племенными интересами, а также организационному потенциалу и выносливости населения для участия в затяжной войне. Идеология может быть использована для того, чтобы объяснить общность интересов различных социальных групп и настроить их против противоповстанческой тактики «разделяй и властвуй». Поскольку революционеры признают, что война — это политический акт, они используют тактику затягивания конфликта, чтобы увеличить время и ресурсы, затрачиваемые на борьбу с повстанцами, консолидировать свою базу с помощью политических, экономических и социальных мероприятий на низовом уровне и лишить противоповстанцев победы, полагаясь на мобильность и внезапность, а не на стремление нанести им военное поражение. Таким образом, повстанец может заставить время работать на себя, чтобы подорвать желание противоповстанцев продолжать длительный, дорогостоящий, деморализующий и в конечном итоге бесполезный конфликт. [11]

Тот факт, что по своему идеологическому наполнению и по стратегическому замыслу лишь немногие повстанческие движения после Второй мировой войны были коммунистическими, а тем более маоистскими, не имел большого значения. [12] Важно то, что идеология послужила всеобъемлющим обоснованием для появления последовательной стратегической и тактической доктрины повстанчества, которая сделала народную войну середины века вполне современной или даже постмодернистской и отправила тактиков «малых» войн на поиски доктрины противодействия. Если говорить словами наставления FM 3-24, тоLaguerrerévolutionnaire[152] — для борьбы с которой неоимпериализм, по сути, обрядился в одеяние антикоммунистического или антиджихадистского крестового похода — это:

Для того, чтобы охватить социальные, экономические и пропагандистские методы, использовавшиеся маоистскими или постмаоистскими повстанцами для завоевания популярности, идеологическая конкуренция потребовала модернизации доктрины «малых» войн в современное противоповстанчество.

Одна из величайших ироний противоповстанческой ярости после 2006 года заключается в том, что доктрина эта была рождена в тени двух проигранных войн — двухактного противостояния в Юго-Восточной Азии, интенсивность и продолжительность которого явились прямым результатом победы Мао в Китае, и войны в Северной Африке, вдохновленной, пусть и косвенно, доктриной длительной народной войны. И действительно, фундаментальный постулат сторонников противоповстанчества заключается в том, что правильное применение такой доктрины позволило бы выиграть эти войны для Франции и Соединенных Штатов. Этот аргумент должен вызывать серьезные подозрения, хотя бы потому, что он прославляет пантеон «коиндинистов»[153], наполненный неудачниками, а иногда и военными преступниками, утверждавшими, что они побеждали на своем фронте и могли бы выиграть всю войну, если бы правительство/народ/традиционный военный истеблишмент не ударили бы им в спину. Упрощенное утверждение, что если бы в Индокитае/Вьетнаме и Алжире была применена правильная тактика, то эти конфликты попали бы в колонку побед противоповстанчества, является заманчивым, но неубедительным. Обе или все три войны, в зависимости от того, как их считать, были проиграны потому, что стратегический контекст, в котором они велись, не позволял найти тактическое решение.

У французского и американского опыта борьбы с повстанцами есть и другие общие черты, кроме мифа об ударе в спину. И французы, и американцы стали свидетелями краха военно-гражданских отношений, хотя галльская версия оказалась гораздо более впечатляющей. Французские противоповстанцы вырыли себе могилу в Индокитае и Алжире своим открытым неповиновением французскому правительству, что стало плодом медленной коррозии франко-колониальных военно-гражданских отношений, начавшейся еще при Бюжо. К 1946 году материковая часть Франции была сосредоточена на восстановлении экономики после Второй мировой войны, не желая перенаправлять помощь по плану Маршалла в индокитайские болота и леса, и разрываясь между страхом перед СССР и тревогой перед немецким перевооружением. В результате там все больше расходились с колониальным офицерским корпусом Франции, политизированным в результате взаимопроникновения военных и гражданских функций, одержимым преследованием непочтительных, бедно одетых раскольников в имперской глубинке, и ностальгически привязанным к величию имперского прошлого Франции как индикатору будущего. Изначально поддерживая имперскую политику, ни в метрополии, ни в колониях население не смогло поддерживать свой энтузиазм в отношении кажущихся бесконечными долгих войн. Французская двойственность усугублялась репрессивными методами, применявшимися против мусульман в Алжире, а также «эффектом бумеранга», который они вызывали в метрополии против мусульманских рабочих и французских антивоенных активистов, — методы, которые неприятно напоминали те, что применялись во Франции во время правления четырехлетнего кондоминиума Вишѝ и нацистов во время Второй мировой войны.

И последнее замечание: опыт «малых» войн Франции и США напрямую связан с доктриной. После поражения в Алжире в 1962 году французские офицеры пропагандировали свои, дискредитировавшие себя, методы в американских штабных колледжах, в корпорации RAND[154], Гарвардском университете и в ряде латиноамериканских стран, где военные хунты, такие как аргентинская, применяли жестокие методы «Битвы за город Алжир» против собственного населения. Несмотря на поражение во Вьетнаме и сомнительный успех порожденной французами программы убийств «Феникс» во Вьетнаме, современные американские «коиндинисты» возродили французский опыт, полученный во время войны за независимость Алжира, благодаря трудам французского участника той войны Дэвида Галюлы, чьи идеи и легли в основу наставления FM 3-24: Противоповстанчество издания 2006 года.

Нигде поиск канона для идеологического единства противоповстанчества не был столь интенсивным, как во Франции. Едва Париж вырвался из кошмара поражения и оккупации, как его охватили две «малые» войны в Индокитае и Алжире. Оглядываясь назад, можно сказать, что страна, выбравшаяся из четырехлетнего периода поражения и оккупации, должна была обладать необычайным высокомерием и самообманом, чтобы разбитой и униженной армией вновь занять непригодную для обороны, требующую значительных затрат зависимую территорию. Однако, как отмечает Дэниел Моран, удержание колоний рассматривалось как упражнение в моральном перевооружении Франции с целью преодоления последствий бесчестья Второй мировой войны. [14]

Французская армия вернулась в Индокитай в октябре 1945 года благодаря помощи британцев, но обнаружила там Хо Ши Мина, обосновавшегося на севере вместе со своими войсками. Один из историков считает, что администрация Трумэна упустила возможность использовать свои значительные рычаги влияния, чтобы заставить Париж пойти на компромисс с Хо. [15] К сожалению, проблема заключалась в том, что, хотя Париж и был готов пойти на политический компромисс с Вьетминем, французские военные, похоже, были полны решимости продолжать действовать в Индокитае так, как будто поражения Франции, японской оккупации и вьетнамского сопротивления никогда не существовало. Шестого марта 1946 года французское правительство согласилось признать Временную Республику Вьетнам Хо Ши Мина в качестве свободного государства в составе Французского Союза, однако в приступе военно-гражданского взаимопроникновения управление Индокитаем полностью перешло в руки французских военных, которые и не собирались соблюдать это соглашение. В частности, сосуществование с вьетнамскими националистами не устраивало бывшего монаха-кармелита и жесткого колониалиста Верховного комиссара адмирала Тьерри д’Аржанлье. Опасаясь, что Париж продастся Хо, д’Аржанлье намеренно отказался обсуждать детали соглашения о признании Вьетнамской республики и организовал другие неприятности. Военные столкновения между французскими и вьетминьскими войсками нарастали, пока к декабрю 1946 года не переросли в полномасштабную войну.

Спровоцировав войну, французские военные обнаружили, что они плохо к ней подготовлены. Военные действия выявили у Франции ряд серьезных недостатков, начиная с приоритета Парижа по восстановлению обычной армии для обороны метрополии и оккупации Германии. Французская армия начала восстанавливаться с помощью США с 1943 года, но ей катастрофически не хватало офицеров и сержантов, не говоря уже о механиках, снабженцах и современном вооружении. Поскольку французские призывники по закону были освобождены от колониальной службы, войну пришлось вести симбиозу, состоящему из французских морских пехотинцев, иностранных легионеров, сенегальцев и североафриканцев — чья численность достигла к концу войны примерно 235 тысяч солдат, к которым присоединились 261 тысяча плохо обученных и слабо мотивированных новобранцев из «ассоциированных государств» Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. [16]

Проблема Парижа, однако, заключалась в том, что он не заложил в противоповстанческую кампанию политическую основу. Политическое и военное руководство Вьетминя проявило способности и терпение, особенно после того, как в октябре 1947 года оно было рассеяно и едва избежало захвата, когда французские десантники обрушились на их штаб и центр материально-технического снабжения в Бак-Кане на Тонкинском нагорье. Хотя французская стратегия обезглавливания провалилась, армия удерживала основные населенные пункты, патрулировала главные дороги и контролировала жизненно важные районы выращивания риса в Кохинхине и дельте Красной реки в Тонкине. Примерно 30 тысяч плохо вооруженных вьетминьцев были рассеяны, однако французам не удалось преобразовать тактически патовую ситуацию в политическое преимущество, которое заставило бы время работать на них. В 1949 году Париж поставил во главе государства бывшего императора Бао Дая, однако у него не оказалось сторонников, и, чтобы привлечь внимание вьетнамских националистов, он объявил о нейтралитете в войне между французами и Вьетминем и быстро сбежал на Лазурный берег. Таким образом, французам пришлось повторять кампанию по укреплению колоний, начатую в XIX веке.

Хотя у французов была богатая традиция ведения «малых» войн, восходящая к Бюжо, Галлиени и Лиотэ, собрать воедино все составляющие успешной стратегии противоповстанческой войны в Индокитае им не удалось, хотя они и пытались. Несмотря на то, что французы прибыли в Сайгон в 1858 году, они так и не создали эквивалент Арабских бюро для Индокитая, а вернувшись в 1945 году после японской оккупации, обнаружили, что ситуация изменилась. Мало того, что войска Хо контролировали бóльшую часть территории к северу от шестнадцатой параллели, так еще и прежние хозяева Индокитая, на которых они могли бы рассчитывать в плане местных знаний, погибли в лагерях для японских военнопленных или были уволены со службы де Голлем, раздраженным тем, что Индокитай во время Второй мировой войны оставался твердо провишистским. Это означало, что молодые конкистадоры движения «Свободная Франция» — д’Аржанлье, Леклер и Салан — высадились в Сайгоне осенью 1945 года на незнакомой земле.

Им пришлось наспех создавать колониальную инфраструктуру, начав с системы разведки, этого цементирующего блока любой успешной противоповстанческой кампании. Лишившись, говоря маоистским языком, способности отделять рыбу от моря[155], для получения информации французам пришлось прибегнуть к пыткам. Когда подразделения попадали в засаду, подвергались снайперскому огню и минированию, военные отвечали коллективными наказаниями. [17] Концентрация населения представляла собой тактику, знакомую французам со времен «деревень феллахов» Бюжо, созданных в 1846–1855 годах, и повторенную также британцами в Малайе в тот же период времени. Утверждается, что стратегические деревни имели определенный успех в Камбодже в качестве тактики борьбы с повстанцами, якобы потому, что они были организованы камбоджийскими войсками под эгидой короля и отвечали минимальным стандартам занятости, гигиены и обороны, — хотя успех, каким бы он там не был, мог быть обусловлен политическими факторами. [18] Ни французы, ни американцы не смогли заставить стратегические деревни работать в качестве тактики умиротворения во Вьетнаме. [19] Хотя французы и направили в Индокитай экспедиционные силы сопоставимые по масштабу с Англо-бурской войной, им не хватало войск для блокады вражеских районов или для систематического проведения так называемой quadrillage d’auto-defense[156] — тактики, которая по сути представляла собой разбивку района на участки с последующим поиском повстанцев. [20]

Не имея достаточного количества войск для контроля над сельской местностью, французы в колониалистской манере начали заключать тактические союзы с такими группами меньшинств, как Каодай в Кохинхине, католики в дельте Красной реки Тонкина, некоторые племена монтаньяров в верхнем Тонкине, а также Биньсюйен, — автономной националистической группой, превратившейся в преступный синдикат, контролировавший бóльшую часть проституции, азартных игр и контрабанды опиума в Сайгоне. Однако эти меньшинства были небольшими, локализованными и часто заключали пакты о ненападении как с Вьетминем, так и с Францией.

На новый, 1950 год, французские противоповстанцы, вероятно, поздравляли себя с тем, что им удалось стабилизировать ситуацию во Вьетнаме. Но в том же году ход войны решительно развернулся против них. Едва Мао одолел в 1949 году Чан Кайши, как подразделения Вьетминя начали отправляться на север для прохождения боевой подготовки, и в Тонкин они вернулись, вооруженные минометами, артиллерией и радиостанциями, начав оказывать давление на сеть «масляных пятен», которые Галлиени и другие создали в 1890-х годах, — форпостов, связанных между собой Route Coloniale № 4[157], проходящей через известняковые пики вдоль границы Тонкина с Китаем. Когда в октябре 1950 года французы решили эвакуироваться, их отступление по извилистой дороге RC № 4 обернулось разгромом. Французские войска отошли с гор в сторону дельты Красной реки и Ханоя, оставив за собой тысячи погибших, что Бернардом Фоллом было названо худшим поражением французской империи со времен захвата Вулфом Квебека в 1759 году. Париж поспешно вызвал на помощь героя Второй мировой войны Жана де Латтра де Тассиньи, который возвел кольцо блокгаузов вокруг дельты Красной реки, опираясь на мобильные пехотные резервы, артиллерийскую поддержку с речных судов и авиацию, чтобы отразить наступление «третьего этапа» Во Нгуен Зиапа на Ханой в первые шесть месяцев 1951 года.

Карта 3. Индокитай.

Де Латтр, похоже, снова добился временного затишья. И хотя французы в основном сдали китайскую границу и были вынуждены вернуться в дельту Красной реки, начало войны в Корее в июне 1950 года заставило Вашингтон начать рассматривать французскую войну в Индокитае как антикоммунистическую, а не как колониальную борьбу, и оказать значительную помощь. Кроме того, французы сохранили мощные военные силы в виде специализированных коммандос, десантных и механизированных подразделений.

Французские колониальные солдаты, созерцавшие поражение в Индокитае в мае 1954 года, пришли к выводу, что они проиграли, потому что солдаты обычной армии не понимали, как вести противоповстанческую войну, и потому что они оказались «брошены на рисовых полях» французским правительством и народом, забывшими о пагубных последствиях имперского отступления для национальной чести и влияния. [21] Действительно, Жюль Руа, один из тех военных, ставших бытописателями, объяснил логику Дьенбьенфу как «поиск классической, детально спланированной битвы, в которой французы надеялись обрушить разрушительную мощь современных технологий на неуловимого коммунистического врага и разбить его железным кулаком». [22] Такой ревизионизм вряд ли удивителен — в конце концов, утверждение об «ударе в спину» являлось их рефреном со времен Бюжо. А вот чего они не признали, так это то, что растущее влияние противоповстанцев на французскую стратегию в Индокитае еще в 1951 году заложило основу для фиаско при Дьенбьенфу, случившегося три года спустя. Решение французов занять этот опорный пункт в ноябре 1953 года явилось не поиском кульминационного Аустерлица обычной войны в джунглях, а скорее отчаянной попыткой ухватиться за соломинку упорства и выживания индокитайского предприятия Франции с помощью иррегулярной войны. Чем больше французы были вынуждены прибегать к обороне, тем больше они обращались к силам специального назначения, чтобы вернуть стратегическую инициативу — точно так же, как и немцы во Второй мировой войне. Для французских офицеров, заключенных в дельте Красной реки, идея о том, что они могут объединить свои наступательные оперативные возможности с тактикой «масляных пятен» для создания очагов сопротивления в «тылу» вьетминьцев, стала плодом четырех мифов их собственного производства.

Первым из них была сохранившаяся память предков о тактике «масляных пятен» Галлиени, реализованной в 1890-х годах среди меньшинства тонкинского населения — монтаньяров. Вера в тактическую эффективность «масляных пятен» стала символом веры французской армии, где никогда не задумывались об их контексте и не понимали, что на самом деле стабилизировать тонкинскую границу с помощью «масляных пятен» не удалось, и она еще долго после ухода Галлиени в 1896 году оставалась отдаленным и неспокойным регионом, где царило беззаконие. Успех «масляных пятен» был всего лишь колониальным мифом, распространяемым Лиотэ, чтобы прославить гений своего покровителя Галлиени и обеспечить создание в 1900 году отдельной колониальной армии. Все «масляное пятно» Галлиени свелось к выращиванию на Тонкинском нагорье опиумного мака, чтобы отвлечь внимание китайцев и вьетнамцев от угона буйволов и похищений женщин монтаньяров, и натравить племена монтаньяров друг на друга за контроль над торговлей опиумом.

Вторым фактором, подтолкнувшим французские войска к Дьенбьенфу, стал лоуренсовский миф о белом специалисте, помогающем группам простых горных племен одержать победу над злыми и жестокими жителями низин, — в данном случае над той же самой смесью китайских и вьетнамских нежелательных элементов, угнетавших этих жителей еще во времена Галлиени, только теперь уже коммунизированной. Французы сохранили романтизированное представление о монтаньярах как о простом народе, чья лояльность может быть завоевана продолжением politiquedesraces, защищавшей их от хищных вьетнамцев и китайцев. «Монтаньяры заслуживают нашей заботы и защиты, — писал в своих мемуарах французский командир Рауль Салан. — Они любят нас, они доверяют нам. Мы не имеем права их бросить». [23] Таким образом, в угоду расистским сантиментам XIX века и вере в стратегический потенциал сил специального назначения, французы оказались готовы заложить во Вьетнаме все свое будущее.

Третьим фактором, подтолкнувшим французов к поражению при Дьенбьенфу, стал миф о том, что во время Второй мировой войны французское Сопротивление создало в оккупированной немцами Франции так называемый «климат незащищенности», под которым, предположительно, подразумевалось отвлечение немецких войск атаками сил Сопротивления, что и позволило союзникам в июне 1944 года успешно вторгнуться в Нормандию. Объединение повстанцев с силами основной армии во Второй мировой войне просто представлялось как обновленный вариант использования Веллингтоном partidas на Пиренейском полуострове, или как взаимодействие экспедиционной армии Алленби с Арабским восстанием Лоуренса. Вера в стратегическую ценность французского Сопротивления во Второй мировой войне была принята во Франции как символ веры, особенно в армии, отчаянно пытавшейся придумать любые байки, чтобы замаскировать свой позорный крах в 1940 году. Перенос такой стратегии Сопротивления в Индокитай в 1951 году заключался в расчете на то, что значительные силы Вьетнама можно будет отвлечь от осады стратегически важной дельты Красной реки, где находились Ханой и тонкинский портовый город Хайфон, с помощью организованного французами «сопротивления» у них в «тылу».

Вера в устойчивость этого сопротивления подкреплялась четвертым мифом о специальных операциях — о непобедимости укрепленных авиабаз или «коробок», как это было выработано Уингейтом во время операции «Четверг» в Бирме в 1944 году. Эти базы, снабжаемые с воздуха, служили своего рода «причальными пунктами» для мобильных операций по уничтожению японских баз, а так же убежищами, способными выдержать осаду. И неважно, что в 1944 году японцы уже находились на пределе своих сил, и что во время анализа, проведенного после операции «Четверг», был сделан вывод о том, что войсковые формирования дальнего проникновения были слишком легкими, чтобы они могли добиться чего-то бóльшего, чем просто отвлекающего эффекта, и что «операции по проникновению в ближний тыл в сочетании с действиями основных сил в течение ограниченного периода» были предпочтительнее создания «коробок», удаленных от основных баз, которые не могли бы быть щедро поддержаны с воздуха. [24] Вместо этого французский командующий в Индокитае во время Дьенбьенфу, генерал Анри Наварр, решил защищать низменности, слишком удаленные от его базы в дельте Красной реки, выбрал неправильных командиров, недооценил наступательную мощь Вьетминя, который при поддержке китайцев становился все сильнее, и проигнорировал политический контекст Женевской конференции, которая началась в апреле 1954 года с целью разрешения нерешенных вопросов в Корее и Индокитае, и давшей коммунистам стимул переломить ситуацию в свою пользу.

Чтобы воплотить эти мифы в жизнь, в 1951 году майор, впоследствии полковник, Роже Тренкье вдохновился на создание Смешанной группы парашютно-десантных коммандос[158], целью которой было создание антивьетминьских макѝ[159]. Тренкье летал над Тонкинским нагорьем в надежде вызвать положительную реакцию у групп племен монтаньяров, населявших этот регион, и если это удавалось, он приземлялся и убеждал деревенского старосту добровольно набрать новобранцев, которых отправляли в лагерь спецназа в Кап-Сен-Жак под Сайгоном для обучения противоповстанческой тактике. Затем их должны были перебрасывать в горы с оружием, рациями, наличными и кадровыми спецназовцами из числа французских офицеров и сержантов. Такое ядро должно было формировать «сотни», названные так потому, что каждое повстанческое коммандо должен было насчитывать около сотни монтаньяров. В таком составе племена монтаньяров под руководством французов должны были нападать на силы Вьетминя с тыла, собирать разведданные и перекрывать маршруты снабжения, вынуждая командующего Во Нгуен Зиапа отвлекать значительное количество войск из дельты Красной реки.

Эксперимент обернулся трагедией. Хотя поначалу вьетминьцы были захвачены врасплох, во второй половине 1952 года они быстро перегруппировались и выдвинулись против разрозненных групп сопротивления монтаньяров, возглавляемых французами, и обратили их в бегство. Чтобы спасти разрозненные группы бегущих местных макѝ и их французских специалистов, в октябре 1952 года французский командующий Рауль Салан поспешно построил в местечке На-Сан базу, которую он окрестил baseaéroterrestre[160]. Воздушно-наземный «еж» Салана состоял из колючей проволоки, траншей и обеспечивающих взаимную поддержку опорных пунктов, расположенных на возвышенностях, куда он перебросил по воздуху 15 тысяч человек с артиллерийской поддержкой. На-Сан появился слишком поздно, чтобы спасти большинство макѝ Тренкье и их французских командиров, которые погибли за проволокой, но когда в конце ноября 1952 года Зиап попытался одолеть эту базу, огонь французской обороны отбил его войска, пока он не исчерпал свои боеприпасы и не был вынужден отложить атаку.

Поэтому, несмотря на тактический успех (поскольку наспех построенный «еж» устоял перед атаками Зиапа), в качестве «причального пункта» для макѝ, возглавляемой французами, На-Сан обернулся стратегической неудачей. Лишившись стратегической ценности, база в На-Сане была оставлена французами в 1953 году. То, что они спустя год, за который произошло дальнейшее истощение французских сил и закончилась Корейская война, оказались готовы вновь рискнуть гамбитом с baseaéroterrestre, можно объяснить только тем, что во французской стратегии стала доминировать одержимость специальными операциями и сопутствующими ей мифами. Имея все побудительные причины для дальнейшей очистки своих границ от капиталистических держав, Пекин организовал Женевскую конференцию, на которую Хо Ши Мин согласился в октябре 1953 года. По сути, операция «Кастор» стала ничем иным, как обновленным «масляным пятном», то есть постепенным расширением зоны умиротворения из безопасного района базирования с помощью скоординированных военных, разведывательных, экономических и политических методов. Как и большинство сценариев, вдохновленных иррегулярными войнами, он отражал отчаяние, чувство стратегической уязвимости и склонность к самообману французских противоповстанцев, которые нашли в катастрофе На-Сана положительный момент, несмотря на то, что ее основная цель по защите макѝ провалилась. Вопреки протестам офицеров-десантников о том, что скудные ресурсы безрассудно тратятся на планы спецназа по созданию эфемерного сопротивления, к началу 1954 года французы заявили, что они на пути к созданию «огромной партизанской зоны» в северном Тонкине, которая станет вторым фронтом. Анри Наварр хвастался, что макѝ — это его «артиллерия», и строил планы по подготовке 40 тысяч монтаньяров. [25]

Но все дело было в том, что Зиап не отвлекался на фантазии о французских макѝ и расширяющемся «масляном пятне» французского влияния в отдаленных горных регионах. В сентябре 1953 года он был занят подготовкой к «третьему этапу» наступления на дельту Красной реки с целью захвата Ханоя и Хайфона, которые он рассматривал как центр оперативной устойчивости для контроля над Тонкином и стартовой точкой стратегии по расшатыванию всей французской позиции в Индокитае. Чтобы переориентировать Зиапа на макѝ, которых французы организовали на северо-западе Тонкина вокруг Лай-Чау, вмешались его китайские советники, рассудив, что у вьетминьского командующего все еще не хватает сил для ведения обычных операций против французов на их базе на Красной реке. Пекин рассчитал, что, создав своих макѝ в Лай-Чау, французы будут вынуждены их защищать, и не в последнюю очередь потому, что это был крупный район производства опиума, прибылью от которого частично финансировались французские спецоперации. Когда в начале ноября 1953 года французская разведка пришла к выводу о «неизбежности действий повстанцев против наших макѝ в стране Тай», французское командование заглотило наживку. Наварр начал воздушно-десантную операцию по превращению самой широкой долины Тонкинского нагорья в baseaéroterrestre и перебросил макѝ из непригодного к обороне Лай-Чау в Дьенбьенфу. Но Дьенбьенфу не стал На-Саном, поскольку китайцы убедились, что у Зиапа хватит ресурсов, чтобы разгромить изолированный французский гарнизон.

Таким образом, стратегия, основанная на вере в эффективность «масляного пятна», привитой пропагандой Лиотэ, сентиментальная привязанность к монтаньярам в духе лоуренсовского романтизма, миф Второй мировой войны о макѝ, чрезмерная зависимость от специальных операций в стремлении переломить стратегическую динамику войны, и желание сохранить контроль над важным сегментом опиумной торговли создали основу для катастрофы, от которой французские успехи в Индокитае оправиться уже не смогли. [26]

Почти неизбежно сторонники laguerresubversive утверждали, что солдаты, обученные обычным методам ведения войны, утратили шансы на победу, поскольку пытались вести в Дьенбьенфу обычное сражение слишком далеко от своей базы обеспечения и при недостаточной авиационной поддержке. Однако французские противоповстанцы не смогли признать тщетность тактики борьбы с повстанцами в качестве пути к победе в отсутствие жизнеспособной политической стратегии. Чем очевиднее становилось, что их тактика противоповстанчества не работает, тем отчаяннее французы пытались воплотить в жизнь фантазии о специальных операциях, чтобы переломить стратегический ход войны. В Дьенбьенфу увлечение созданием монтаньярских макѝ привело к чрезмерному растягиванию французских войск и непосредственно к кульминационному сражению, поставившему жирный восклицательный знак во французской главе Индокитайской войны. Все эти проблемы всплыли в Алжире, где разлагающее влияние военно-гражданского взаимопроникновения в сочетании со склонностью галлов к грандиозным жестам вновь превратили обычное меню противоповстанчества из тактического разочарования в стратегическую катастрофу.

Хотя исторически la politique du faite accomplie[161] закрепила за французскими колониальными военными роль политического актора, тактика [27] в Алжире была намеренно выстроена таким образом, чтобы подорвать любые, пусть и маловероятные, перспективы того, что Париж сможет договориться о политическом компромиссе, способном передать власть умеренным националистам. В ходе этого процесса французские противоповстанцы умудрились к концу войны объединить бóльшую часть мусульманского населения Алжира вокруг Фронта национального освобождения (ФНО)[162]. Кроме того, основные положения французской доктрины противоповстанчества в сочетании со слабым административным и полицейским присутствием в Северной Африке потребовали от французских военных уже с 1955 года все чаще совмещать административные, полицейские, судебные и боевые функции. Они также начали принимать оперативные решения, имевшие далеко идущие политические последствия, [28] и все это способствовало дальнейшей политизации значительной части французского офицерского корпуса. В попытке направлять политику Франции в Алжире, французские противоповстанцы оттолкнули от себя французское население и превратили задачу французского правительства в Алжире, состоявшую вначале в разгроме ФНО и увековечивании Algériefrançaise[163], в борьбу за восстановление власти государства над отрекшимися военными. [29]

Успех алжирского Фронта национального освобождения, этой крошечной интриги плохо вооруженных революционеров, чья теория победы основывалась на наивном предположении, что несколько террористических актов спровоцируют восстание мусульман против французской оккупации Магриба, в ноябре 1954 года казался маловероятным. У будущих освободителей были гораздо более мощные внутренние соперники в лице Демократического союза алжирского манифеста Ферхата Аббаса (ДСАМ)[164] — организации мусульманских священнослужителей, известных как улемы; Алжирской коммунистической партии (АКП) и Национального алжирского движения (НАД)[165], с которыми они вели постоянную борьбу. В Алжире проживало чрезвычайно разнообразное и разобщенное население, которому Фронт иногда навязывал свою власть жестокими методами. И все же, несмотря на то, что в ФНО было несколько талантливых лидеров, сделавших критически важный стратегический выбор и сумевших организовать блестящую кампанию психологической войны, в конечном итоге он одержал победу во многом благодаря тому, что французская тактика борьбы с повстанцами сумела за несколько лет дискредитировать реформаторов, убедить даже умеренных алжирских мусульман в том, что радикальный разрыв с Францией — это единственное жизнеспособное будущее, оттолкнуть французское население и переориентировать цели Парижа с разгрома ФНО и увековечивания Algériefrançaise на борьбу со сторонниками противоповстанчества, ставших отступниками, и за восстановление авторитета государства.

Уже в Индокитае жестокость французской тактики противоповстанчества привела к тому, что многие вьетнамцы перешли на сторону коммунистов. [30] Но вместо того чтобы признать, что подобная тактика, родословная которой восходит к Бюжо, Галлиени и Лиотэ, не сработала так, как изначально заявлялось, французские противоповстанцы начали дорабатывать, кодифицировать и переносить оперативные «уроки» Индокитая в Алжир, полагая, что им просто необходимо усовершенствовать свои методы противоповстанчества. Как и Лиотэ, полковник Шарль Лашруа верил, что его вѝдение социального католицизма сможет объединить французскую армию и сформировать у французского народа чувство национальной цели через имперскую миссию. Лашруа настаивал на том, что подрывная война, инспирированная коммунистами, является сценарием конфликта будущего, и по этой причине вся армия должна быть преобразована в противоповстанческие силы, так как ситуации обычного или ядерного конфликта маловероятны. [31] С 1953 года, будучи директором парижского Центра африканских и азиатских исследований (CEAA)[166], он руководил группой офицеров, изучавших труды Мао, Лиддел-Гарта и Т.Э. Лоуренса, с целью «преобразования менталитета политического и военного аппарата» для ведения противоповстанческой борьбы за Французскую империю. [32] Чтобы победить в народной войне Мао, французы должны были выкорчевать и переселить бóльшую часть населения, чтобы защитить его, создать под руководством антропологов программу психологических операций, и провести пропагандистскую кампанию, направленную на дегуманизацию ФНО, с целью убедить мусульман и французов в том, что конфликт в Алжире — это борьба с коммунизмом и панарабизмом, а не увековечивание колониализма. [33] Рецепт оказался провальным, поскольку он привел к устранению умеренной позиции; сковал принятие возможных политических решений, более выгодных для французских и алжирских интересов; и окончательно разобщил как военно-гражданские, так и внутривоенные отношения во Франции. Но какое бы влияние Лашруа и его ученики ни оказали на менталитет французских противоповстанцев, французская народо-центричная тактика к концу войны не оставила у мусульманского населения, не склонного самого по себе к революции, особого выбора, кроме как объединиться с Фронтом национального освобождения. Не будет преувеличением сказать, что французское противоповстанчество обрекло на гибель само дело Algériefrançaise, ради спасения которого оно и было задумано, но в то же время гарантировало, что поражение будет политически, социально, психологически и морально травмирующим для обеих стран.

Чтобы оправдывать затраты крови и национальных богатств в отдаленных регионах в течение длительного времени перед скептически настроенной общественностью, у которой есть другие заботы, противоповстанчество нуждается в глобальной угрозе. В 1954 году эта угроза была сформулирована в виде утверждения, что Франция в Алжире столкнулась с проблемой «революционной войны», которой управляла Москва. Это тенденциозное утверждение побудило французских противоповстанцев классифицировать Алжир как домино в большой игре Холодной войны, а удержание Алжира — как испытание с нулевой суммой для Франции и Запада на выносливость, решительность, твердость и приверженность моральным принципам. Таким образом, дело Algériefrançaise представлялось как вызов, сделанный французской армией для французского народа в лучших традициях Лиотэ, как средство восстановления самоуважения и уверенности Франции в себе после унижения 1940 года, а также как проверка морального перевооружения Франции и ее готовности играть роль глобальной державы. [34] Сценарий коммунистической угрозы также представлял собой удобное алиби в случае поражения, которое можно было переложить на французское население и правительство, не обладающее необходимыми качествами для главенствования. Тот факт, что война в Алжире подавалась противоповстанцами и их сторонниками как идеологическое столкновение между западной демократией и коммунистическим варварством, а также как искупление за Вторую мировую войну, осложнял признание Парижем ограниченности французской власти и интересов в Северной Африке.

Поскольку борьба с повстанцами рассматривалась как испытание национальной стойкости и боевого искупления, а вернувшиеся из индокитайских лагерей военнопленные находились под впечатлением от коммунистического промывания мозгов, французские офицеры сделали психологические операции центральным элементом кампании по контролю за нарративом войны как в Алжире и Франции, так и на международном уровне. Основополагающим принципом их оперативного подхода было то, что основой боевого потенциала этой войны является население, а не системы вооружений противника. Французские противоповстанцы пришли к выводу, что Вьетминь победил потому, что смог проникнуть во вьетнамское население, распропагандировал его и психологически им манипулировал. Однако попытка переломить ход психологической войны в Алжире оказалась не только крайне неудачной, она еще и привела к прямому вовлечению армии в военную политику посредством военно-гражданского взаимопроникновения, которое произошло, когда специальные административные и репрессивные полномочия, делегированные французской Ассамблеей министру по делам Алжира в 1956 году, были переданы армии. Принятие на себя широких управленческих, административных и полицейских полномочий позволило армейцам вновь, как во времена Бюжо, превратить Алжир в «военную провинцию». [35]

Учитывая эти обстоятельства, особое беспокойство вызывает тот факт, что французский опыт в Алжире помог оформить наставление FM 3-24 благодаря трудам Дэвида Галюлы, майора французской армии, чьи книги «Умиротворение в Алжире 1956–1958 гг.» и «Противоповстанческая война» сделали его проводником алжирского опыта Франции в современную американскую доктрину: «Из многих книг, оказавших влияние на написание полевого устава № 3-24, как говорят его соавторы, пожалуй, ни одна не была столь важна, как “Противоповстанческая война” Дэвида Галюлы», — пишет биограф Галюлы Энн Марлоу. Она считает, что «строгость, аналитическая изощренность и способность к самокритике» Галюлы, а также стилистическая ясность объясняют, почему два трактата, написанные в начале 1960-х годов малоизвестным французским майором, обладавшим ограниченным оперативным опытом, привлекли внимание авторов доктринального документа FM 3-24. «Для американских военных интеллектуалов методы Галюлы стали откровением», — утверждает Марлоу, и среди них — важность защиты населения, информационные операции, требование «бороться с коренными причинами» повстанчества и преимущества слияния гражданских и военных структур, когда военные принимают на себя многие функции управления и полицейского надзора. [36]

Почему эти стандартные методы борьбы с повстанцами стали «откровением», неясно, ведь они существовали как минимум с конца XIX века и были доступны даже в меру усердному студенту, изучающему военную историю. Скорее всего, Галюла стал привлекателен для авторов наставления FM 3-24 как минимум по трем иным причинам. Во-первых, он твердо придерживается традиции «малых» войн, рассматривая противоповстанческую борьбу с ее подавляющим фокусированием на тактике; с ее подчеркнутым игнорированием предупреждений Клаузевица об иррациональных влияниях, усиливающих интенсивность войны; и с интенсивной политизацией ее практиков как категорию, отличную от обычных военных действий. Для противоповстанцев тактика стала исчерпывающей целью, формулой, которая при правильном применении позволяет выиграть подобные соревнования независимо от стратегической обстановки, лишь бы у правительств хватило выдержки довести дело до их успешного завершения. Во-вторых, Галюла дал возможность авторам наставления FM 3-24 отделить зачастую инновационные тактические адаптации французской армии в Алжире от контекста расизма, жестокости и разрушения военно-гражданских отношений во Франции. Галюла оказался приемлем для современных «коиндинистов» потому, что он «дезинфицировал» свой рассказ об алжирской войне, и свел его к описанию того, как с августа 1956 по октябрь 1957 года он пытался «успокоить, поддержать и контролировать население» района Джебель-Азза-Мимуна в алжирской Кабилии. [37] Он не признается, что пытал подозреваемых, которых произвольно выхватывал на улицах, хотя это и подразумевается в его рассказе.

Наконец, очевидно, что он сказался больным во время путча против де Голля в апреле 1961 года, что было благоразумно, поскольку позволило ему избежать обвинений в государственной измене. Описание французского противоповстанчества как «вооруженной социальной работы» среди благодарных мусульман, сделанное Галюлой, гораздо менее откровенно, чем вышедшая в 2001 году книга генерала Поля Оссаресса «Битва за Касбу»[167], в которой описаны пытки и похищения мусульман, проводившиеся французской армией, коллективные репрессии и казни без суда и следствия, которые, как верно утверждает Оссаресс, одобрялись в высших кругах французского правительства и подпадали под действие Специального указа от 1-го июля 1955 года. [38] Впоследствии Оссаресс стал военным атташе в Вашингтоне; в начале 1960-х годов, в преддверии Вьетнама, преподавал тактику борьбы с повстанцами в Школе специальных боевых действий Армии США в Форт-Брэгге, Северная Каролина, а в 1970-х годах обучал офицеров бразильских и чилийских войск тонкостям «диверсионной войны», которую они применяли против собственного населения. [39] Но все это было потом, а сегодня для энтузиастов противоповстанчества, которые ищут безвестного святого, якобы не связанного с инквизиторскими неприятностями и военными мятежами Algériefrançaise, Галюла подходит в качестве патриарха их нового монашеского ордена. [40]

В своем предисловии к книге Галюлы «Умиротворение в Алжире 1956–1958 гг.» американский эксперт по борьбе с терроризмом Брюс Хоффманн объясняет, что методы Галюлы в его секторе Кабилии в 1956–1957 годах были настолько успешны, что «высшие эшелоны повстанцев оставили хребет Азза-Мимуна как проигранное дело». [41] Однако французский исследователь Грегор Матиас, сопоставивший утверждения Галюлы с архивными данными об операциях в Джебель-Азза-Мимуна во время пребывания там Галюлы, пришел к выводу, что, хотя методы Галюлы действительно объясняют некоторые краткосрочные успехи, свои достижения в Кабилии французский полковник преувеличил. В 1956–1957 годах Галюла участвовал в локальном эксперименте, в ходе которого французы насыщали войсками и ресурсами район, в котором уровень активности ФНО фактически уже был довольно низок. [42] Но дело в том, что французы были не в состоянии ни поддерживать высокую интенсивность операций, ни выделять такое количество ресурсов по всему Алжиру в течение длительного периода времени. Поэтому, хотя некоторые из его методов, такие как размещение взводов солдат в деревнях, выдача удостоверений личности, требование пропусков для проезда и т. д., и заставили местный контингент Национально-освободительной армии (НОА)[168] переместиться в соседний регион или просто залечь на дно, ему так и не удалось ликвидировать силы ФНО в Джебель-Азза-Мимуне, которые продолжали восстанавливать свои кадры, собирать налоги, распространять пропаганду, убивать мусульман-коллаборационистов, чтобы запугать местное население, и подрывать попытки Галюлы консолидировать прочную мусульманскую поддержку для французов. Уроки кройки и шитья, школы и случайные обыски с целью сбора молодых людей для допросов не решали основной политической проблемы, которая привела к восстанию, — системы апартеида, при которой алжирские мусульмане жили в обществе, где доминировало меньшинство из белых поселенцев, этих черноногих. На самом деле, Матиас признает, что в отсутствие какого-либо жизнеспособного паналжирского движения мусульман, благосклонно относящегося к Algériefrançaise, те, кто решил сотрудничать с французами на местном уровне, обычно делали это по принуждению Фронта национального освобождения. [43]

Но посыл Галюлы заключается в том, что если бы французы применили эту противоповстанческую тактику на всей территории Алжира, то они одержали бы победу — настоящий бальзам на душу для «коиндинистов», потому что такое утверждение подкрепляет лицензию Жомини на игнорирование стратегического контекста, в котором ведется борьба с повстанцами. Мантра «коиндинистов» гласит, что формула борьбы с повстанцами неизменно успешна, если ее не перехватывают обычные военные или если ее не саботируют нетерпеливые правительства и народы. Неизбежные опасности противоповстанчества — ограниченные пределы преобразующего воздействия военной интервенции на региональную и внутригосударственную динамику; необъяснимая неблагодарность населения, освобожденного и подвергающегося реформированию под дулами иностранных винтовок; политизация армии через слияние гражданских и военных функций и страх «удара в спину»; милитаризация безопасности внутри страны перед лицом политического несогласия и предполагаемой глобализованной угрозы; высокий риск нарушения прав человека в условиях расовой, зачастую межконфессиональной борьбы; растрата национальных ресурсов на безнадежно утопические проекты социальной инженерии; отвлечение стратегического внимания нации от более важных проблем; высокий потенциал ущерба дипломатическому доверию и национальной репутации; деградация военных навыков ведения обычных боевых действий и так далее — все это остается невысказанным.

Если поверить Галюле на слово, то возникает вопрос: как он побеждал на своем фронте, в то время как французские солдаты в других частях Алжира оступались и терпели поражение? Его ответ заключается в том, что французы никогда по-настоящему и не применяли противоповстанческую тактику в Алжире, потому что если правильно применять тактическую формулу, противоповстанчество не может потерпеть неудачу. Правда, однако, заключается в том, что, вопреки утверждениям Галюлы, французы действительно следовали в Алжире большинству его тактических предписаний, — и при этом они не просто проиграли, а потерпели катастрофическое поражение. Фактически, французская тактика борьбы с повстанцами помогла выдвинуть Фронт национального освобождения из незначительного заговора в авангард народной войны. В ходе этого процесса, подталкивая к пропасти политизации принцип противоповстанчества, заключающийся в слиянии гражданских и военных функций, французские «коиндинисты» переориентировали задачу Парижа с разгрома местного повстанческого движения на подавление мятежа своих же восставших солдат. И в то же самое время, практически в одиночку, Галюла и его коллеги-«коиндинисты» фактически подарили ФНО победу, которую в противном случае ему было бы трудно одержать, и тем самым бросили вызов западным демократическим принципам, которые, как утверждалось, они и защищали.

Рецепты Галюлы неупорядочены и несколько пересекаются, но их можно свести к десяти основным правилам, начиная с его утверждения о том, что для успешного противоповстанчества необходима доктрина. Галюла жаловался, что в начале алжирского конфликта у французской армии не было доктринальных положений по борьбе с повстанцами. «В моей зоне ответственности, как и везде в Алжире, был отдан приказ “умиротворить”. Но как именно? Печальная правда заключалась в том, что, несмотря на весь наш прошлый опыт, у нас не было единой официальной доктрины ведения противоповстанческой войны». [44] Галюла, безусловно, прав в том, что французская практика борьбы с повстанцами развивалась по мере того, как армия переходила из Индокитая в Алжир в 1954–1955 годах. Профессиональные подразделения, такие как Иностранный легион, после Дьенбьенфу оказались деморализованы и не имели достаточной численности. [45] Армия в Алжире была пополнена французскими призывниками, присланными из Германии, не имевшими никакого опыта в области борьбы с повстанцами, а их боевая подготовка изначально не была сопоставима с ветеранами Индокитая.

И тем не менее, утверждение Галюлы о том, что французская армия в первые месяцы Алжирской войны не была осведомлена о противоповстанческих действиях, не только пристрастно, но и не соответствует действительности. На первых страницах книги «Умиротворение в Алжире» Галюла пишет, что после одиннадцати лет изучения повстанческой деятельности в Китае, Индокитае и Греции «мне хотелось проверить некоторые теории о противоповстанческой войне, которые я сформулировал». [46] Его направили в 45-й колониальный пехотный батальон, задачей которого было поддержание суверенитета Франции в колониях, в специально отведенный «экспериментальный» район для испытания методов борьбы с повстанцами. [47] Эти местные противоповстанческие эксперименты, тихо начатые в 1955 году в таких местах, как Кабилия, стали достоянием гласности во время битвы за город Алжир в 1957 году, а затем были распространены на всю страну в ходе наступления Шалля[169] в 1959 году. [48]

Карта 4. Алжир.

Таким образом, с самого начала алжирского конфликта французская армия исповедовала тщательно систематизированный подход к разработке, а затем и обобщению доктрины и практики борьбы с повстанцами в рамках всей армии. Доктрина — это индикатор унаследованной практики и восприимчивости интеллектуальной среды, в сочетании с тактическими и оперативными способами ведения военных действий, выработанными боевыми частями для решения текущих задач. На практике же французская колониальная армия, в которой служил Галюла, где «мирное проникновение» Лиотэ и его настойчивое стремление к непрямому правлению как основе имперского управления имели культовый статус, обладала более чем столетним опытом умиротворения колониальных территорий. Совсем недавно французская армия только что вышла из Индокитайской войны, вооруженная доктриной la guerre révolutionnaire — убеждением, что против Французской империи действует международный коммунистический заговор и что французская армия должна реорганизоваться и переквалифицироваться для борьбы с ним. Такая угроза империи оправдывала в высшей степени политическую и проактивную роль вооруженных сил. [49] Наконец, на последних этапах индокитайского конфликта противоповстанческие эксперименты были в порядке вещей. Таким образом, унаследованная практика, восприимчивая интеллектуальная среда, а также тактические и оперативные эксперименты быстро переросли в формализованную доктрину. Поскольку с первых месяцев войны поддержка противоповстанчества во французском Генеральном штабе, французском военном колледже и на высших политических уровнях была достаточно сильна, во французской армии были быстро подготовлены доктринальные документы по тактике малых подразделений, психологической войне, вертолетной и воздушной поддержке операций по борьбе с повстанцами, а также был выпущен непрерывный поток исследований военного колледжа по региональной адаптации противоповстанчества в Алжире. [50] Так что, если верить Галюле, к 1956 году, если не раньше, французская армия имела достаточный опыт ведения «малых» войн, а также формализованную доктрину борьбы с повстанцами, чтобы ее использовать. На самом деле, как предполагает Матиас, поскольку обе послевоенные работы Галюлы, которые его прославили в кругах противоповстанцев, на удивление настолько плохо снабжены источниками, то можно предположить, что после работы в Гарварде и в корпорации RAND он, скорее всего, был совершенно не осведомлен об огромном пласте литературе, официальной и неофициальной, по противоповстанчеству. [51]

Одним из уроков, вынесенных из Индокитая, и для которого быстро была разработана доктрина, стала важность психологических операций. Под влиянием Рауля Салана и Шарля Лашруа психологические операции должны были стать самостоятельным оружием, которое, по их мнению, имело гораздо бóльшее значение для успеха в laguerresubversive, чем оружие вчерашнего дня, например, танки или артиллерия. Лашруа сформулировал три правила победы в la guerre révolutionnaire: не воевать армией, организованной в дивизии (т. е. обычными силами); не воевать с административной структурой мирного времени (таким образом, выдвигалось требование военно-гражданского взаимопроникновения с последующей политизацией армии); и не воевать в соответствии с Кодексом Наполеона (т. е. в рамках правового поля). [52] Если добавить к его сильным социал-католическим чувствам требование индоктринации (т. е. идеологической обработки) французского населения, его открытое презрение к демократии, которую он считал слабой формой политической власти в сравнении с превосходящими возможностями коммунистических режимов по социальной и психологической мобилизации, то идеи Лашруа и его последователей в психологических операциях представляли собой готовый военный pronunciamento[170]. [53]

Возглавляемая Лашруа и будущим гольпистом[171] генералом Раулем Саланом, противоповстанческая мафия французской армии быстро прибрала к рукам руководство войной, создав в апреле 1956 года Службу психологических и информационных действий[172], которая в следующем году стала 5-м бюро Генерального штаба (отделом психологических операций). В июне 1956 года для передачи знаний офицерам и сержантам о «мусульманском обществе и психологии» был создан Центр обучения и подготовки к борьбе с партизанами[173], после чего появились Центр по обучению подрывной деятельности[174], а в 1958 году — и Центр по обучению умиротворению и борьбе с партизанами[175], в котором 8 тысяч офицеров и сержантов были обучены технике «допроса» с использованием воды и электрошока. [54]

Французская армия быстро освоила ориентированный на населениеquadrillage[176], и regroupement[177] мусульманского населения, расширила sectionsadministrativespecialisées[178] — обновленную версию Арабских бюро, — сформировала группы auto-defense[179], начала восстанавливать контроль над территорией в виде «масляных пятен», наладила межвойсковое взаимодействие пехоты, артиллерии и авиационной поддержки, и организовала согласование операций между мобильными частями и войсками в секторах, которые включали в себя мобильные «тактические группы», основу которых составляла groupementparachutisted’intervention[180], и которые впервые использовали вертолеты для обеспечения мобильности, и так далее. [55] На самом деле быстрая тактическая адаптация французской армии привела НОА к 1958 году в серьезное замешательство. Проблема была не в том, что у французской армии, по утверждению Галюлы, не было доктрины для Алжира. Дело состояло в том, что чем больше армия брала верх тактически, чем больше она убеждалась в том, что победа находится в ее руках, чем больше она боялась, что ее ударит в спину вероломное правительство или малодушный народ, тем больше армия и ее окружение из числа черноногих сопротивлялись политическим компромиссам и бросали вызов политике правительства, направленной на сдерживание или прекращение войны. Поэтому ирония Алжира заключается в том, что тактическое мастерство делало конечную победу не более, а менее вероятной, поскольку французские противоповстанцы упорно стремились к полной победе над Фронтом национального освобождения и его вооруженным крылом в виде Национально-освободительной армии.

Вторая ирония в отношении французского тактического мастерства заключалась в том, что оно оказалось растрачиваемым активом, поскольку консолидировало поддержку ФНО, подорвало терпение французского населения, пристыдило и деморализовало французских призывников, осознавших, что они ежедневно воспроизводят в Алжире Орадур-сюр-Глан, эту фирменную резню гражданских лиц во Франции, устроенную эсэсовцами в 1944 году, и радикализовало колониальных военных, готовых во имя победы пожертвовать фундаментальными стандартами прав человека и профессиональной сдержанности, прописанными в законах ведения обычной войны. [56] У французов была доктрина. Проблема заключалась в том, что их представления о колониальном контроле были основаны на нетерпимости, расизме и жестокости. «Малые» войны также считались неограниченными, особенно для офицеров 5-го бюро, которые верили, что ведут guerretotale[181] против организованного и направляемого коммунистами повстанческого движения, в котором трудно отличить друга от врага. По этой причине пытки, тактически применявшиеся в Индокитае, быстро проявились в Алжире как «неограниченное оружие, используемое в тотальной войне для доминирования над населением», — как пишет французский историк Рафаэль Бранш. Они действовали как «предупреждение для всех. Даже слухи (о пытках) служили для распространения их террористического измерения среди населения… (как) постоянное напоминание о французской власти». Пытки были не просто тактикой, а «односторонним выражением политического конфликта». [57] Галюла, тунисский еврей, выросший в Касабланке и воочию наблюдавший, как французы управляют протекторатом, несомненно, это понимал, — и тем не менее, он настаивал на важности гуманного обращения с пленными повстанцами. «На протяжении всей войны наши лагеря для пленных были открыты для внезапных инспекций Международного Красного Креста, отчеты которого были обнародованы публично». Однако правда заключалась в том, что пленных — повстанцев или кого-либо еще — регулярно пытали, чтобы выудить сведения, которые французам не удавалось получить более тонкими методами. Сто девяносто восемь сторонников ФНО были гильотинированы в результате эскалации насилия, которая привела непосредственно к «Битве за город Алжир», в основном потому, что армия настаивала на том, что Фронт — это преступники, заслуживающие казни, а политические лидеры Четвертой республики оказались слишком бесхребетными, чтобы противостоять им. Бесчисленное множество других, таких как Бен М’Хиди, просто исчезли. В пропорциональном отношении к численности населения число погибших мусульман во время восьмилетней необъявленной войны в Алжире сравнялось с числом погибших французов в Первой мировой войне, хотя и не все погибшие объясняются насилием, инициированным французами. [58] Нет нужды говорить, что методы Галюлы, особенно когда они применялись в широких масштабах, как во время так называемой «Битвы за город Алжир» в 1956–1957 годах, заставили многих молодых мужчин и женщин бежать в объятия ФНО, чтобы избежать ареста, допроса и казни со стороны французов, а оставшихся в живых мусульман превратили в злейших врагов французской армии. [59]

Если армия имела доктрину противоповстанчества, то у нее было больше возможностей задушить повстанческое движение еще в колыбели. Второй рецепт Галюлы требовал раннего распознавания мятежа как отправной точки для упреждающих действий. Он жаловался, что французы не распознали зарождающееся восстание в Алжире, пока оно уже не начало набирать обороты. «К тому времени, когда восстание было окончательно признано тем, чем оно являлось, только радикальные политические и военные действия могли бы обратить вспять течение событий, причем в любом случае это происходило бы медленно». [60] Предполагается, что ранняя демонстрация силы запугает население и заставит его соблюдать нейтралитет. Это, конечно, соответствовало тому, как французы управляли Алжиром, — как оккупацией, основанной на силе. Но есть две причины, по которым Париж мог не сразу понять, что столкнулся с народным восстанием. Начнем с того, что в Алжире не было никакого народного восстания, — по крайней мере, до тех пор, пока Франция сама не породила его к 1956 году, когда все алжирские националистические группы, за исключением соперничавшего с ФНО Национального алжирского движения (НАД), были запрещены, а их лидеры и приверженцы арестованы или перешли на сторону Фронта национального освобождения. Фронт, организация, созданная в октябре 1954 года девятью людьми, имела среди девяти миллионов мусульман Алжира мизерное число сторонников, и практически не имела оружия в первые два года войны. Умеренные алжирские националисты поначалу осуждали ФНО как «авантюристов», вдохновленных мифом об Абд аль-Кадире и народным фольклором, романтизирующим бандитов. Действия ФНО в первый год войны ограничивались единичными поджогами ферм и убийствами умеренных мусульманских лидеров, в основном в восточном регионе страны, в слабо охраняемых горах Орес на юго-востоке и среди берберов в горной Кабилии к востоку от Алжира, где в 1947 году вспыхнуло восстание. Только после скоординированных атак Фронта национального освобождения 20-го августа 1955 года на севере Константиновского департамента министр-резидент Франции Жак Сустель отказался от либеральных реформ, призванных упредить недовольство мусульман, и сделал выбор в пользу более энергичной политики репрессий — первого шага к превращению мятежа местного меньшинства в восстание. До этого момента в Алжире, казалось, все было спокойно. Внимание французов было приковано к более серьезной националистической агитации на Мадагаскаре, в Марокко и Тунисе, не говоря уже об Индокитае. [61]

Утверждение Галюлы о том, что восстание должно быть распознано на ранней стадии и что задействованные войска должны «научиться» быстро превращаться в силы, ориентированные на борьбу с повстанцами, если у них есть хоть какая-то надежда на успех, часто встречается среди сторонников противоповстанчества. Предполагается, что есть короткий промежуток времени для того, чтобы наброситься на повстанцев, пока они маленькие, относительно неразвившиеся и еще не успевшие проникнуть своими щупальцами среди населения. Неспособность действовать на ранней стадии означает, что вину можно переложить на политиков и гражданских администраторов, стремящихся избежать неприятностей, которые они наблюдают. Медленный процесс обучения, — поскольку, как утверждал Галюла, у французских военных не было доктрины борьбы с повстанцами, — позволяет переложить вину за поражение на лишенных воображения, традиционно мыслящих военных.

В аргументации Галюла есть несколько заблуждений, но давайте начнем с более интересного вопроса: что бы сделали французы, если бы они каким-то образом распознали проблему раньше? После неудачи с обеспечением безопасности Палестины в 1948 году, и как прямое следствие высоких денежных и моральных затрат на проведение противоповстанческой кампании против кикуйю в Кении, Лондон признал, что «ветер перемен», как его назвал премьер-министр Гарольд Макмиллан в 1960 году, требует передачи власти в колониях умеренным политикам. [62] Франция должна была еще в межвоенные годы начать вовлечение умеренных мусульманских групп в Алжире в политический процесс. Было несколько тревожных сигналов, начиная с восстания в Сетифе в 1945 году, после которого генерал Раймон Дюваль предупредил, что репрессии купили Алжиру, возможно, десятилетие мира, и заканчивая осознанием того, что националистическая агитация в Тунисе и Марокко рано или поздно охватит алжирских мусульман, что должно было подтолкнуть Францию к изменению политики расового и религиозного апартеида либо на полную интеграцию, либо на какую-то версию алжирского самоопределения. Но армия и воинствующие поселенцы-черноногие, которые совместно расправились с Сетифом с образцовой жестокостью, сорвали бы этот процесс, — точно так же, как военные намеренно сорвали переговоры с Хо Ши Мином в 1946 году. И правда, Мари-Моник Робин утверждает, что вся суть доктрины la guerre subversive с сопутствующей ей тактикой психологического воздействия, концентрации населения и пыток заключалась в саботаже политического решения. [63]

Все предвестники беды заметались под политический ковер, [64] но если быть к Четвертой республике справедливым, необходимо сказать, что то, что теракты 1-го ноября 1954 года положили начало войне за независимость Алжира, стало ясно далеко не сразу. С начала 1955 года французские власти начали создавать правовую базу для репрессий, венцом которой стал принятый в марте 1956 года Закон об особых полномочиях; они также инициировали некоторые реформаторские меры, направленные на расширение участия мусульман в политической жизни; и призвали на действительную службу некоторых резервистов из числа черноногих. Только резня в Филиппвиле в августе 1955 года, организованная Фронтом национального освобождения, чтобы дать толчок застопорившемуся восстанию и утвердить свое превосходство над другими мусульманскими политическими организациями, убедила Париж в том, что он столкнулся в Северной Африке с серьезным кризисом, а не с отдельными очагами беззакония. И он оперативно отреагировал на это расширением призыва резервистов и удержанием призывников в своих частях сверх обязательного срока срочной службы — обе эти меры были крайне непопулярны и привели к бунтам и протестам. Все это было частью плана по увеличению численности войск в Алжире до 450 тысяч человек к 1957 году, исходя из идеи о том, что это продемонстрирует решимость Франции и подавит восстание levéeenmasse. [65] Но репрессии в сочетании со слабыми реформами не сработали, поскольку — несмотря на то, что, по мнению правительства, роль армии заключалась в том, чтобы не допустить межобщинного кровопускания, занимая нейтральную позицию, — обе стороны преследовали умеренных; община европейских поселенцев была расистской и непримиримой; а армия по-прежнему была намерена одержать победу над повстанцами, которые, по ее мнению, вдохновлялись Каиром и Москвой. Основная дилемма правительства заключалась в том, что у него не было хороших вариантов политики: либо Франция должна была интегрировать 9 миллионов алжирских мусульман — примерно пятую часть населения большой Франции — в национальное сообщество, предоставив им полные гражданские права и значительный пакет мер по экономическому развитию для смягчения ужасающей нищеты и 85-процентного уровня неграмотности в Алжире; либо продолжать репрессии против алжирских мусульман и отказывать им в правах — т. е. идти по пути к финансовому краху и дипломатической изоляции; либо принять некое промежуточное решение с франко-мусульманским сосуществованием в качестве ступеньки к разделению страны на анклавы с преобладанием мусульман и поселенцев-черноногих или ассоциации под управлением умеренного, профранцузского алжирского правительства. Короче говоря, если проблема Алжира и была действительно проблемой обучения, то именно на политическом, а не на тактическом уровне, где уроки еще предстоит извлечь.

Быстрая победа за счет раннего выявления повстанцев и действий против них свела бы к минимуму влияние СМИ на общественное мнение. Третий рецепт Галюлы, когда он утверждал, что Фронт национального освобождения добился «наибольшего психологического эффекта на французов и на мировое общественное мнение по самой низкой цене, усилив терроризм в основных центрах, особенно в городе Алжир, который служил штаб-квартирой для большинства французских и иностранных корреспондентов и, таким образом, выступал в качестве естественного усилителя», вызвал удар в спину со стороны СМИ. [66] Прежде всего следует отметить, что сообщения в прессе о насилии в Алжире не были односторонними: террор ФНО в форме взрывов, ликвидаций и массовых убийств, направленных в основном против его соперников из Национального алжирского движения, а также против европейцев в Северной Африке, широко освещался, что вызывало осуждение со стороны левых интеллектуалов и подкрепляло аргументы жесткой линии Algériefrançaise в правительстве. [67] Но «Битву за город Алжир» превратили в поражение Франции не ФНО, и не пресса. На самом деле, решение Фронта национального освобождения перенести свое восстание в сердце поселенческого Алжира, где проживало 300 тысяч черноногих, с помощью серии громких подрывов знаковых целей в европейских кварталах столицы страны 30-го сентября 1956 года стало результатом эскалации насилия, начавшейся с обезглавливания французами пленных ФНО, что побудило Фронт нападать на европейских гражданских лиц, — что, в свою очередь, спровоцировало и так перегруженную полицию на проведение контртеррористических актов в мусульманских кварталах с использованием бомб, самым известным из которых стал взрыв 10-го августа 1956 года на улице Тебес в Касбе, в результате которого погибло около семидесяти мусульман. Такая тактика также была основана на ошибочных оценках сети ФНО. Франция, по мнению Фронта, была почти банкротом и дипломатически изолирована, а правительство премьер-министра Ги Молле становилось все более непопулярным, соответственно, натиск на город Алжир привел бы к «алжирскому Дьенбьенфу», поскольку французская армия будет вынуждена отступить, чтобы защитить европейские кварталы от приливной волны мусульман, — именно так представлял себе ситуацию главный архитектор стратегии Фронта Ларби Бен М’хиди. [68]

Но на тактическом уровне Дьенбьенфу достался именно ФНО — усилиями 10-й парашютно-десантной дивизии под командованием генерала Жака Массю, которому в январе 1957 года были предоставлены все полномочия, чтобы вычистить Фронт национального освобождения из Алжира. Массю выполнил свою задачу с мрачной эффективностью, выбрав свои методы из обычного противоповстанческого меню, которое включало в себя ратонаду («охоту на мышей», армейскую зачистку мусульманских районов для ареста «подозреваемых»)[182]; мощную психологическую войну, насыщавшую мусульманские кварталы звуковещательными подразделениями и группами по распространению листовок; блокирование населения с помощью комендантского часа; квадрильяж (сегментирование) Касбы; использование информаторов; интернирование, пытки и «самоубийства» высокопоставленных заключенных ФНО, таких как Бен М’хиди, неубедительно срежиссированные Полем Оссарессом.

«Битва город за Алжир» должна была стать поражением Фронта национального освобождения, поскольку его основные задачи — снять давление с отрядов Национально-освободительной армии в сельской местности, спровоцировать народное восстание мусульман в Алжире и убедить французов уйти — в результате французской реакции потерпели поражение. Бóльшая часть высшего руководства Фронта, вызвав отвращение низовых бойцов, бежала из Алжира. Перевербованные бывшие бойцы ФНО указали на многих оставшихся командиров среднего звена. Но к октябрю 1957 года французская армия превратила тактическую победу над Фронтом в стратегическое поражение. [69] «Битва за город Алжир», начавшаяся в период, когда французское общественное мнение твердо поддерживало Algériefrançaise, продемонстрировала общественности жестокость французских методов борьбы с террором, о которых материковая пресса безрезультатно сообщала с января 1955 года и даже раньше. Теперь и международное, и французское общественное мнение все больше сомневалось в легитимности властей, опиравшихся на подобные внезаконные методы. Пресса была лишь одним из голосов в растущем хоре протеста против методов борьбы с повстанцами, к которому с 1957 года подключились не только священники, но и призывники, резервисты и даже высокопоставленные военные, такие как генерал Жак Пари де Боллардьер, потрясенный тем, что пытки стали типовой практикой в их армии. Все это, а также растущее число исчезновений, о которых сообщала пресса, было осуждено президентом Парижской коллегии адвокатов и другими высокопоставленными юристами как противоречащие французскому законодательству, однако это нисколько не уменьшило поддержку правительством кампании Массю по обезглавливанию. В мае 1957 года правительству Молле вынесли вотум недоверия, — но не из-за жестокости кампании в Алжире, а потому, что расходы на противоповстанческую кампанию угрожали национальной платежеспособности и привели к падению курса франка. [70]

Созданные в июне 1956 года в каждой дивизии роты психологических операций, целью которых было «восстановление атмосферы доверия» путем разъяснения французских целей в Алжире, были вынуждены спустя полгода оправдывать французские методы борьбы с повстанцами как законный ответ на терроризм ФНО, [71] что продемонстрировало тщетность психологических операций, когда основному посланию не хватает убедительности. Подобно репатриации в Германию пассажиров «Эксодуса» в 1948 году или наступлению Тет во Вьетнаме в 1968 году, 1957 год и «Битва за город Алжир» оказались тем поворотным пунктом, который начал сдвигать общественное мнение в сторону исхода войны путем переговоров. [72] Хотя пессимизм населения относительно перспектив военной победы не привел к окончанию войны в Алжире, со временем он помог политически изолировать армию и дал Шарлю де Голлю свободу действий, чтобы похоронить Algériefrançaise спустя 132 года его существования.

Если Галюла считал, что французское общественное мнение должно быть избавлено от подробного описания методов борьбы с повстанцами в качестве одного из требований для сохранения народной поддержки противоповстанческой операции, то, несомненно, потому, что даже базовые методы борьбы с повстанцами причиняли людям, которых они должны были спасать, чрезмерные страдания. Четвертым рецептом Галюлы была знакомая максима противоповстанчества о том, что нужно отделить население от повстанцев, стараясь не антагонизировать первых. Такая народо-центричная стратегия требовала концентрации населения, выдачи удостоверений личности, нормирования продовольственных рационов, проведения обысков в домах, установления комендантского часа и создания групп самообороны, а также других мер. Матиас отмечает, что эти меры, введенные Галюлой, который основывал их на своих наблюдениях за действиями китайских коммунистов, оказались не совсем успешными, потому что у людей не было фамилий, дни рождения не записывались, женщины возражали против фотографирования, а наплыв людей в базарные дни невозможно было контролировать. Те, кого штрафовали, сажали под домашний арест или избивали за нарушение правил, считали всю систему борьбы с повстанцами несправедливой, незаконной и безапелляционной — прямой продукт того, что ответственность за правосудие с 1956 года взяла на себя армия. Группы самообороны пришлось разоружить, потому что их члены дезертировали, бездействовали или тем или иным образом пополняли ряды Фронта национального освобождения. Попытки Галюлы привлечь мусульман в отряды самообороны привели в лучшем случае к неоднозначным результатам — согласие мусульманина служить в качестве аркѝ[183] было не просто знаком лояльности Франции. [73]

Поскольку французы не могли стабилизировать ситуацию в деревнях, где проживало мусульманское население, они перевезли их в лагеря, где они могли лучше их контролировать. Поскольку само слово «концентрация» приобрело во время Второй мировой войны ужасающие коннотации, французы заменили его на слово regroupement, и впервые ввели в действие в горах Орес на юго-востоке Алжира в 1955 году. К 1957 году переселение было в самом разгаре, когда буквально сотни тысяч мусульман были собраны в своих деревнях и размещены в лагерях, где царила «величайшая анархия». Разлученные со своей землей, заключенные продавали своих сельскохозяйственных животных, чтобы прокормиться, а затем голодали в условиях лишений и гигиенического Армагеддона, вызвавшего народную ярость после того, как он был раскрыт в серии язвительных статей французской газеты Le Monde в апреле 1959 года. Бесхозяйственное управление алжирскими лагерями для переселенцев со стороны французской армии вызвало во Франции волну возмущения, подобную той, что случилась в Великобритании во время Англо-бурской войны. [74] К октябрю 1960 года в этих лагерях оказалось около 1,7 миллиона алжирских мусульман — почти 19 процентов мусульманского населения страны. Венсан Жоли приходит к выводу, что «regroupement, более чем любая другая тактика борьбы с повстанцами, применявшаяся в Алжире, способствовала формированию народного консенсуса среди мусульман в пользу независимости». [75] Кроме того, такое переселение не смогло отделить население от повстанцев, которые продолжали проникать в лагеря, находившиеся под надзором французов. [76] Несмотря на крайнюю неудачу этой тактики, вызывавшую отчуждение как французов, так и мусульман, и прямые приказы правительства после 1958 года, армия отказалась забыть о regroupement, поскольку того требовали противоповстанческие догмы, и не в последнюю очередь потому, что она расчищала сельскую местность, чтобы создать «белые» или свободные районы ведения огня, где любой человек, обнаруженный там бродящим, мог быть уничтожен как повстанец.

В то время как классическая противоповстанческая доктрина требует завоевания «сердец и умов» коренного населения, французские противоповстанцы, похоже, рассматривали всех алжирских мусульман как потенциальных предателей, что оправдывало их концентрацию в зловонных лагерях. Поэтому из пятого рецепта Галюлы для достижения успеха в борьбе с повстанцами логически следует, что необходимо «различать народ и повстанцев… Внешне обращайтесь с каждым гражданским лицом как с другом; внутренне вы должны считать его союзником повстанцев, пока не получите убедительных доказательств обратного». Другими словами, предполагалось, что алжирские мусульмане попали под влияние ФНО, чего определенно не было в период, о котором говорит Галюла (1956–1957 гг.). Французская тактика противоповстанчества, основанная на этих ошибочных предположениях о нелояльности, требовала арестов, допросов, пыток, концентрации мусульман, организации групп самообороны и пропагандистской бомбардировки. [77] На местных жителей возлагалось бремя доказывать, что они не поддерживают повстанцев даже пассивно. Галюла устраивал в мусульманских кварталах и на рынках ратонады, без разбора арестовывая местных мужчин, собиравшихся группами не менее четырех человек; он держал их в отдельных камерах и допрашивал, пока один не сдавал остальных. Затем он проявлял «доброту» к тому, кто проболтался о своих соотечественниках, записывая его в возглавляемую французами группу самообороны, что отнюдь не гарантировало выживания. [78] Многим мусульманам, скомпрометированным таким образом, не оставалось ничего другого, как бежать во Францию. Других отправляли в тюрьму, их семьи лишались кормильца, и в тот момент все они, скорее всего, становились преданными новообращенными сторонниками Фронта национального освобождения.

Любопытно, что среди всего этого недоверия и насилия шестой рецепт успеха Галюлы в Алжире предусматривал поощрение прав женщин: «Я думал, что кабильские женщины, учитывая их порабощенное состояние, естественно, будут на нашей стороне, если мы их эмансипируем». [79] С точки зрения стратегии, кампания по привлечению мусульманских женщин на сторону французов действительно имела смысл. Некоторые мусульманские женщины в Алжире сжигали свои чадры во время майского братания мусульман с поселенцами в 1958 году, которое сопровождало падение Четвертой республики и приход Шарля де Голля, — хотя, скорее всего, это делалось под принуждением французских офицеров по психологическим операциям, таких как Тренкье. Французы также понимали, что включение мусульманских женщин в политический и социальный мейнстрим подкрепляет их утверждение о том, что именно они, а не ФНО, являются прогрессивной силой в Алжире. Французские специалисты по психологической войне сняли такие фильмы, как «Падающая вуаль», «Арабские женщины из Бледа» и «Женщины, благословляющие Бога», в основном рассчитанные на иностранную аудиторию. В сентябре 1958 года де Голль решительно обратился к мусульманским женщинам с призывом впервые принять участие в голосовании, сказав им: «Это закрепит ваше равенство с мужчинами». Аналогичным образом было расширено образование женщин, для них были открыты профессиональные возможности в государственном секторе, а также приняты законы, либерализующие браки и разводы. [80]

Фото 11. Алжирские женщины, такие как эта повстанка из НОА, стали «жизненной силой макѝ». Несмотря на утверждения о том, что подготовка наставления FM 3-24 была вдохновлена французским теоретиком противоповстанчества Дэвидом Галюлой, подчеркивавшим важность обращения к женщинам, в оглавлении этого наставления от 2006 года нет ни единого упоминания о женщинах.

Французы также признавали, что мусульманские женщины были жизненно важны для успеха повстанческого движения. К 1956 году около двух тысяч женщин служили в рядах Национально-освободительной армии в качестве медсестер, курьеров и выполняли другие небоевые, в основном логистические, функции. Женщины сыграли жизненно важную роль во время «Битвы за город Алжир», обеспечивая бойкоты и забастовки, организовывая демонстрации, перевозя контрабандой оружие и припасы, закладывая бомбы, распространяя пропаганду, собирая разведданные и т. д. Дошло до того, что они стали «жизненной силой макѝ». Как только отряды НОА закрепляли за собой какой-либо район, они обращались к женщинам за практической поддержкой. Понимая это, французы к 1961 году создали 223 мобильных медицинских отряда, целью которых было поощрение «участия мусульманских женщин в общественной жизни». [81]

Хотя начало реализации программы освобождения женщин в 1950-х годах по иронии судьбы выдвинуло французских противоповстанцев, наряду с Симоной де Бовуар[184], в авангард феминизма, гендерная стратегия Галюлы «разделяй и властвуй» мало чем компенсировала тот факт, что Франция очень мало вкладывала в развитие мусульман. Особенно это касалось женщин, из которых лишь каждая шестнадцатая получила формальное образование. Кажется, что французские репрессии после Сетифа стали предательством по отношению к обещаниям освобождения, что и подтолкнуло и женщин, и мусульманских ветеранов французской армии к алжирскому национализму. Ненависть к французам в сельской местности в 1954 году была сильна и лишь усилилась, когда мусульманские женщины и их семьи были выселены и «перегруппированы» в лагеря без всяких санитарных условий, где их дома постоянно обыскивали солдаты, используя расистские выражения, их семьи голодали, дети умирали, а их мужчин арестовывали и пытали. [82] Минималистская интерпретация рецепта Галюлы могла бы воплотиться в виде школ для девочек, клиниках и спонсируемых армией кружках кройки и шитья, которые могли бы побудить женщин замолвить словечко за французов за обеденным столом — но такая модель предполагает наличие и обеда, и стола. [83] В лучшем случае эти меры позволяли повстанцам утверждать, что французы предложили улучшения только потому, что их легитимность была поставлена под сомнение. Это также не имело смысла еще и потому, что, перефразируя Генри Киссинджера, как для противоповстанческой стратегии в этой «битве полов» было слишком много братских отношений[185] с врагом, чтобы она работала. [84]

Лугард и Лиотэ предупредили бы, что вмешательство в гендерные отношения коренных народов — это формула культурной катастрофы. В патриархальном мусульманском обществе женщины играют центральную роль в защите чести мужчины, обеспечивая домашний труд и производя наследников, а также укрепляя социальные отношения посредством браков по расчету, клановых и семейных связей. В имперском контексте обращение к женщинам позволяло повстанцам утверждать, что оккупанты ведут культурную и религиозную войну против коренного населения, посягают на честь мужчины, отбирая у него землю и соблазняя членов его семьи западными нравами и фантазиями о равенстве полов, а также превращают мусульманок в блудниц — обвинение, которому придавал убедительности тот факт, что французы использовали изнасилование в качестве инструмента завоевания еще со времен Бюжо. [85]

И наконец, перефразируя Эндрю Бачевича, какое отношение к солдатам и войне имеет баловство с экспериментами по социальной инженерии? [86] Помимо сомнительных предположений, основанных на теории развития, согласно которой население становится покорным, если ему обещают безопасность и более высокий уровень жизни, для солдат противоповстанческой войны — это субпрофессиональная категория, которая в лучшем случае требует навыков ведения «малых» войн. [87] В худшем же случае, по мнению таких ее сторонников, как Лашруа, Галюла и Оссаресс, противоповстанчество требует профессиональной перестройки, чтобы ее участники превратились в полицейских, администраторов и социальных работников, нарушали законы войны и человечности в качестве условия победы и стали политически engagé[186]. Более того, противоповстанчество — это просто обновленный империализм: Бачевич цитирует американского офицера в Ираке, который утверждал, что «с большой дозой страха и насилия, и бóльшим количеством денег на проекты, я думаю, мы сможем убедить этих людей, что мы здесь, чтобы им помочь», выразив тем самым мнение, которое было бы понятно британскому офицеру XIX века. [88]

Требование отказаться от основных профессиональных задач армии вытекает из седьмого предписания Галюлы, согласно которому армия должна обратиться к полицейской деятельности как к своей основной задаче. Такое размывание функций и определений в Алжире было необходимо, поскольку там не хватало полиции для поддержания мира, особенно когда начались серьезные беспорядки. Черноногие также сопротивлялись привлечению полицейских с материка, предпочитая набирать их из своей общины. С того момента, как 18-го марта 1955 года было объявлено etatd’urgence[187], армия начала заменять полицию во многих регионах. В январе 1957 года армия взяла на себя функции полиции в городе Алжир и интегрировала полицейских в воинские подразделения, где они стали прикрытием для использования внеправовых методов.

Принятие на себя обязанностей по охране правопорядка побудило военных переступить границы законности отчасти потому, что из солдат получаются дрянные полицейские. У них нет опыта в раскрытии преступлений, задержании подозреваемых на основании достаточных улик или сборе доказательств, которые могут быть представлены в суде. Лишь немногие из них разговаривали на арабском или одном из берберских диалектов. Их целью был сбор оперативной информации, чтобы вычислять террористов, скрывавшихся среди населения, и задерживать их, пытать и заставлять исчезать. Эти действия не способствовали повышению безопасности мусульманского населения — aucontraire! С точки зрения военных, каждый мусульманин являлся подозреваемым. К примеру, хотя в 1956 году 10-я парашютно-десантная дивизия унаследовала разведывательные досье полиции в Алжире, десантники оказались совершенно некомпетентными полицейскими, способными лишь вводить репрессивный и произвольный комендантский час, блокировать помещения, захватывать дома и проводить массовые аресты людей, которых, как наставлял Галюла, «вы должны рассматривать… как союзников повстанцев, пока у вас не будет убедительных доказательств обратного». Фактически армия, выполняющая полицейские функции, превратилась в «милитаризацию законности» и упражнение в контртерроре, еще со времен Бюжо оправдываемое в армейском самосознании убеждением, что она борется с безжалостным, аморальным, фанатично настроенным врагом. [89] Превращение солдат в полицейских — еще один пример того, как противоповстанчество отвлекает солдат от их основной миссии, подрывает военный профессионализм, способствует военно-гражданскому взаимопроникновению, а значит, и политизации армии. Это стало практическим исполнением наставления Лашруа о том, что нельзя вести борьбу с повстанцами, соблюдая постулаты Кодекса Наполеона. Таким образом, «правосудие» для населения, которое его получает, выглядит произвольным и безжалостным и служит делегитимизации противоповстанческой борьбы.

Сосредоточенность полицейского на задержании преступника, а не на разработке стратегии, охватывающей политические и военные аспекты боевого пространства, склоняет противоповстанчество к реализации стратегий обезглавливания, основанным на уверенности в том, что в целом аполитичное и довольное население сбила с пути или затерроризировала горстка преступников, устранение которых вернет все на круги своя. В своем восьмом пункте Галюла мудро предупреждает, что это может быть далеко не так. В Алжире стратегия обезглавливания, которой придерживались французы, «мало повлияла на ход восстания, потому что повстанческое движение было слишком слабо организовано, чтобы рассыпаться под таким ударом». [90] Здесь Галюла одновременно и прав — но по неверной причине! — и абсолютно неправ. Отношение к повстанцам как к преступному племени может обеспечить противоповстанцам психологическую и моральную уверенность, однако оно отрицает политический характер беспорядков, что и позволило Фронту национального освобождения определять политический нарратив. [91] Кроме того, Фронт являлся слишком балканизированной[188] организацией, чтобы быть уязвимым для стратегии обезглавливания, хотя французы, конечно, пытались это сделать, используя тактику raillements collectives ou individuelles[189]. Однако в другом смысле французская тактика обезглавливания оказала огромное влияние на ход восстания, еще больше радикализировав его. Французские власти отреагировали на вспышку насилия в ноябре 1954 года, арестовав мусульманских лидеров-реформаторов, поскольку их имена фигурировали в полицейских досье. В октябре 1956 года французская армия, действуя по наводке разведки и без разрешения Парижа, заставила самолет, принадлежавший султану Марокко, на борту которого находились пять лидеров ФНО, включая относительно умеренного Мохаммеда Ахмеда Бен Беллу, приземлиться в Алжире. Бен Беллу и ему подобных заменили более непримиримые люди из военного крыла организации, такие как Уари Бумедьенн. По мере ужесточения позиций с обеих сторон алжирцы-мусульмане были вынуждены выбирать между продолжением режима апартеида, поддерживаемого военными репрессиями, и объединением с Фронтом национального освобождения.

В-девятых, Галюла подчеркивает важность эффективной кампании информационных операций: «Если и была область, в которой мы были определенно и бесконечно глупее наших противников, то это оказалась пропаганда». [92] Возможно, это и так, но случилось это не потому, что французы не понимали важности информационной войны. Просто у них не было никакого «продающего» послания, по крайней мере для мусульман. Пятое бюро было создано в 1945 году и к 1953 году, когда Лашруа и Салан готовились привить военным принципы laguerresubversive, было переформировано в Бюро психологической войны[190]. В Алжире психологические операции находились в центре внимания полковника Роже Тренкье, который воспользовался «Битвой за город Алжир», чтобы увеличить численность звуковещательных рот, рот по распространению листовок, а также киногрупп, чьи задачи заключались в «поддержании морального духа французских войск и удержании сельских масс от заражения». Офицеры и сержанты проходили подготовку в Центре по обучению подрывной деятельности. В августе 1957 года после Суэцкой экспедиции перед 5-м бюро была поставлена задача выстроить операции таким образом, чтобы они достигали максимального психологического и человеческого воздействия путем создания идеологии Algériefrançaise в противовес алжирскому вѝдению Фронта национального освобождения. Необходимо было «восстановить атмосферу доверия» и «убедить (французские войска) в реальности la guerrerévolutionnaire». [93]

Галюла не замечает двух вещей: во-первых, кампания психологической войны, проводившаяся в Джебель-Азза-Мимуна под его руководством и заключавшаяся в демонстрации фильмов о славе Франции во Второй мировой войне и организации политических собраний, больше напоминала дешевый фарс. [94] И хотя французская пропагандистская кампания со временем становилась все более изощренной, обращаясь к мусульманским женщинам и очерняя ФНО как банду головорезов, главный архитектор психологических операций Фронта Аббане Рамдане обвел вокруг пальца толпу поклонников laguerresubversive, создав символы алжирской независимости, такие как флаг и национальный гимн; организовал бойкот французских кафе, кинотеатров, и таких товаров, как сигареты; организовал дезертирство мусульманских игроков из французской сборной накануне чемпионата мира по футболу и пропагандировал идею мусульманского единства через декларации Фронта национального освобождения, публикуемые в подпольной прессе, которая изолировала умеренных, готовых пойти на компромисс с французами, а также главного соперника ФНО в лице Национального алжирского движения (НАД). [95]

Галюла также не признает, что тогда как французские психологические операции не возымели большого успеха у мусульман, ониа оказалась очень влиятельными среди французских противоповстанцев и сыграли центральную роль в политизации французской армии, в основном потому, что были направлены не только против Алжира, но и против Франции. Французские солдаты под руководством Шарля Лашруа в полной мере унаследовали убеждение колониалистов в том, что самым большим препятствием на пути к победе является пораженчество внутри страны, которое представляло собой неизбежный побочный эффект демократических ценностей и многопартийной системы, которые оказались неспособны привить идеологическую сплоченность и социальную и моральную дисциплину, необходимые для противостояния монолитному революционному врагу. Этот образ мышления давно укоренился во французской колониальной армии, по крайней мере с тех пор, как Бюжо и его приспешники выступали против неблагодарности французских гуманитариев. Лиотэ усилил это чувство отчуждения, когда объединил социальный католицизм с имперской миссией, утверждая, что империализм сохраняет традиционные племенные социальные структуры и гарантирует справедливость для имперских подданных, тем самым изолируя их от националистических движений. [96] Такое отношение помогает объяснить, почему во время Второй мировой войны колониальная армия сохраняла упорную лояльность Вишѝ, чей лидер Филипп Петен представлял патерналистские, католические ценности, отвергнутые светской Третьей республикой. В то же время цивилизующая миссия империализма призвана была возродить упадочную республику, вдохновляя и морализируя ее граждан. В этой традиции французские сторонники la guerrerévolutionnaire пропагандировали войну в Алжире как «крестовый поход за духовное и национальное будущее Франции» и за честь армии, которая — помимо загона в угол полувооруженных друзов и голодающих рифийцев — не одержала с 1918 года ни одной значимой победы. [97]

Так что, если Галюла и жаловался, что французские кампании психологической войны были чисто реактивными, [98] то это случилось потому, что предпосылки, на которых они основывались, устарели в Алжире на 130 лет, и не согласовывались с мнением граждан современной светской Французской Республики, большинство из которых к маю 1959 года пришло к выводу, что Франция претерпевает имперское распятие в Алжире по приказу армии. [99] Де Голль так же легко победил французских специалистов по психологическим операциям, как и Аббане Рамдане, донеся до них простую мысль, что имперские противоповстанческие авантюры на самом деле подрывают величие Франции, а не способствуют ему, и являются препятствием для модернизации.

Итак, французские психологические операции провалились как на алжирском, так и на внутреннем фронтах. По мнению одного французского историка того конфликта, армейская программа психологических операций являлась «посредственной пиар-кампанией, составленной дилетантами», которые не знали ни арабского, ни берберского языков, в лучшем случае имели путаные и противоречивые представления о природе мусульманского общества и «применяли свою ностальгию по Индокитаю к алжирской проблеме». [100] В конечном счете, даже в информационной войне важно ключевое послание. Последний французский командующий в Алжире пришел к выводу, что французские психологические акции провалились, «потому что они не смогли найти чувства, которые можно было бы использовать», и которые могли бы сравниться с «желанием увидеть уход европейцев и добиться независимости». [101] Психологические операции не смогли предложить мусульманскому населению вѝдение светлого будущего в Алжире, где доминируют французы, — а только лишь повторение рацций Бюжо с последующим порабощением.

Но если французы не собирались улучшать жизнь мусульман в Алжире, то, по крайней мере, они могли не пускать туда плохих парней. Последний тезис Галюлы заключается в том, что необходимо лишить повстанцев безопасных убежищ, поэтому границы должны быть запечатаны, чтобы предотвратить проникновение. Блокирование границ Алжира стало, вероятно, единственным тактическим триумфом Франции в войне за независимость Алжира, поскольку оно изолировало поле боя, лишило ФНО логистики и подкреплений и разделило движение на внутренних и внешних лидеров, — но не позволило выиграть войну. Завершенная в сентябре 1957 года, «линия Мориса» — электрифицированная, сильно заминированная система заграждений, усиленная железной дорогой и мобильными войсками, — протянулась на 460 километров от Средиземного моря до песчаных дюн Сахары вдоль тунисской границы. Аналогичной системой оборонительных сооружений была перекрыта граница Алжира с Марокко, фактически лишив Фронт национального освобождения безопасных убежищ, откуда его бойцы могли бы проникать в страну. Ликвидация внешнего снабжения в сочетании с активными операциями внутри Алжира, начиная с наступления Шалля в 1959 году, несомненно, оказала давление на подразделения Национально-освободительной армии внутри Алжира, которые, вероятно, потеряли половину своих сил. Однако разгромить их не удалось, потому что ФНО смог победить, не проигрывая — повстанцы просто прятали свое тяжелое вооружение, разбивались на мелкие группы, смешивались с населением и ждали развития событий. Французские репрессии против мусульманского населения позволили повстанцам выиграть время, — как и растущая упёртость черноногих, вынуждавшая армию с 1960 года перебрасывать войска в города. [102] По иронии судьбы, снизив мощь НОА, французские противоповстанцы облегчили де Голлю задачу по свертыванию военно-гражданского взаимопроникновения с 1959 года путем «огражданивания» многих административных, судебных и полицейских функций, взятых на себя армией с 1956 года, и тем самым ослабить контроль военных над политикой. Однако в качестве стратегии победы в Алжире, переосмысление «линии Мажино» вдоль алжирских границ означало поиск инженерного решения более фундаментальных стратегических проблем. Пока французская армия была занята тактической изоляцией поля боя в успешной попытке нанести ущерб НОА, Фронт национального освобождения действовал стратегически и постепенно, чтобы изолировать театр военных действий, устраняя националистических соперников, консолидируя поддержку среди мусульманского населения и рекламируя человеческие, денежные и дипломатические издержки репрессивной французской политики в ООН, арабском мире и во Франции.

Итог следующий: французы последовали тактическим предписаниям Галюлы, — и мы до сих пор не можем найти на карте Algériefrançaise. Апологеты противоповстанчества отказываются винить французскую тактику, и вместо этого утверждают, что она не была применена должным образом, что она была применена слишком поздно, или перекладывают вину за поражение на французское правительство. Галюла утверждал, что его тактика позволила умиротворить его регион к 1957 году, но теперь доказано, что это утверждение было явно преувеличено, а то и вовсе сфальсифицировано. Это не должно было стать сюрпризом, потому что еще в 1960-х годах Питер Парé указывал, что французы никак не могли поддерживать всеобъемлющую программу борьбы за «сердца и умы» по всему Алжиру, которая требовала, как минимум, выдачи удостоверений личности; выявления и ликвидации ячеек ФНО, часто с использованием «перевербованных» партизан; использования комплексных программ психологической войны; наличия советников по работе с молодежью, которые создавали бы спортивные команды, женские отряды, «медико-социальные группы», передаваемые в распоряжение командиров подразделений; реализации проектов общественных работ по строительству дорог, школ, клиник и улучшению жилищных условий; создания отрядов самообороны в douar[191] и так далее. Но вместо того, чтобы подвергнуть предположения Галюлы серьезной проверке перед тем, как приступать к разработке доктрины, которой предстояло руководствоваться коалиционным силам в Ираке, Афганистане и в будущих операциях по борьбе с повстанцами, авторы наставления FM 3-24 приняли утверждения Галюлы за чистую монету, — просто потому, что он сказал им то, что они хотели услышать. Так было и в апреле 1962 года, когда гуру противоповстанчества собрались под эгидой корпорации RAND для обсуждения доктрины борьбы с повстанцами. По словам американского специалиста по противоповстанчеству Джозефа Хосмера, который присутствовал на семинаре:

К сожалению, спустя полвека вера Хосмера в нежелание «соответствующих армий» соблазниться преувеличенными заявлениями об успехах французского «коиндиниста», пытавшегося использовать свой алжирский опыт для получения постоянной работы в стране, — чья вера в универсальность своих ценностей требует формулирования доктрины для практического воплощения своего вѝдения в жизнь, — кажется преувеличенной. По крайней мере, палач Поль Оссаресс был более откровенен.

Хотя французское командование высоко оценивало тактические преимущества этих усилий, в то же время оно признавало, что они являлись каплей в море и просто нежизнеспособны. Объявленный в октябре 1958 года план Константины, предусматривавший вливание огромных денежных средств в Алжир для создания 400 тысяч рабочих мест, так и не был реализован. [104] Для его комплексной организации никогда не хватало ни войск, ни ресурсов; регионы были слишком велики, а Фронт национального освобождения, вытесненный из одного региона, просто уходил в соседний и ждал, чтобы вернуться обратно, как только регион стабилизируется и французские войска будут переброшены для умиротворения другого района. «Факт в том, что даже такие крупные силы, как 800 тысяч человек, служивших в Алжире к 1959 году, могли только сдерживать, а не сворачивать повстанческое движение, действующее среди 9 миллионов мусульман», в прибрежной зоне, почти такой же большой, как Франция, заключает Парé, говоря о французских противоповстанческих усилиях. [105]

Второе алиби для поражения заключается в том, что армия получила удар в спину от правительства. Брюс Хоффман утверждает, что французы проиграли в Индокитае и Алжире, потому что недостаток твердости в Париже создавал постоянную неопределенность, «устанавливавшую определенные пределы того, чего могли достичь местные усилия по умиротворению». [106] Но Хоффман ставит реальность с ног на голову — Париж не был «тверд» в колониальных войнах потому, что со времен Бюжо ему так и не удалось обуздать вышедшую из-под контроля французскую колониальную армию, которая проводила пытки, захватила самолет султана Марокко, бомбила Тунис, заставляла правительство гильотинировать пленных бойцов ФНО из-за страха перед ответной реакцией, если они этого не сделают, и продолжала катастрофическую политику переселения, несмотря на приказы правительства приостановить ее. Премьер-министр Пьер Мендес-Франс использовал катастрофические действия французских солдат при Дьенбьенфу, чтобы вывести Францию из Индокитая. Однако впоследствии отказ французских офицеров, убежденных в том, что они столкнулись в Алжире с организованной коммунистами la guerrerévolutionnaire, и соблазненных верой в «магические свойства теории (противоповстанчества)», [107] выполнять приказы из Парижа, способствовал падению шести французских правительств, начиная с 1956 года и до окончательного краха Четвертой республики в мае 1958 года. Можно только заключить, что Хоффман поддался романтическому мифу о героическом боевом солдате, распространяемому французскими «коиндинистами»; о людях, которые, по их собственной оценке, пожертвовали собой ради Франции и сохранили свою моральную целостность перед лицом колеблющихся и двуличных политиков. На самом деле военные и были главным препятствием, мешавшим сменявшим друг друга правительствам принимать политические решения в интересах Франции, пока их не перехитрил де Голль.

Историки предлагают несколько объяснений того, почему Шарль де Голль решил в 1962 году уйти из Алжира. Французы проголосовали за де Голля и утвердили сильную президентскую конституцию Пятой республики в 1958 году, потому что пришли к выводу, что он является единственным человеком, который может управлять кликой вышедших из-под контроля противоповстанцев и возрожденцев Вишѝ, державших страну на волоске своими идеями laguerresubversive и угрозами вторжения на материк для свержения республики. К началу 1959 года общественное мнение Франции отвернулось от войны, и на страну оказывалось сильное международное давление с целью заставить ее покинуть Алжир, хотя ни то, ни другое не имело решающего значения в сознании генерала. Для де Голля братство laguerresubversive являлось наследием колониалистов Третьей республики и старой гвардии Вишѝ, чья одержимость коммунистической изменой заставила Францию свернуть свою деятельность, вместо того чтобы продолжать борьбу в 1940 году, и чье внимание к фантастическому коммунистическому великому стратегическому заговору на имперской периферии отвлекало от главного театра военных действий в Европе. Война в Алжире подорвала восстановление французской экономики, привела к возобновлению дебатов между метрополией и колонией по поводу того, что является центром боевой устойчивости в обороне Франции, которые велись еще со времен Бюжо, и поставила под угрозу французское влияние в Европе.

Жан Лакутюр, главный биограф де Голля, утверждает, что генерал знал, что рано или поздно Алжир должен получить независимость. Его проблема заключалась в том, чтобы сделать это таким образом, чтобы «спасти свою лодку от крушения на скалах» «коиндинистского» pronunciamento. Сильвѝ Тенó отмечает, что главной задачей де Голля было восстановить власть французского государства над отрекшейся армией, политизированной в результате военно-гражданского взаимопроникновения. Он использовал растущую общественную оппозицию войне, чтобы постепенно изолировать свои колониальные вооруженные силы с помощью референдумов и плебисцитов, а также перевести или отправить в отставку главарей laguerresubversive, которые диктовали политику сменявшим друг друга правительствам. [108]

Последняя ирония заключалась в том, что в своем стремлении бороться с laguerresubversive французские солдаты «малых» войн сами превратились в подрывные элементы, упустив из виду то, что, как пришлось напомнить де Голлю, армия сражается за государство, а не ради себя самой — l’armée pour l’armeé. Де Голль обнаружил, что может вывести армию из «малых» войн, но чтобы вывести «малые» войны из армии, он должен был сначала «де-коинизировать» ее, ликвидировав в 1958 году Центр по обучению подрывной войне. За этим в 1959 году последовал пакт о помощи в обеспечении безопасности, подписанный с Аргентиной, позволивший выслать некоторых из наиболее фанатичных сторонников борьбы с терроризмом на американский Южный конус, что в конечном итоге привело к катастрофическим результатам для этого региона. В 1960 году произошло давно назревшее упразднение 5-го бюро, что стало важным шагом в отделении армии от политики, хотя выходцы из него сыграли важную роль в восстании генералов в апреле 1961 года и в последующих заговорах Секретной вооруженной организации с целью убийства лидера страны. [109] Наиболее политизированные офицеры были отозваны в Европу, а военные префекты, субпрефекты и начальники полиции с 1960 года были заменены гражданскими лицами. В попытке положить конец ситуации, когда подозреваемых интернировали на неопределенный срок без предъявления обвинений, военных в комиссиях по интернированию заменили гражданские юристы, а после того как армия не захотела передавать подозреваемых в гражданские суды, для руководства военными трибуналами были призваны юристы и судьи из резерва. В мае 1960 года были распущены оперативные группы прикрытия[192], известные тем, что в них выбивали признания из мусульман и которые являлись рассадниками настроений Algériefrançaise в армии, что стало частью тихой кампании по искоренению пыток, начатой Парижем в предыдущем году. Перемещение населения в лагеря переселенцев было ограничено в 1960 году, а в следующем году начался процесс их закрытия. Армия сопротивлялась этим шагам по демилитаризации, а иногда и прямо саботировала их — число заключенных, «застреленных при попытке к бегству», резко возросло, а мусульмане продолжали переселяться вплоть до обретения независимости в 1962 году. Но сигнал о том, что армия должна подчиниться гражданскому контролю, был ясен. Недовольство демилитаризацией способствовало попытке путча в апреле 1961 года. [110] За свои действия во время попытки переворота были расформированы три десантных полка, другие полки были разбавлены личным составом, чтобы вытравить из них дух восстания, двести офицеров были арестованы, а специальная форма для элитных подразделений была отменена. [111] Алжирский кризис, как повторение ситуации «Вишѝ против “Свободной Франции”», позволил консервативному генералу де Голлю вновь выступить в роли спасителя французской демократии против группы военных реакционеров и, таким образом, использовать путч для легитимизации себя и Пятой республики. [112]

Франция проиграла в Индокитае и Алжире, потому что французские «коиндинисты» заполнили политический вакуум собственного производства тактикой, направленной на защиту колониального проекта, основанного на правлении меньшинства, военной оккупации и экономической зависимости — проекта, который пользовался постоянно снижающейся легитимностью в глазах французского населения, не говоря уже об имперских подданных Франции, а также международного сообщества. Французские защитники колониального режима так и не признали, что труды Мао были вдохновлены Клаузевицем, а французские противоповстанческие меры состояли из «сборной солянки» жоминианских тактических реакций, одна контрпродуктивнее другой. Французские офицеры верили, что, пропагандируя моральное превосходство западного морального кодекса, психологические операции станут тем (маловероятным) средством, которое позволит сохранить лояльность индокитайцев и консолидировать мусульманских сторонников для Algériefrançaise. [113] Аналогии между британцами в Ирландии и французами в Алжире уже проводились, только вот разница заключалась в том, что в предоставлении независимости Эйре Британская армия следовала приказам Ллойд-Джорджа, находясь под сильным внутренним и международным давлением; французские же солдаты «малых» войн, убежденные в том, что наконец-то они отточили тактическую формулу успеха, свергли одну республику и неоднократно пытались диктовать внешнюю политику другой, пока не получили отпор от традиционных военных, скептически относящихся к их методам работы и убежденных, что приоритеты Франции находятся в Европе, а не лежат в устаревших представлениях о французском grandeur[193], проповедуемых через тактику «малых» войн. Таким образом, это стало прощальным adieux для французских солдат «малых» войн, которые мучили нацию и несчастные зависимые французские территории еще со времен Бюжо. К сожалению, Британии и Соединенным Штатам предстояло усвоить урок Франции с большим трудом.