Противоповстанчество

2. Дорога от Седана

Бюжо отбросил мрачную тень на поражение Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов. Капитуляция Наполеона III и главной французской армии под Седаном 2-го сентября, спустя всего шесть недель после объявления войны, стала для французского оружия ошеломляющим переворотом. До этого сокрушительного поражения французские вооруженные силы пользовались уважением как своих соотечественников, так и коллег из армий других государств. Армия, завоевавшая грозную репутацию при Наполеоне I, покорившая Алжир, победившая русских в Крыму, разгромившая австрийцев в Италии и удержавшая свои позиции в Мексике, производила на свет лучших солдат Европы. Многие из ее командиров попадали в категорию генералов-спасителей, столь любимых правыми, а французские колониальные части, такие как зуавы и Chasseurs d’Afrique[53], считались nec plus ultra[54] военного мира — настолько, что униформа французского образца была скопирована в в начале XIX века в Армии США, а варианты французских частей были воспроизведены там во время Гражданской войны как в войсках Конфедерации, так и в армии Союза.

На фоне всеобщих взаимных упреков и душевных метаний Третьей республики, порожденной поражением в войне, среди политиков и военных мыслителей Франции Седан вызвал ответную реакцию на «малые» войны. Бóльшая часть провалов в таких войнах проистекала из сомнительных методов и мотивов, связанных с ними. Проблема заключалась не только в том, что иррегулярная тактика не прижилась на европейском континенте, и даже не в том, что ведущие деятели колониальной войны XIX века оказались, по сути, шокирующе неумелыми солдатами в настоящем бою. Несостоятельным оказался весь колониальный проект, который поддерживался «малыми» войнами, — по веским политическим, моральным и военным причинам. Для национального государства, пытавшегося после 1870 года интегрировать во французский националистический проект мозаику народов, четвертая часть которых даже не разговаривала на французском как на своем родном языке, заморские авантюры, которым в итоге предстояло охватить 3,5 миллиона квадратных миль с разнородным населением численностью в 26 миллионов душ, были в лучшем случае отвлекающим фактором, а в худшем — гибельной несочетаемостью. [1] Алжир казался армейским рэкетом, основанным на расовом высокомерии и эксплуатации, который не давал метрополии ничего, кроме того, что пятнал международную репутацию Франции военными преступлениями. Мексиканскую авантюру Наполеона III стали осуждать как результат закрытого заговора консервативных мексиканских изгнанников, добившихся расположения супруги императора испанского происхождения, Эжени, на котором группа держателей облигаций извлекла немалую выгоду. [2]

Сопутствующий ущерб, который нанесла французским вооруженным силам колониальная экспансия после наполеоновского периода, оказался просто катастрофическим. Наиболее очевидным выводом, который можно было сделать в тени Седана, было то, что «малые» войны, которые составляли основу военного опыта Франции после 1815 года, оказались в середине XIX века плохой школой для солдата и командования. Хуже того, они исказили приоритеты французской обороны: имперские победы были куплены за счет развала на континенте. Поражение в битве при Седане стало символом ужасно бездарной кампании, виноватыми в которой оказались второразрядные офицеры, которые, подобно маршалам Ашилю Базену и Патрису де Мак-Магону, создали себе репутацию, участвуя в «малых» войнах. Итак, после 1870 года Франция, похоже, была готова отвернуться от «малых» войн, которые шли вразрез с национальной консолидацией, портили самооценку Франции как знаменосца европейской цивилизации, отвлекало ресурсы, необходимые для обороны континента, и подрывали профессионализм французской армии. Дело было закрыто.

Война за объединение Германии (1864–1871 гг.), кульминацией которой стало унижение в Седане, оказалась переломной, по крайней мере, по трем причинам. Во-первых, она объединила немецкие государства (за вычетом Австрии), в мощную империю, которая одним махом обострила характер европейской межгосударственной конкуренции. Во-вторых, она продемонстрировала растущее влияние промышленной революции, которая ускорила темпы технологических изменений, сделав войну одновременно и более дорогой, и более смертоносной. Такое развитие событий потребовало от европейских государств организации, планирования, финансового бремени и призыва немыслимого размера. Мобилизации в невиданных доселе масштабах предстояло стать стратегически решающим фактором, в результате чего целые поколения людей до августа 1914 года жили с постоянной перспективой войны на горизонте. И наконец, знаковая капитуляция Луи-Наполеона в Седане привела к тому, что европейские государства должны были создать профессиональный офицерский корпус, способный мобилизовывать, управлять, руководить и маневрировать крупными массами людей. Ни от кого не ускользнул тот факт, что фундамент для объединения Германии прусским канцлером Отто фон Бисмарком был заложен военной реформой, проводившейся с 1862 года военным министром Альбрехтом фон Рооном и начальником прусского Генерального штаба генералом Гельмутом фон Мольтке. Отныне прусская/германская армия и ее прославленный Генеральный штаб стали золотым стандартом военного мастерства, по которому другие правительства и армии оценивали свои шансы на выживание в конфликте с Берлином. В сравнении с этим, «малые» войны стали рассматриваться в армейских кругах как мелкие, скучные, квази-профессиональные тропические экскурсии разношерстных колониальных наемников, победа или поражение в которых не имели ни малейшего значения в более широкой схеме национального выживания.

Третья республика (1870–1940 гг.) сделала все возможное, чтобы извлечь уроки из поражения и адаптировать свое военное положение в эпоху массовых армий. Жизнь по соседству с объединенной, динамичной, густонаселенной и все более и более индустриализовавшейся Германией убедила французов в необходимости модернизировать свои войска и держать их на континенте. Призыв в армию был направлен на создание «вооруженной нации», задачей которой была подготовка к традиционной войне против Германии. [3] Армия метрополии после 1870 года должна была стать, в подражании немцам, «национальной школой», чья миссия заключалась в превращении «крестьян во французов» путем прививания гражданам любви к lapatrie[55], создания условий для социальной мобильности и объединения консерваторов и прогрессистов вокруг общего символа молодости, порядка и национального возрождения.

В основе французского военного ренессанса после 1871 года лежало предположение, что войны в метрополии и в колониях представляют собой разные категории вооруженных конфликтов. Поскольку французская армия теперь была сосредоточена на laRevanche[56] за 1870 год, стычки с арабами, африканцами и индо-китайцами отныне становились не увертюрой к главному событию, а побочным шоу. [4] Оборона империи была поручена профессиональным французским морским пехотинцам и колониальным наемникам.

И все же, несмотря на то, что европейские армии сосредоточились на организации континентального конфликта, сдвиг в дипломатической ориентации Европы, а также политические и интеллектуальные тенденции со временем вырвали «малую» войну из пучины ее дискредитации после 1870 года. Одним из результатов бисмарковской Европы, которая призвана была служить дипломатической изоляции Франции, стало то, что континентальное противостояние возродило колониальную конкуренцию, поощряемую европейским мировоззрением второй половины XIX века, которое все больше и больше опиралось на интегральный национализм, расизм, социал-дарвинизм и его побочный политический продукт — геополитику. В этом контексте колониальная экспансия рассматривалась как международная mêlée[57] с нулевой суммой за имперский Lebensraum[58], геостратегическое преимущество, экономические ресурсы и цветное «пушечное мясо». Успех в игре в имперскую экспансию стал рассматриваться как дарвиновский тест на национальную жизнеспособность, особенно среди господствующих социальных классов, взволнованных внутренней политикой классовых противоречий. Для них империализм предлагал национальную миссию, способную преодолеть социальные и политические разногласия. Апологеты империализма, такие как французский генерал Шарль Манжен и британский министр иностранных дел лорд Солсбери, утверждали, что черные и коричневые легионы колониальных войск будут действовать как усилители в континентальной войне.

Тогда, — впрочем, как и сейчас, — для того, чтобы продать колониальные проекты скептически настроенной общественности, пропагандистам «малых» войн требовалась конкретная национальная угроза. В 1840-х годах Бюжо утверждал, что он борется с мусульманским джихадом в Алжире, который представляет собой глобальную угрозу французским интересам, и это утверждение было подхвачено последующими поколениями французских военных в Западном Судане. Однако теперь главным препятствием на пути империалистических планов стал дефицит национальной цели и энергии, из-за которого европейские соперники могли потерять еще бесхозные земли в Африке и Азии. Поэтому с 1880-х годов имперская военщина превратилась в растущую индустрию, и все большее число стран начало создавать и укреплять колонии в Африке и Азии. Французские солдаты задали такой бешеный темп завоеваний в Западном Судане, Северной Африке, Индокитае и на Мадагаскаре, что британцы, немцы и даже португальцы почувствовали себя обязанными упредить колониальные притязания своими собственными захватами. Таким образом, представители малых войн прорекламировали скромные, заштатные аванпосты как стратегически важные куски недвижимости, желанные для других европейских держав. В XIX веке Британская армия дважды вторгалась в Афганистан, чтобы сорвать несуществующие замыслы русских касательно этой злосчастной земли. Верхняя Бирма, три Опиумные войны в Китае, юг Африки, Судан и другие регионы также привлекали внимание британских имперских солдат. «Боевая история имперской Германии с 1871 по 1914 год была чисто колониальной», — пишет Изабель Халл; она включала «бесчисленные “карательные экспедиции” в германских колониях» в 1890-х годах: Боксерское восстание в Китае (1900–1901 гг.), восстание племени гереро в Юго-Западной Африке (1904–1907 гг.) и восстание Маджи-Маджи в Германской Восточной Африке (1905–1907 гг.). [5]

Однако империалисты столкнулись с двумя проблемами. Во-первых, к середине 1890-х годов колониальные столкновения все чаще грозили разжечь континентальный конфликт, так что Парижу и Лондону пришлось напрягаться, чтобы сдержать имперскую экспансию. В течение двух десятилетий после Франко-прусской войны «малые» войны оставались разрозненными, в основном малорискованными наступательными действиями против плохо вооруженных и организованных примитивных группировок. Периодически случавшиеся военные поражения, такие как поражение Кастера при Литтл-Биг-Хорн (1876 г.), Челмсфорда при Исандлване (1879 г.), Боннье под Тимбукту (1894 г.) и Баратьери при Адове (1896 г.), стали не более чем мимолетными унижениями, которые, — поскольку они были нанесены туземным врагом, — не вызвали националистической реакции, но вместо этого усилили чувство риска и, следовательно, драматизм имперских приключений. Гладстон не поддался на шантаж «амбициозной и тщетной» попытки Чарльза «Китайца» Гордона аннексировать Судан в 1884 году, отказавшись эвакуировать Хартум, за что Гордон поплатился жизнью[59]. [6] Имперские государства придерживались своих линий: Россия сосредоточилась на укреплении Центральной Азии; Соединенные Штаты — на пограничном Западе. Япония была вынуждена модернизироваться после реставрации Мэйдзи 1868 года, а Германия при Бисмарке довольствовалась символическими кусками имперского пирога в Африке и Азии, которые так и не стали центром притяжения в её государственном управлении.

Такое положение дел начало меняться в 1890-х годах, когда сокращение площадей, незанятых другой европейской державой, грозило вывести франко-британское имперское соперничество в Африке за рамки «малых» войн. Попытки французских дипломатов, парламентариев и колониальных администраторов обуздать своих имперских солдат увенчались не бóльшим успехом, чем попытки посадить в клетку Бюжо полувеком ранее. [7] В 1898 году французский майор (впоследствии генерал) Жан-Батист Маршан установил триколор на высохшей песчаной отмели в верховьях Нила, имевшей название Фашода. Один из постоянно тасовавшихся кабинетов министров Третьей республики одобрил экспедицию Маршана, отправившуюся из устья реки Конго в 1896 году, однако сменившее его правительство внезапно столкнулось с кризисом, спровоцированным безрассудной колониальной затеей — предъявить претензии на Судан и заставить британцев уступить французам привилегии в Египте. Последовавшая за этим война настолько перегрузила французов, что они были вынуждены отправить в колонии 12 тысяч призывников из метрополии. «Мы вели себя в Африке как безумцы», — воскликнул президент Франции Феликс Фор, потрясенный тем, что благодаря «сбившимся с пути безответственным людям, называемых колониалистами» [8] Францию чуть не втянули в войну с Британией из-за отдаленного и безлюдного места в Африке. Фашода, однако, оказалась всего лишь прелюдией, превратившей «малые» войны впоследствии в затяжные, дорогостоящие и убийственно масштабные мероприятия, бросающие вызов международному порядку.

Вторая проблема, с которой столкнулись империалисты, намеревавшиеся осуществлять колониальную экспансию, — это укоренившееся еще во времена Бюжо и Индийского мятежа представление о том, что имперская экспансия и оккупация — это низкоквалифицированное, морально неоднозначное предприятие, основанное на разрушении, запугивании и эксплуатации. Даже когда в 1840-х годах Бюжо придавил Абд аль-Кадира, критики в армейских кругах, такие как будущие генералы Луи Жюль Трошю и Жюль Леваль, а также маршал Бонифас де Кастеллан, жаловались, что представители армейских кругов, которых они называли «Африканским обществом взаимного восхищения», позанимали руководящие должности в армии, превознося свои стычки с плохо вооруженными мусульманами и мексиканцами как нечто лучшее, чем Аустерлиц. Незначительные боевые навыки arméed’Afriqueне смогли помешать продвижению ее офицеров на высшие армейские посты. Тот факт, что «африканцы», похоже, считали такие проявления порядка и дисциплины, как строевая подготовка и безупречная униформа, неважными, был особенно оскорбителен для столичных солдат, которые ценили элегантность и соблюдение приличий как воплощение солдатской выправки. И хотя Седан не являлся сражением по этикету, давний критик колониального стиля ведения войны генерал Трошю утверждал, что непринужденный подход arméed’Afriqueк военному делу в целом распространялся на ее «знаменитую и традиционную формулу débrouillez-vous» (что означало, по сути, «выпутывайтесь сами»), которая, в сочетании с прославлением физической силы и насилия, представляла собой неадекватную тренировку перед битвой с Бисмарком и Мольтке. [9]

Британский историк Ричард Холмс утверждает, что «африканцы» несправедливо приняли на себя вину за поражение 1870 года, ставшее следствием многочисленных системных и лидерских проблем во французской армии. Однако французы, искавшие козлов отпущения, объясняли поражение от немцев наследием десятилетних набегов и стычек в Алжире и Мексике, в результате которых генералы стали самодовольными и плохо подготовленными к руководству крупными общевойсковыми силами, оснащенными современным оружием и находящимися под управлением современных форм командования. Планы кампаний, точные приказы и внушительные штабы для их выполнения, а также логистика машинного века, достаточная для того, чтобы поддерживать большие армии в полевых условиях в течение нескольких месяцев, были загадками, в которые колониальные солдаты оставались непосвященными. Сильно уступающие в численности французские пехотинцы отправились на войну в 1870 году, нагруженные, как ишаки, и располагались на ночлег так, как они привыкли в Алжире, под открытым небом, а не в гражданских домах; они бросались в штыковые атаки на хорошо дисциплинированные немецкие войска, вооруженные легендарными казнозарядными винтовками. Кавалерия оказалась не в состоянии вести разведку, путалась и терялась на поле боя. Французская артиллерия, некогда краса и гордость Наполеона и основа множества его побед, была отброшена на полях колониальных сражений как ненужный хлам. Вооруженная бронзовыми нарезными дульнозарядными орудиями, она оказалась безнадежно архаичной, совершенно уступающей противнику в дальности стрельбы и ужасно организованной. Короче говоря, налётчики из «боевого роя» Бюжо ничего не знали о том, как вести современный конфликт промышленного века[60]. [10]

Сложность заключалась еще и в том, что этот всплеск колониальной экспансии — а вместе с ним денежное довольствие, продвижение по службе и досрочный выход на пенсию, призванные привлечь молодых людей на колониальную службу, — не смог переломить сложившееся в 1870–1871 годах представление о том, что имперские солдаты имеют дело с обесценившейся профессиональной «валютой», посему большинство лучших офицеров предпочитали готовиться к службе на континенте. Конечно, были и исключения: это были люди, которым наскучила гарнизонная рутина, искатели приключений, те, кто стремился (заново) сделать свое состояние, или мужчины, желающие уйти от европейских социальных или сексуальных ограничений — Галлиени вступил в ряды морской пехоты прямо из стен знаменитой французской военной академии в Сен-Сире в июле 1870 года, а Жоффр, выпускник элитной ÉcolePolytechnique[61], отправился на колониальную службу в 1884 году после смерти своей жены. Однако с начала XX века, когда имперское соперничество за рубежом достигло своего зенита, они оба оставили имперские задания и «малые» войны в прошлом и сосредоточились на подготовке французской армии к континентальному конфликту не на жизнь, а на смерть. Имперское призвание Лиотэ было инициировано его разочарованием в неспособности столичной армии соответствовать морализирующему социальному служению, которое закладывали в нее основатели Третьей республики. (Вместо этого он обнаружил, что офицерский корпус, в который он вступил в 1873 году, чтобы возродить Францию, переполнен бюрократами, взяточниками и карьеристами, равнодушными к своей социальной миссии). [11] Но даже эти исключения подтверждают правило, согласно которому колонии были свалкой, притягивавшей в ряды французской армии людей из низов — «башибузуков», вынужденных уезжать за границу из-за неважных профессиональных перспектив или личных скандалов, включая игорные долги и отцовские иски. Офицерские вакансии в морской пехоте заполнялись из нижней четверти ежегодного класса Сен-Сира. Имперская служба рассматривалась как pisaller[62] для оставшихся в армии французов, людей с плохими связями, авантюристов и неудачников вроде Юбера Лиотэ. [12]

То же самое можно сказать и об имперских армиях Великобритании и Германии, чье отношение можно выразить двустишием Киплинга:

Британская армия в Индии привлекала и амбициозных, и неимущих, а также шотландских дворян, объединявшие в себе обе эти категории. [13] Поскольку Германия, поздно обратившаяся к колониализму, отдельной имперской армии не создавала, а линейные части прочесывались в поисках добровольцев для экспедиционных корпусов, которые в лучшем случае являлись вспомогательными подразделениями армии и флота. Хотя социологических сравнений немецкого офицерского корпуса за рубежом пока не существует, изустные данные свидетельствуют о том, что имперскими добровольцами часто становились люди, бежавшие от скандала, стремившиеся искупить какой-либо проступок в котле колониальных боев; «грубые бойцы», от которых стремились избавиться начальники гарнизонов; или люди, уже поучаствовавшие в других колониальных экспедициях, как, например, примечательный Пауль фон Лёттов-Форбек, ставший национальным героем во время Восточно-африканской кампании 1914–1918 годов и впоследствии любимец нацистов. [14] Колониальная служба давала возможность изгоям общества приобщиться к основной расе; к миру, где джентльмен и преступник парили нетронутыми над миром, неподвластные правам и желаниям их судить. [15]

Неудивительно, что с учетом имперской направленности Британской армии, реакция на «малые» войны была в ней гораздо более мягкой, чем во Франции после 1871 года. Британские реформаторы 1860-1870-х годов пришли к выводу, что Крым и мятеж 1850-х годов дискредитировали систему, при которой для использования в Индии содержалась отдельная армия, в то время как Франко-прусская война продемонстрировала необходимость создания надежного резерва на случай чрезвычайной ситуации на континенте. Влияние прусско-германских корпусов, основанных на территориальном принципе комплектования и менявших боевое расписание в массовом масштабе, а также «мозгов» Генерального штаба проявилось в реформах Кардуэлла 1871 года, при которой ввели военный призыв на краткосрочную службу и систему «связующего батальона», согласно которой полки держали один батальон в Великобритании и еще один за границей. Однако имперская направленность Британской армии и морской щит в виде Королевского флота устраняли необходимость в создании призывной армии континентального типа с конечной численностью в миллион человек, что стало нормой в других странах. Два высокопоставленных генерала Британской армии в 1870-1880-х годах, Фредерик Робертс и Гарнет Уолсли, а также их соответствующие «круги» верных подчиненных и протежé, ожесточенно спорили из-за реформ Кардуэлла, и этот раскол отражал столкновение их консервативных (индийских) и либеральных (африканских) политических взглядов, патронаж и профессиональный опыт. Нежелание профессионализироваться по континентальной модели подкреплялось взглядами британского высшего среднего класса, из которого происходило большинство офицеров, и образовательной философией «государственных школ», в которые они отправляли своих сыновей, где романтизм любительского идеала значительно преобладал над практической подготовкой. [16]

Армия профессиональных солдат с длительным сроком службы, а также «полковая исключительность и независимость командования» давали возможность скрывть профессиональные недостатки Британской армии. До второй Англо-бурской войны 1899–1902 годов самый крупный контингент британских войск, развернутый в 1881 году для вторжения в Египет, включал в себя 35 тысяч человек. Лондон увеличил Индийскую армию, которая оплачивалась из налогов, собираемых на местах, и не подлежала парламентскому контролю, чтобы она могла действовать как в Индии, так и на Дальнем Востоке. Поэтому британские офицеры просто не чувствовали себя обязанными развивать тот же уровень профессиональной компетентности, что и их континентальные коллеги; они в основном бойкотировали штабной колледж, оставались в неведении относительно технологических разработок, а планированию и стандартизации предпочитали то, что позже назовут импровизацией полковника Блимпа[64]. [17] Подобное слабое давление в сторону профессионализации по континентальному образцу вынудило британских офицеров играть в стóившие больших потерь догонялки вплоть до обеих Мировых войн — но за это время, до того, как в 1914 году этот пузырь взорвался, им удалось утихомирить пенджабцев и пуштунов. Однако после этого игра изменилась, — даже в Африке, где фон Лёттов-Форбек, успешно сражаясь с британскими войсками, применял тактические приемы зулусов, используя при этом склонность британских войск к «неуклюжим движениям и командованию» — наблюдение, вынесенное фон Лёттов-Форбеком из участия в многонациональной экспедиции по подавлению Боксерского восстания 1900 года. [18]

Солдаты Британской армии в колониях были так же политизированы, как и их современники из французской имперской армии. В своей замечательной книге «Политика Британской армии» Хью Страчан утверждает, что Британская армия отнюдь не являлась аполитичной силой, она была в высшей степени политической организацией, и процесс этот коренился в самом имперском феномене, когда государство экспортировало свои механизмы насилия — полицию и армию — без их сопровождения институциональными механизмами контроля. [19] Имперская служба, где армия долгое время совмещала управление с войной перед лицом неспокойных местных народов и где имперская администрация, в конечном счете, зависела от армии в обеспечении своей власти, стала основным стимулом для ее политизации. «Империя, таким образом, обеспечивала наиболее последовательное и самое продолжительное влияние на формирование армии как института, — пишет Страчан. — Она была главным агентом в приобретении армией профессионализма». [20] То есть это не профессионализм стал оплотом против политизации солдат, а совсем наоборот!

Чтобы развеять этот образ и повысить статус колониальных солдат в тени Генеральных штабов, созданных по образцу Мольтке, массовых призывных армий, а также современных флотов открытого моря, в 1890-х годах начала формироваться современная «школа малых войн», которую продвигали в основном два человека: британский полковник К.Э. Каллвелл и будущий генеральный резидент Марокко и маршал Франции Юбер Лиотэ. В попытке доказать, что «малые» войны должны иметь профессиональный статус, равный, если не превосходящий, континентальной службе, их целью было подчеркнуть не только благородство имперской службы, но и уникальные требования к ней. Каллвелл, артиллерист, участвовавший в боях в Афганистане в 1880 году, а затем в Англо-бурской войне 1881 года, был солдатом-исследователем, собравшим впечатляюще тщательный сборник тактических уроков «малых» войн, начиная с подавления Ошем восстания в Вандее во время Французской революции и заканчивая Второй бурской войной 1899–1902 годов. Первое издание книги Каллвелла датируется 1896 годом, и она оставалась основным учебным пособием в штабных колледжах вплоть до 1920-х годов.

Каллвелл вряд ли может претендовать на звание Клаузевица колониальной войны, но именно в этом и заключается суть. С самого начала «малые» войны воспринимались как опровержение современных, интеллектуальных, стратегически более сложных аналитических и технологических подходов к ведению войны. «Самые изящные уловки наших новейших теоретиков войны теряют свою магическую силу в Африке», — заявил после посещения Алжира в 1840-х годах прусский генерал Пауль фон Декер, испытывая явное облегчение от того, что обнаружил боевую категорию, где «европейские идеи» вроде «центра боевой устойчивости» были отвергнуты как новомодная теория. [21] С самого своего зарождения в XIX веке, «малые» войны были сфокусированы на тактике и, — вместе с Арабскими бюро и Индийской политической службой, — породили примитивные версии групп по изучению человеческого ландшафта, предназначенных для манипулирования коренным населением на основе культурных и расовых банальностей, извлеченных из примитивных антропологизированных наблюдений.

Название книги Каллвелла само по себе стало обманчивым маркетингом в эпоху, когда продвижение товара становилось такой же чертой военного и военно-морского профессионализма, как и в массовой политике и в массовом обществе. В «малых» войнах не было ничего особенно «малого» — большинство из них оказывались затяжными, неограниченными, убийственными, дорогостоящими, и при этом тотальными военными нападениями на туземные общества. Они также могли выходить за рамки «малых», как, например, в Южной Африке в 1899 году. В книге «Малые войны» Каллвелл доказывает, что тактическая гибкость, необходимая для имперской войны, не только отличает ее от «стереотипной системы», распространенной в Европе, но и пророческими для грядущего века словами называет ее «искусством в себе». [22] Он выделил три класса колониальных кампаний: завоевание и аннексия; подавление мятежа; и, наконец, возмездие за оскорбление. Он советовал командиру сначала решить, чего он хочет добиться, а затем провести тщательную оценку своих оперативных и тактических возможностей, а также возможностей сил сопротивления. Он рекомендовал быстрое продвижение конных войск для захвата цели, в основном потому, что «иррегулярные армии» — это рыхлые коалиции, в которых «всегда есть много колеблющихся… простых наблюдателей», которые могут скрыться в безопасном месте перед лицом решительной атаки. Воздержанность являлась недопустимым качеством для применения к «нецивилизованным расам, которые приписывают робость снисходительности. Действия фанатиков и дикарей необходимо тщательно пресекать и подавлять, иначе они поднимутся снова». Он признавал, что это требует действий, «которые не санкционируются законами обычной войны», применения суровых мер, которые «шокируют гуманитариев» и делают проблематичным примирение. [23] Таким образом, в одной небольшой книге Каллвелл в 1896 году наметил контуры современного противоповстанчества как отдельной категории военных действий, успех в которых зависит от скорости и маневра, а не от массирования и огневой мощи, что должно было обеспечить психологическое господство над фанатичным, но неполноценным противником и заставить его более податливых сторонников разбежаться. Он также признавал, что процесс, скорее всего, будет бесчеловечным, возможно, преступным, и уж точно выйдет за рамки правовых норм, допустимых в обычной войне против белого противника. Как следствие, оккупация будет делегитимизирована как в глазах оккупированных, так и в глазах организовавшей ее Родины. Вот это и есть формула победы!

Если Каллвелл разделял с Бюжо «позитивистскую» веру в то, что жестокость является неизбежным побочным эффектом имперского завоевания, то Лиотэ понимал, что для эпохи массовой политики, тесно связанной с империализмом, «малую» войну нужно переработать. Находясь под глубоким влиянием социального католицизма, Лиотэ считал, что ахиллесовой пятой колониализма является его неспособность отличить комбатанта от некомбатанта в нерегулируемом наступлении тотальной войны на уязвимое туземное население. Рацции в стиле Бюжо стали первым шагом в процессе, который приводил к уничтожению экономических средств к существованию коренного населения, дезинтегрирации его племенных структур и делал их уязвимыми для эксплуатации. Если Бюжо можно считать отцом «народо-центричного» противоповстанчества, то Лиотэ стал ее импресарио. Очаровательно аристократичный, но несколько нервный кавалерист, с хорошими связями в парижском высшем обществе, он при загадочных обстоятельствах был направлен в 1894 году в Тонкин, [24] что стало началом имперской экскурсии, в ходе которой он обновил, усовершенствовал и провел ребрендинг «малых» войн как патриотического и гуманитарного предприятия и приспособил их к самовосприятию во Франции как факелоносца missioncivilizatrice[65] и источника человеческого достоинства.

Колониальное преобразование постигло Лиотэ во время его работы в качестве начальника штаба полковника Жозефа Галлиени, который в октябре 1892 года принял командование над Лангсоном, вторым из четырех военных территорий, созданных в 1891 году в рамках плана по умиротворению горного региона на китайской границе. В Лангсоне проживало смешанное население, включавшее в себя китайцев и вьетнамцев, но в основном состоявшее из тех, кого французы называли монтаньярами — представителей племен нунг, тай, мео и мунг. На монтаньяров охотились как китайцы, так и вьетнамцы, которые имели убежища в иззубренных горах Тонкина и которые организовывали набеги, захватывая у монтаньяров водяных буйволов и женщин для продажи в Китай. Французы называли этих китайских и вьетнамских хищников «пиратами», которыми они, несомненно, и были. Но бандитизм в Китае и Вьетнаме всегда имел политическое, антиправительственное измерение. Многие китайцы обосновались в Тонкине после подавления восстания тайпинов (1850–1864 гг.), а вьетнамцы остались в живых после движения Кан Вуонг, которое более десяти лет сопротивлялось французской колонизации дельты Красной реки Тонкина, пока в 1889 году восстание не было окончательно подавлено.

Стратегия Галлиени состояла из трех частей. Во-первых, он начал зачищать каждую долину, после чего создавал небольшой форпост, из которого расширял французское влияние с помощью тактики tâched’huileили «масляного пятна». Французы рыли колодец или устраивали рынок, чтобы привлечь местное население, часто покупая местную продукцию по ценам выше рыночных. Офицеры разведки работали с толпой в базарный день, чтобы составить картину местных взаимоотношений, которая легла бы в основу второго, более боевого, или, как его называют сегодня, ударного, аспекта его стратегии — нападения на пиратские логова в Тонкине сходящимися колоннами, одна из которых блокировала крепость, а другие обходили ее с флангов. Нападения были не слишком масштабными, поскольку пираты, предупрежденные собственной разведкой и иногда усиленные китайскими солдатами с той стороны границы, устраивали на французов засады, куда их часто заманивали коварные проводники. Повстанцы также не задерживались, чтобы faireCameron[66], а французы после многодневных переходов по адской местности, обычно были слишком измотаны, чтобы их преследовать. Но небольшие, более частые колонны, отправляемые с нескольких форпостов, установленных ближе к редутам, по крайней мере, обращали повстанцев в бегство, поскольку китайские и вьетнамские бандиты не имели связей с населением монтаньяров, что затрудняло их рассеивание. Галлиени такое разделение поощрял, предлагая монтаньярам по двадцать пиастров за голову каждого китайца или вьетнамца — трофеи, которые размещались на бамбуковых кольях в качестве украшения вокруг французских постов. Он также вооружил часть монтаньяров, что, на первый взгляд, было политически малорискованной стратегией, поскольку, в отличие от китайцев и вьетнамцев, которые могли обратить оружие против французов, они считались слишком изолированными географически и этнически и слишком зависимыми от французов, чтобы скоординировать согласованное восстание. [25]

Но ни разрушение китайских сетей, ни создание собственных не решало основной стратегической проблемы Галлиени — дырявой границы. Пограничная проблема осложнялась тем, что китайцы рассматривали монтаньяров как объект грабежа: «Китай — это неисчерпаемый резервуар бандитов», — жаловался майор Эммануэль Шаброль, служивший под началом Галлиени. [26] Поэтому третьим ответвлением стратегии Галлиени стала ликвидация пиратского убежища. Для этого он должен был убедить военачальника, контролировавшего китайскую сторону границы, маршала Соу, пресечь трансграничные набеги. Для этого Галлиени уладил нерешенный территориальный спор с китайцами, совершил рейд на территорию военачальника, чтобы показать, что в эту игру можно играть вдвоем, и терпеливо вел переговоры. Затем он убедил франко-индокитайскую опиумную монополию продать монтаньярам большое количество опиума по демпинговым ценам, чтобы китайцы были вынуждены иметь с ними дело на коммерческой основе, а не просто их грабить. [27] Французы назвали этоlapolitiquedesraces[67] — «Тонкинским пробуждением», которое было стандартной стратегией поиска этнических/религиозных меньшинств и оказания им поддержки, реализуемой каждой просвещенной имперской державой.

«Масляные пятна» Галлиени и методы «сочетания политики с силой» оказались для Лиотэ прозрением по нескольким причинам. С философской точки зрения они гармонировали с его патерналистским[68], социал-католическим мировоззрением. С профессиональной точки зрения, они способствовали повышению статуса «колониалистов» во французской армии, которая не придавала колониальным стычкам особого значения в пантеоне военного профессионализма. В политическом плане Лиотэ переосмыслил тактику полковников Теофиля Пеннекена и Галлиени в теорию мягкого завоевания — «мирного проникновения», продвигаемого офицерами-администраторами, — которую он изложил в статье 1900 года «О колониальной роли офицера», опубликованной, как и его статья 1890 года, в престижном журнале Revuedesdeuxmondes. Однако на этот раз он заслужил похвалу, а не порицание. Термин «мирное проникновение», ассоциируемый с Лиотэ, на самом деле был плагиатом у французских торговцев, которые критиковали разрушительные военные экспедиции, отталкивавшие местное население, и выступали за расширение французского влияния исключительно за счет торговли. [28] Лиотэ согласовал свою тактику с коммерческой и культурной концепцией, изложенной проколониалистски настроенным премьер-министром Жюлем Ферри в 1885 году. [29] Отныне имперское завоевание должно было осуществляться под видом стратегии, более дружественной по отношению к населению и более совместимой с французскими ценностями — «C’estdumeilleurBugeaud»[69], — хвастался Лиотэ, хотя, учитывая отсутствие в то время горчичного газа и других видов оружия массового поражения, трудно вообразить, как можно было бы воспроизвести pireBugeaud[70]. [30] Одним махом расистские ударные «малые» войны Каллвелла превратились в современный, ориентированный на население, метод борьбы с повстанцами, призванный даровать блага западной цивилизации незападным народам.

Такой концептуальный скачок не остался незамеченным современными сторонниками противоповстанчества, которые ссылаются на кампанию Галлиени в верхнем Тонкине как на доказательство применимости подхода о «необходимости понимать, как воюют сети — и как строить свои собственные сети». [31] Однако, делая Галлиени отцом сетецентрической войны, они чрезмерно упрощают чрезвычайно сложную ситуацию и приписывают Галлиени победу, которой он не добивался. Подобное извращенное толкование происходит потому, что исследователи купились на пропаганду Лиотэ, считавшего Галлиени душой блестящей «малой» войны. Но в описании Лиотэ просто упускался тот факт, что тактика Галлиени не смогла стабилизировать Тонкин. Если на них давили, пираты просто пересекали границу или мигрировали на другие военные территории в регионе. В 1895 году уровень насилия временно снизился по двум причинам. Во-первых, в сентябре 1894 года главный враг Галлиени, Хоанг Хоа Тхам, более известный как Де Тхам, или «Тигр из Йен Тхе», изменил свою стратегию, начав нападать на поезда на железной дороге Лангсона (Юньнань — Вьетнам) и похищая важных колонистов и их семьи, что вынудило правительство заключить с ним временное перемирие. Во-вторых, Запретный город[71], опасаясь, что Франция воспользуется начавшейся в августе 1894 года китайско-японской войной для расширения своего влияния в Китае, приказал своим проконсулам на юге прекратить рейды в Тонкин. Но в 1896 году, в год отъезда Галлиени, боевые действия вспыхнули вновь. Де Тхам получил подкрепление в виде перебежчиков из вьетнамских подразделений, находившихся под руководством французов, в которые он специально проникал для сбора разведданных и рекрутов. Французские зачистки Тонкина в 1897 году оказались неэффективными, что вынудило Ханой заключить очередное перемирие с Де Тхамом, которое, по словам историка Вьетнама Дэвида Марра, позволило бандиту/лидеру сопротивления «еще пятнадцать лет продолжать замышлять восстания и убийства и время от времени оказывать помощь и утешение последующему поколению антиколониальных лидеров». [32]

Ирония судьбы заключается в том, что попытки Лиотэ повторить сети Галлиени в южном Оране, нестабильном пограничном районе между Алжиром и юго-восточным Марокко, которым он командовал с 1903 года, также не привели к ослаблению сопротивления, как предсказывала теория. Напротив, мирное проникновение Лиотэ, основанное на экспансии «масляных пятен» из французских форпостов, оказалось крайне дестабилизирующим предприятием, поскольку нарушило торговые схемы и оттолкнуло мощные экономические интересы. Наконец, коллективные наказания за нападения и даже грабежи, как правило, обрушивались на туземцев, которые «должны были знать». Таким образом, результатом деятельности сетей Лиотэ в юго-восточном Марокко стала мобилизация марокканского сопротивления, сначала в виде бойкота французских рынков в 1906 году, и который два года спустя перерос во всеобщее восстание. Таким образом, в конечном счете, польза от сетей Лиотэ заключалась в том, что они спровоцировали восстание, которое вынудило французов прибегнуть к рацциям, чтобы сломить плохо вооруженное сопротивление. [33] Лиотэ бесило, что его «масляное пятно», прогрессивное проникновение и сочетание политики с силой воспринимались военными в метрополии как чушь, распространяемая «людьми, боящимися войны — например, Лиотэ». [34] Но современные советники по противоповстанчеству признают, что внедрение инфраструктурных улучшений в рамках стратегий борьбы за «сердца и умы» может расстроить местные отношения, предоставить преимущество одной группе населения над другой и фактически разжечь конфликт. [35]

Здесь можно обнаружить несколько уроков и для современных тактиков противоповстанчества. Во-первых, сеть, не подкрепленная жизнеспособной lapolitiquedesraces— то есть надежным этническим меньшинством, которое заключает союз с оккупантом в качестве стратегии выживания (смотрите пример Ирака XXI века: «Пробуждение Анбара», «Усиление»), — это просто открытое настежь приглашение к перевороту. Во-вторых, сети могут легко выработать свои собственные программы, особенно если они превращаются в самофинансируемые конфессиональные или управляемые полевыми командирами преступные предприятия, что может подорвать цели противоповстанчества. Наконец, важность сетей, — как и информационных операций или тактики «роя», — в качестве чего-то иного, чем просто тактики, преувеличена. [36]

Но факты не имели большого значения. Если Каллвелл предложил тактическое пособие для солдат-практиков, то статья «О колониальной роли офицера» Лиотэ послужила изысканным дебютом для организованной лоббистской кампании приверженцев «малых» войн, направленной на переосмысление их ремесла в том русле, который знаком современным сторонникам противоповстанчества. Во-первых, «малые» войны в их мирном проникающем измерении предлагали вдохновляющую деятельность, отличную от традиционных военных действий, со своим собственным каноном и профессиональным этосом[72]. Во-вторых, в статье «О колониальной роли офицера» солдаты «малых» войн продвигались до статуса, равного статусу столичных офицеров. Ну и, наконец, Лиотэ стремился использовать несуразные политические условия Третьей республики для обеспечения бóльшей бюджетной автономии для имперских операций, и устранить таким образом слой гражданского надзора, а также исключить призывников, чье присутствие в имперских операциях привлекало нежелательный парламентский контроль.

Скандал с делом Дрейфуса, достигший своего апогея в 1899 году, когда капитан Альфред Дрейфус вернулся с острова Дьявола для повторного суда и последующего президентского помилования, предоставил солдатам «малых» войн политическую возможность. Целью Лиотэ было создать внутри французской армии эпохиfindesiècle[73], измученной внутренней политикой, связанной с делом Дрейфуса, защищенную организационную сферу для солдат «малых» войн. Дело Дрейфуса дало им возможность реабилитироваться за вину, возложенную на них как на авторов разгрома в 1870 году. Общий аргумент сводился к следующему: колониальная армия имеет в своих рядах динамичный корпус людей действия, обладающих боевым опытом в то время, как обычная армия Франции — раздираемая политикой, погрязшая в рутине и укомплектованная деморализованными, полуобученными призывниками — может оказаться неспособной защитить страну. Граждане-солдаты были многочисленны, но они также были мягкими, неэффективными и политизированными. По словам Лиотэ, столичной армией управляли «партии взаимного восхищения, любители клише и формул, … хорошо изучившие книги, доносящие до министерства и высшего командования мелкую школьную ревность, льстящие префектам, стремящиеся угодить, уклоняющиеся от индивидуальности и свободы духа. Вот почему, когда четыре года назад я ступил на корабль для отбытия в колонии, я чувствовал себя так, словно бежал из тюрьмы». [37]

«Побег из тюрьмы» бросил Лиотэ в котел смелости, доблести, жесткости, инициативы и духа самопожертвования. И этот аргумент оправдал себя в 1900 году, когда была создана отдельная arméecolonial[74] численностью 70 тысяч человек, которая присоединилась к arméed’Afrique, дислоцированной в Северной Африке, чтобы сформировать резерв профессиональных французских морских пехотинцев, иностранных легионеров и колониальных наемников в качестве имперских экспедиционных сил. Такое разделение подразумевало в себе утверждение, что обе армии Франции различались по духу: армия метрополии была прусской, бюрократизированной, «цитаделью каждой рутины и каждой глупости», как провозглашал Лиотэ, и которую он противопоставлял инициативе, творчеству, а лично для него — освобождению и вдохновению колониальной службы за рубежом.

В долгосрочной перспективе проблема реорганизации 1900 года заключалась в том, что в то время как армии, война и общество на континенте становились все более взаимосвязанными, в колониях клаузевицкая связь между государством, обществом и применением силы оказалась разорвана. Освободившись от ограничений Клаузевица и ощущения взаимодействия армии со всем созвездием национальных и международных приоритетов и давлений, колониальные солдаты могли свободно характеризовать свою «торговую марку» войны á laКаллвелл в терминах Жомини. Однако расширение французской империи поставило военных перед старой дилеммой: стремление модернизировать общество в противовес уважению к традициям и местным особенностям вызывало напряженность, которая и сегодня лежит в основе противоповстанческой борьбы. По правде говоря, солдаты «малых» войн пытались играть и так, и эдак. Например, в то время как во Франции и ее колониях рабство было официально отменено в 1848 году, в Алжире медлили с его отменой. Французские солдаты в Западном Судане продолжали мириться с этим явлением, аргументируя это тем, что указ 1848 года не распространяется на территории, завоеванные после этой даты. Они также успешно испробовали вполне современный аргумент о том, что так называемые рабы на самом деле являются вражескими комбатантами, находящимися под бессрочным арестом. Кроме того, французские офицеры понимали, что отмена рабства приведет к отторжению влиятельных местных социальных и экономических интересов, а также подорвет основу французской военной эффективности, которая зависела от предоставления их туземным союзникам карт-бланша на осуществления набегов за рабами. [38] Хотя рабство было официально объявлено вне закона во французских колониях только в 1905 году, отношение к нему продолжало оставаться терпимым, в частности, в Сахеле. Организованные французами villagesdeliberté[75], якобы являвшиеся переходными учреждениями для освобожденных рабов, на самом деле превратились в хранилища принудительных рабочих для проектов по улучшению инфраструктуры, а также женщин и призывников. [39]

«Мирное проникновение» и борьба за «сердца и умы» — понятия, уже использовавшиеся на северо-западной границе Индии, по крайней мере, к 1891 году, — теперь стали кодифицироваться сторонниками «малых» войн и империализма в качестве философии управления, а также как завоевательная тактика. [40] Непрямое правление — концепция такая же старая, как и сами империи, — являлось всего лишь обновлением методов Арабского бюро и практики Индийской политической службы по управлению через шейхов, махараджей и племенных вождей. Сторонники непрямого правления, такие как Лиотэ и сэр Фредерик (лорд) Лугард на территории фулани (Северная Нигерия), приравнивали модернизацию незападных культур к заражению и дестабилизации — тому, что сегодня осуждается как социальная инженерия, направленная на изменение практики управления, официальной экономики и правовых кодексов, которые противоречат культурным нормам коренного населения и поэтому отвергаются судом. [41]

Лиотэ и Лугард были полны решимости не повторять в Марокко и у фулани то, что они считали неудачными имперскими проектами в Алжире и Индии, где модернизация во имя развития разрушила то, что представлялась как нетронутая античная иерархия рангов и порядка. И в этом они оказались правы — Лиотэ осуждал маргинализацию и обнищание алжирских мусульман, чьи земли были экспроприированы поселенцами, а шейхи были низведены до уровня поденных рабочих при французских администраторах. Лугард правильно понимал, что постепенное открытие высших должностей Императорской гражданской службы для местного населения во второй половине XIX века и англизация правовой системы после мятежа 1857 года означали, что класс бабу, состоящий в основном из индуистских юристов и администраторов, получивших образование в миссионерских школах и судебных инстанциях, станет вершителем судеб британского правления в Индии и в конечном итоге срастется с ним для захвата индийского субконтинента. [42]

Однако непрямое правление в качетве противоядия имело и свои недостатки, начиная с того, что оно основывалось на романтизированном, ориенталистском западном представлении о вневременном туземном обществе — представлении, которое имело гораздо больше общего с ностальгией консервативных имперских администраторов и солдат по идеализированной Европе времен ancientrégime, где царилииерархия и почтение, чем с точным пониманием социальных механизмов и ценностей местной туземной культуры. Имперская точка зрения, которая в современном противоповстанчестве воплотилась в виде учения о борьбе за «сердца и умы», хорошем управлении и государственном строительстве, заключается в том, что незападные общества существуют в условиях застывшего времени, что позволит им справиться с принятием таких западных практик, как демократия, верховенство закона и капиталистическая конкуренция. И хотя принятие некоторых или всех этих институтов и в самом деле может повысить качество жизни в некоторых странах, это привело к тому, что солдаты «малых» войн и имперские государственные строители стали рассматривать незападные обычаи и институты как примитивные версии западных. В этом ключе Лиотэ переосмысливал султана Марокко как монарха из рода Бурбонов, в то время как на самом деле его статус потомка Пророка превращался в глазах марокканцев в статус почтенного религиозного деятеля, чья светская власть была строго ограничена. Британские империалисты путали бенгальских навабов и заминдаров с наследственными английскими сквайрами, которых они могли бы использовать для управления крестьянством. В действительности же они были скорее налоговыми откупщиками и мафиози, не имевшими никакой связи с землей, и направлявшими небольшие отряды агентов и бандитов, чтобы те трусили ремесленников и крестьян. [43] Точно так же современные апологеты противоповстанчества, прославляющие «Пробуждение Анбара» как успешное разрушение племенного кода иракского общества, игнорируют тот факт, что они могут иметь дело с окружным боссом или главарем банды, который вышел победителем в недавней борьбе за власть над территорией и экономическими ресурсами.

Однако эти романтически настроенные империалисты конца XIX — начала XX века стремились сохранить туземное общество, словно воплощая в жизнь свои ориенталистские фантазии. Имперская служба, как и малые войны, давала отсрочку от политической и социальной модернизации и сглаживания общественных различий на родине, от которой они чувствовали себя все более отчужденными. Непропорционально большое число шотландцев на северо-западной границе Индии, призванных руководить патанским воплощением каледонских сородичей Роберта Брюса, могли мечтать о том, что они живут в романе сэра Вальтера Скотта. [44] Колонии стали испытательным полигоном для востоковедческих экспериментов в управлении. Лиотэ, этот возрождающийся монархист, надеялся, что пример стабильного марокканского султаната сможет вдохновить светскую, эгалитарную Францию на возрождение перед лицом социализма и хаоса по более традиционалистскому образцу. [45] Глубоко консервативный Лугард стремился институционализировать дворянство фулани в Нигерии по образу и подобию угасающей английской аристократии.

Попытки Лиотэ и Лугарда институционализировать феодализм и сделать его терпимым привели как минимум к пяти проблемам, которые находят отклик и в современном празднестве противоповстанчества. Во-первых, колониальные администраторы придерживались фундаменталистской версии теории развития 1960-х годов, согласно которой первопричиной восстаний коренного населения была бедность, которую можно было устранить путем улучшения инфраструктуры для облегчения торговли и, следовательно, повышения благосостояния, а также для более быстрого развертывания войск в неспокойных районах. Однако, если прибавить к этому оккупационные расходы, развитие инфраструктуры в «дефицитных провинциях» приходилось либо оплачивать за счет казны, либо использовать принудительный труд. Само собой, последний подход делал эти проекты крайне непопулярными среди местного населения, еще больше подрывал легитимность имперского правления и провоцировал восстания, которые могли удвоить стоимость оккупации — и привлечь пристальное внимание из дома.

Во-вторых, во многих приграничных районах не было хорошо развитой племенной структуры, которая могла бы служить средством непрямого правления, особенно в более развитых в сельскохозяйственном отношении или урбанизированных районах. Более того, вполне возможно, что навязанное колонизаторами племенное управление фактически поощряло эмиграцию тех, кто находился не на той стороне политического устройства.

В-третьих, имперским администрациям не нравилось передавать племенные дела офицерам, и они должны были быть начеку, чтобы не допустить появления своих собственных, которые ушли бы к туземцам и начали бы манипулировать непрямым правлением для создания вотчин, по сценарию, описанному Киплингом в поэме «Человек, который мог стать королем». [46]

В-четвертых, лицемерие и сознательный обман теоретиков непрямого правления заключались в том, что многие из «традиционных» иерархий, куда организаторы непрямого правления в Марокко, Радже после мятежа, и у фулани вкладывали свою власть, являлись оппортунистическими творениями, людьми, выбранными за их готовность служить интересам колонизаторов, а не лидерами с претензией на статус и легитимность в местном обществе. Когда в июле 1912 года султан Марокко Мулай Хафид воспротивился установлению французского протектората, Лиотэ без колебаний заменил его его же братом Мулай Юсефом. Устранение Лиотэ Мулай Хафида за отстаивание марокканской независимости и связь Мулай Юсефа с укреплением французского и испанского контроля над Марокко привели к тому, что правление последнего, закончившееся после его смерти в 1927 году, было отмечено многочисленными восстаниями против его легитимности, наиболее заметным из которых было восстание Абд аль-Крима в Риффе (1919–1926 гг.). [47]

Наконец, непрямое правление также означало, что империалисты могли закрывать глаза на клептократические проступки и другие злоупотребления выбранных ими проконсулов по незнанию, в качестве цены мира или потому, что они мало что могли сделать, чтобы помешать их злоупотреблениям — Лиотэ, например, назначил Мадани и Т’Хами Глауи, этих законченных выскочек и бандитов, управлять регионом вокруг Марракеша. [48] Британцы тоже обнаружили, что злоупотребления выбранных ими туземных вождей «порождают постоянную разлагающую нестабильность… приводящую к междоусобным распрям» на северо-западной границе. [49]

Таким образом, если рассматривать эти события в историческом контексте, то «Пробуждение Анбара» в Ираке или опора на полевых командиров для контроля над территорией в Афганистане отнюдь не являются продуктом блестящей антропологически обоснованной стратегии, а просто представляют собой последние примеры оппортунистической ориенталистской опоры на покорных или неблагонадежных местных коллаборационистов, которая только мешает прогрессу и подрывает легитимность оккупации.

В то время как на заре нового века империалисты начали кодифицировать свою тактику и методы управления и добиваться определенной автономии, рекламируя свои проекты как дешевые, малорискованные предприятия, позволяющие захватывать для родины трофейную территориальную добычу и осыпать примитивные общества благами западной цивилизации, колониальные войны вышли за рамки масштабов «малых» войн. Причин для такого изменения восприятия и престижа было две. Во-первых, Британии, Франции и России бросили вызов в их глобальном первенстве три восходящие державы, каждая из которых имела собственные имперские амбиции — Япония, Германия и Соединенные Штаты. Конкуренция за имперские трофеи в период с 1890 по 1914 год становилась все менее управляемой, поскольку обостряющаяся борьба за колониальную недвижимость втягивала великие державы туда, где у них не было существенных интересов. Во время этого процесса, подобные эскапады поставили под сомнение моральность методов, используемых для продвижения западной «цивилизации».

Во-вторых, несмотря на возросшие риски, даже когда «малые» войны грозили перерасти в большие из-за все более хрупкой системы альянсов и пагубных последствий навализма[76], империалисты продолжали вести себя так же безрассудно, как и раньше. Британцы направили на Вторую южноафриканскую войну 440 тысяч человек, а итальянцы отправили почти 100 тысяч солдат в Триполитанию в 1911–1912 годах, чтобы отвоевать эту иссушенную провинцию у Османской империи. Рим даже был готов начать десантное вторжение на материковую часть Турции, если бы Россия не наложила на него вето; из всех мировых лидеров только кайзер Вильгельм в конечном итоге выступил посредником в прекращении войны. В 1911 году французы ввели в Марокко почти 75 тысяч человек, угрожая тем самым начать Великую войну как минимум на три года раньше, спровоцировав конфликт, который опасно близко подошел к тому, чтобы втянуть все европейские державы во взаимную войну за прерогативы и престиж в Африке. «Малые» войны больше не могли пропагандироваться как малотоксичные побочные продукты географических исследований или короткие, славные столкновения с языческими государствами, поражение которых выосвобождало завоеванное население для получения благ западной цивилизации.

Например, в Восточной Азии сочетание внутренних восстаний и карательных экспедиций настолько ослабило династию Цин (маньчжуров), что к 1890-м годам за поглощение Маньчжурии и Кореи начали соперничать Япония и Россия. Модернизаторы эпохи Реставрации Мэйдзи пропагандировали имперскую экспансию как необходимое условие безопасности и статуса Японии. В августе 1894 года Япония успешно вступила в войну, чтобы вытеснить из Кореи китайцев. В результате Боксерского восстания в 1900 году Россия стала владеть Маньчжурией, а Токио начал чувствовать себя все более неуверенно в отношении своей власти на Корейском полуострове. В ночь с 8-го на 9-е февраля 1904 года адмирал Хэйхатиро Того предпринял миноносцами внезапную атаку против русской Тихоокеанской эскадры, стоявшей на якоре в Порт-Артуре, на Ляодунском полуострове в Маньчжурии, вслед за чем последовала не маленькая война, а грандиозное столкновение за этот регион в 1904–1905 годах — намек на грядущие события в эпоху тотальной войны. Военные поражения привели к мятежам, забастовкам и демонстрациям, которые потрясли самые основы российского престола. Япония аннексировала Корею в 1910 году. Династия Цин рухнула в 1912 году, а начавшаяся два года спустя Великая война заставила западные державы вернуться в Европу, расчистив путь для японского агрессивного империализма на Дальнем Востоке. Однако стремление Токио к безопасности в имперской экспансии лишь способствовало незащищенности, изоляции, отчуждению и чрезмерному расширению территории, что привело к новым гигантским авантюрам в Китае и, наконец, к Хиросиме.

Вашингтон нашел свое колониальное призвание в Испано-американской войне 1898 года, которая продлила и обновила традицию «малых» войн в армии и Корпусе морской пехоты США в XX веке. Такое развитие событий не стало особенно благоприятным для американской армии, где «движение за современную войну», которое до своей смерти в 1881 году возглавлял блестящий, но страдающий диспепсией[77] Эмори Аптон, рассматривало «малые» войны как нежелательное препятствие для реформ по прусско-германскому прототипу. Военные прогрессисты выступали за создание институтов, которые позволили бы Армии США модернизироваться и стать профессиональной по европейскому образцу. Они представляли себе армию, опирающуюся на индустриализацию, новое оружие и штаб по прусскому образцу, состоящий из отборных офицеров, получивших образование в военных училищах, реформированных в соответствии с высокими стандартами, которые после 1870 года стали нормой на европейском континенте. Реформаторы вроде Аптона рассматривали «малые» войны как нежелательное препятствие на пути к такому прогрессу. В итоге попытки объединить разрозненные батареи, батальоны и эскадроны Армии США в командование бригад, дивизий и корпусов, способных вести обычную войну, были замедлены архаичной командной структурой, а также бюрократическими распрями, фундаментальным консерватизмом и разногласиями среди реформаторов, а также сохранением миссий «малых» войн — в первую очередь тех, которые возникли на рубеже XX века в результате Испано-американской войны на Филиппинах и Карибах. [50]

Для американцев Испано-американская война 1898 года привнесла на мировую арену моральную двусмысленность и жестокую тактику недавних Индейских войн. Американский антиимперский активист Мурфилд Стори тщетно пытался доказать, что «аннексия новых регионов, которые, не будучи в состоянии управлять собой, будут управлять нами», и что территориальная экспансия, сопровождаемая увеличением «постоянных армий и растущих военно-морских сил», станет испытанием для способности Республики их контролировать. [52] К сожалению, признать риски колониальных инициатив оказалось легче, чем обойти их стороной.

Объявление Вашингтоном войны Испании в апреле 1898 года было вызвано в значительной степени народным гневом по поводу использования испанским генералом Валериано «Мясником» Вейлером на Кубе тактики reconcentrado[79], которую англоязычные тактики того времени называли hamleting[80]. Один из генералов-спасителей Испании, уже прославившийся своими бесцеремонными методами принуждения на Каролинских островах, на Филиппинах, среди баскских и наваррских сепаратистов, социалистов и анархистов в Каталонии, Вейлер был отправлен в качестве губернатора на Кубу в 1896 году. В течение года испанские лоялисты под руководством Вейлера выселили 300 тысяч кубинских крестьян, сожгли их дома и заставили переселиться в «концентрационные лагеря» вокруг городов. Но у «концентрации» в стиле Вейлера выявилось три недостатка, которые стали причиной последующих операций по борьбе с повстанцами: сомнительные стратегические преимущества переселения; необходимость в наличии большого количества личного состава для ведения наступательных операций против повстанцев; и, наконец, катастрофа в реализации информационных операций, связанных с тактикой, ориентированной на население.

В случае с Вейлером, несмотря на то что тактика reconcentrado должна была лишить повстанцев продовольствия и рекрутов, на самом деле именно крестьяне, вынужденные жить в концентрационных трущобах, недостаточно снабжаемых Вейлером, умирали тысячами от голода, обезвоживания и болезней. Между тем, вторым недостатком подхода Вейлера было то, что его стратегия не содержала наступательного компонента, отчасти потому, что его гарнизон на Кубе был ослаблен ради обеспечения войск, участвующих в подавлении движения за независимость, вспыхнувшего на Филиппинах в 1896 году. Испанцы, у которых не было достаточных сил для проведения наступательных операций, не беспокоили кубинских повстанцев, и они могли беспрепятственно хозяйничать в сельской местности. Наконец, тактика Вейлера, ориентированная на население, вызвала политическую шумиху как в Вашингтоне, так и в Мадриде. К освещению бедственного положения в концентрационных лагерях кубинские изгнанники в США привлекли газетчика Уильяма Рэндольфа Херста, в результате чего Вейлер получил прозвище «Мясник». Либеральные протесты в Испании привели в 1897 году к падению правительства и отзыву Вейлера. Ирония судьбы заключалась в том, что когда американские войска высадились на Кубе в 1898 году, Вейлера там уже давно не было.

Ирония событий проявилась и в противоповстанческой кампании Армии США на Филиппинах — являясь сопутствующим следствием Испано-американской войны, вызванной в значительной степени возмущением испанской практикой борьбы с повстанцами, американское завоевание Филиппин в 1899 году сочетало в себе страдания от концентрации населения с наступательными операциями «выжженной земли», которые так и не удалось организовать оборонительно настроенному Вейлеру.

Американцы вмешались в войну за независимость, вспыхнувшую против испанцев в 1896 году. Поначалу их приветствовали как освободителей, но когда стало ясно, что американские войска не собираются уходить, отношения между филиппинцами и американцами испортились. Наспех сколоченные американские войска численностью 70 тысяч человек овладели Манилой к декабрю 1900 года и рассредоточились по архипелагу. Они пытались привлечь на свою сторону население, предлагая амнистии, деньги за оружие, проекты общественных работ и другую работу с «сердцами и умами», включая танцы, на которых филиппинки проверяли галантность американских офицеров. Однако те же самые офицеры быстро пришли к выводу, что, как сказал один из них, «весь этот бизнес — воевать, цивилизовывать и просвещать одновременно — не очень хорошо сочетается». В отсутствие безопасности местные жители воспринимали доброжелательность как признак слабости; получатели благ от гражданских действий Армии США часто продолжали поддерживать повстанцев. Как только Маккинли стал уверен в своем переизбрании в декабре 1900 года — когда даже южане начали с ностальгией поговаривать о том, что Шерман сжег Джорджию в качестве модели для консолидации Филиппин — американцы отставили все притязания на мирное проникновение и прибегли к насилию. Большинство партизанских укрытий были просто слишком недоступны, а риск потерь слишком высок, чтобы наступление можно было считать целесообразным, поэтому по архипелагу в серии «кампаний концентрации/разрушения в массовом масштабе» прокатились концентрация населения, закрытие портов, произвольные аресты, свободное использование «водяной пытки» (как в то время называли имитацию утопления), и использование других инквизиторских методов сбора разведданных, а также рацции в стиле Бюжо — причем со свирепостью, на фоне которой Вейлер мог показаться пацифистом. И действительно, военный губернатор провинции Тайбас в 1902 году жаловался в Конгресс, что злоупотребления американских войск, включавшие пытки, изнасилования и в буквальном смысле слова забивание дорожными бандами священников до смерти, подорвали легитимность американского проекта в глазах как филиппинцев, так и американцев. [53] Неудивительно, что такая жестокая тактика привела к ослаблению народной поддержки войны в самих США и укрепила позиции Американской антиимпериалистической лиги, членами которой были Марк Твен, бывший президент Гровер Кливленд, Амброз Бирс, Сэмюэл Гомперс, Генри Джеймс и Дейл Карнеги, некоторые из которых объединились в поддержку неудачной президентской кампании Уильяма Дженнингса Брайанта против Маккинли.

Могли ли Филиппины быть полностью умиротворены с меньшими страданиями? Ведущий историк восстания Брайан МакАлистер Линн считает, что нет. Движение за независимость страдало от многих недостатков. Оно было сосредоточено в основном в узком, говорящем на тагальском языке, главном олигархате на юге и в центре Лусона. Его руководство было коррумпированным и некомпетентным, а бойцы, хотя и крепкие, были недисциплинированы и неважно вооружены. Ему не удалось ни закрепить за собой безопасный район базирования, ни создать централизованное командование, ни сформировать титульное правительство. Повстанцы совершили множество стратегических ошибок, начиная с решения лидера независимости Агинальдо вступить в прямой конвенциональный конфликт с американскими войсками в феврале 1899 года. «Удивительно компетентная когорта (американских) полевых командиров и почтовых чиновников» в сочетании с морской блокадой позволила изолировать и раздробить восстание, пишет Линн. Но, как и все практики «малых» войн той эпохи, чье мировоззрение было основано на расовых стереотипах, американцы в конечном итоге победили благодаря «суровому, но эффективному» подавлению населения, а не повстанцев. Ценой этому во многих районах стала депопуляция, уничтожение ферм, урожая и животных, лишение продовольствия, прекращение торговли, чтобы вырученные деньги не пошли на пропитание для повстанцев, и казни без суда и следствия. [54]

Хотя силы, боровшиеся за независимость, никогда не смогли бы победить в политическом смысле, они могли бы продлить анархию, бандитизм и раздоры, характерные для Филиппин, находившихся под властью Испании. Даже после захвата лидера повстанцев Агинальдо в марте 1901 года и окончания конфликта в январе 1902 года американские войска были вынуждены постоянно подавлять мятежи, применяя стратегию концентрации в провинции Албай в 1903 году и Самар в 1907–1908 годах, чтобы обезопасить базу, которая становилась все более уязвимой для нападения Японии. [55] Хорошей новостью было то, что недостатки командования и организации военных действий, выявленные в 1898 году, послужили катализатором серии реформ, продвигаемых военным министром Элиу Рутом. Плохая новость заключалась в том, что, как и предсказывал Марк Твен, «попирание беспомощных за границей» угрожало здоровью демократии внутри страны — кстати, он оказался прав в бóльшей мере, чем предполагал сам. Испано-американская война, а также вторжение и оккупация Филиппин познакомили Армию США с манипулированием средствами массовой информации, взаимопроникновением гражданских и военных властей, а также с требованиями к методам социального контроля за рубежом, которые рикошетом отражались на родине. Необходимость продать противоречивые колониальные авантюры скептически настроенной американской общественности заставила генерала Леонарда Вуда нанять своего личного пресс-агента в лице английского аристократа и корреспондента агентства Associated Press, капитана Эдгара Беллэрса. Восторженные репортажи Беллэрса, восхвалявшие генерала как дальновидного основателя новой американской империи, заложили основу для выдвижения Вуда в Вашингтоне на пост военного губернатора Кубы, а затем и командующего филиппинской дивизией. На Кубе Вуд платил репортерам, чтобы они писали о нем хорошие статьи, и отлучал тех, кто критиковал его политику. Увы, Беллэрс был разоблачен как Чарльз Баллентайн — мошенник и бывший флоридский заключенный с фальшивым английским акцентом, который вошел в сговор с Вудом, с целью обеспечить выдвижение того как кандидата от Республиканской партии на пост президента в 1908 году, и дискредитировать губернатора Филиппин Уильяма Говарда Тафта. Альфред Маккой приходит к выводу, что в действительности эпизод с Беллэрсом и Вудом демонстрирует, «как национальная политика США переплелась с колониальными интригами в этот имперский век, органично вбирая в себя интриги Манилы, политические машины Огайо, нью-йоркские СМИ и политику Вашингтона». [56]

Отбив попытки Вуда сместить его, Тафт в качестве первого гражданского губернатора Филиппин понимал важность информационного господства как предварительного условия колониального правления. Филиппинская администрация была милитаризирована: офицеры, как действующие, так и отставные, прибрали к своим рукам полицию, суды и гражданскую администрацию. Отдел военной информации (ОВИ)[81], созданный в 1900 году для сбора разведданных о повстанцах, был расширен под руководством капитана, позже генерала, Ральфа Ван Демана в грозную машину, обладавшую «способностью сплетать отдельные нити данных в темный гобелен угрозы». Это позволило администрации и ее военизированной полиции контролировать островную элиту, главной характеристикой которой, по мнению американской разведки, было «отсутствие принципиальности», — путем проникновения в националистические политические организации, шантажа нежелающих сотрудничать активистов на основе информации, предоставленной ОВИ или информаторами полиции, и с помощью судебных исков, основанных, по словам одного американского сенатора, на «самых суровых законах о клевете и подстрекательстве… …известными человечеству». [57]

Такое полицейское государство осталось бы просто насмешкой над демократической миссией США, если бы оно осталось только на Филиппинах, где сами филиппинцы по решению Верховного суда США не имели никаких конституционных прав, в частности, свободы слова. Однако неутомимый Ван Деман привнес свой аппарат внутренней безопасности, и свое имперское мышление на континентальную часть Соединенных Штатов. С 1917 года Ван Деман превратил то, что в 1918 году стало Отделом военной разведки, во внутреннее шпионское агентство, частично укомплектованное ветеранами Филиппин, чьей задачей был сбор данных о потенциальных подрывных элементах, включая антивоенных активистов и боевиков профсоюзов, для поддержки принятого в том же году Закона о шпионаже и еще более драконовского Закона о подстрекательстве 1918 года. Но конец войны и конфликт с Федеральным бюро расследований убедили армию отказаться от внутренней слежки. В 1929 году Ван Деман отправился на пенсию в Сан-Диего, штат Калифорния, однако вместе со своей женой продолжал собирать информацию о подрывных элементах, предоставляемую «агентами» и другими перебежчиками, скрупулезно заполняемую в соответствии с колониальными цветными и идеологическими признаками — американцы японского и итальянского происхождения, немецко-еврейские эмигранты в Голливуде, профсоюзные активисты на авиационных заводах Южной Калифорнии или в сельскохозяйственной промышленности. Благодаря такой целеустремленности Ван Деман получил от американского Союза гражданских свобод клеймо «страдающего фобиями шовинистического охотника на красных». С приближением войны Ван Деман вернулся в разведывательное сообщество США в качестве советника военного министерства. После войны генерал поставил свои знания и картотеку на службу ФБР Гувера и правым конгрессменам в борьбе с предполагаемым коммунистическим влиянием в голливудской Гильдии сценаристов и других организациях, — так что, по мнению Маккоя, Ван Деман может быть назван «отцом американских черных списков». Таким образом, методы борьбы с повстанцами, разработанные для укрепления механизмов колониального правления, были перенесены на родину, граждане которой считались подрывными элементами только из-за их этнической принадлежности или идей. [58]

Вторая Англо-бурская война 1899–1902 годов подняла «малые» войны на совершенно новый уровень политических и стратегических издержек и продемонстрировала их геополитическую опасность. То, что началось как заговор империалистов, превратилось, по словам британского историка Томаса Пэкинхэма, в «самую долгую, самую дорогостоящую, самую кровавую и самую унизительную войну для Великобритании в период с 1815 по 1914 год». [59] Она впервые заставила Лондон признать проблему имперского перенапряжения на фоне активного антивоенного движения внутри страны и осуждения за рубежом. Образ буров как крепких фермеров, сражающихся против мощи Британской империи, романтизировал их повстанческое движение до такой степени, что привлек в их ряды значительное число иностранных вольных стрелков, положив тем самым начало увлечению партизанами в XX столетии. [60]

Захват британцами в 1806 году мыса Доброй Надежды у голландцев был направлен на обеспечение защиты морского пути в Индию, однако вместе с этим местом Лондон получил и тамошних поселенцев — голландцев, французов и немцев-кальвинистов, которые называли себя «африканерами» — т. е. «жителями Африки». Часть африканеров, известная как трекбуры, или просто буры[82], устремилась вглубь страны в поисках пастбищ. После принятия парламентом в 1833 году Закона об отмене рабства, усилился массовый исход буров-фоортреккеров[83], которые покинули Капскую провинцию, чтобы закрепить за собой земли за пределами британской юрисдикции. Британия признала Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство независимыми бурскими республиками в 1852 и 1854 годах соответственно. Последующая попытка аннексии Трансвааля в 1877 году привела к Первой бурской войне, в результате которой британцы потерпели поражение при Маджуба-Хилл и еще раз подтвердили независимость буров. После этого Лондон решил переждать, пока ожидаемый приток английских иммигрантов позволит укрепить Капскую колонию и оттеснить бурские республики. Однако обнаружение в Ранде в 1886 году золота сделало Трансвааль самым могущественным государством на юге Африки. Иммигранты устремились в Ранд, а не в Капскую колонию, что, по мнению британских империалистов во главе с Сесилом Родсом и Верховным комиссаром Великобритании в Южной Африке сэром Альфредом Милнером, представляло потенциальную угрозу британскому контролю над стратегически важной Капской колонией.

В 1895 году Родс и золотой и алмазный магнат Альфред Бейт профинансировали дерзкий рейд Л.С. Джеймсона, — «Доктора Джима», харизматичного эдинбургского врача, который эмигрировал в Кимберли в Северном Кейпе и, разбогатев благодаря успешному лечению влиятельных буров и местных вождей, присоединялся к Родсу в нескольких предприятиях, — ставший известным как «Рейд Джеймсона». По приказу Родса и с ведома британского колониального ведомства Джеймсон собрал около 600 родезийских конных полицейских и добровольцев из Капской провинции с целью захватить Йоханнесбург и спровоцировать восстание уитлендеров[84] — в основном британских «иностранных рабочих» на золотых приисках, которым буры отказывали в политических правах. Переворот бесславно провалился, когда Джеймсон и его люди были перехвачены вооруженными бурами в двадцати милях от Йоханнесбурга и были вынуждены унизительно капитулировать. Родс, Милнер и британское колониальное ведомство упустили свой шанс, а буры в Трансваале, а также в Свободном государстве, Натале и Капской провинции объединились, чтобы противостоять дальнейшим британским заговорам против их независимости. Президент Трансвааля Пол Крюгер вложил более одного миллиона фунтов стерлингов в вооружение своей трансваальской милиции.

Рейд Джеймсона приподнял занавес более масштабной войны, которая разразилась в 1899 году под предлогом защиты британских уитлендеров от бурских репрессий. Британцы совершенно недооценили буров, которые, по их мнению, могли выставить не более нескольких тысяч плохо обученных стрелков, однако в итоге Лондон был вынужден направить туда около 450 тысяч человек. Усмирение soupçon[85] бурских повстанцев в период с 1899 по 1902 год обошлось в более чем 200 миллионов фунтов стерлингов и в 22 тысячи погибших.

В полном соответствии с тем, что обнаружили Соединенные Штаты на Филиппинах, после поражения основных бурских «армий» конфликт перерос в повстанческое движение, а британская реакция скатилась в жестокость. Не имея возможности вызвать бурских бойцов на бой, тактика британцев переродилась в продолжительную кампанию по сжиганию ферм, захвату заложников, созданию лагерей для интернированных, в которых погибло, по оценкам, 20 тысяч буров и 12 тысяч коренных африканцев; ограждению местности колючей проволоков и блокгаузами, служившими заграждениями для «летучих отрядов» конной пехоты. Подобные меры, описанные по телеграфу для европейской массовой прессы, вызвали протесты общественности, а некоторые энтузиасты войны даже жаловались, что британская тактика противоречит закону и «международным обычаям». В июне 1901 года известная общественная активистка Эмили Хобхаус представила в парламенте доклад, в котором описывала ужасающие условия содержания в лагерях-убежищах, которые Китченер называл лагерями беженцев, но которые антивоенные активисты уже обозвали в честь Вейлера концентрационными. Доклад Хобхаус вынудил правительство создать комиссию Фосетт, — группу провоенно настроенных дамочек из партии Тори под руководством Миллисент Фосетт, направленную для расследования условий содержания в этих лагерях. В декабре 1901 года Фосетт представила отчет, который Пэкинхэм называет проклятым по своей справедливости.

Бурские женщины и дети, а также африканцы, погибшие в концентрационных лагерях, вероятно, составляют не менее половины из примерно 75 тысяч погибших во Второй южноафриканской войне. Урок здесь заключался в том, что концентрация населения под руководством военных гарантированно оборачивается фиаско для борьбы за «сердца и умы», поскольку подобная тактика неизменно провоцирует гуманитарную катастрофу. [62] Тот же Вейлер после Испано-американской войны оправдывался тем, что он просто применил ту же тактику концентрации населения, которую использовали британцы в Южной Африке и американская армия на Филиппинах. Просто он делал это менее эффективно. [63]

Но самым резким обвинением в адрес Китченера было то, что его тактика борьбы с повстанцами, несмотря на весь тот ущерб, который она нанесла бурскому населению и британскому престижу за рубежом, не сработала. Его поисково-ударные «летучие отряды» в вельде численностью 60 тысяч человек не смогли загнать в угол бурских коммандос, которые, как правило, уклонялись от преследования. И хотя британский «невод» захватывал повозки и скот, от которых зависели бурские бойцы, это оказалось медленной, изнурительной стратегией. Одной из причин, по которой буры оставались такими неуловимыми, было то, что они избавились от бремени своих семей, которые находились под опекой британцев в лагерях. Концентрационные лагеря, вероятно, продлили сопротивление в Оранжевом свободном государстве, потому что де Вет и его люди считали — как потом выяснилось, ошибочно — что их женщины и дети находятся в безопасности под британской опекой. На самом деле Китченер осознал это с запозданием и в 1901 году отдал приказ прекратить сгонять бурских женщин и детей в лагеря, а вместо этого оставлять их в вельде, где они становились обузой для коммандос. [64] Этот приказ ускорил капитуляцию Боты и трансваальских коммандос, поскольку они не могли одновременно сражаться с британцами и защищать свои семьи от африканцев, которых британцы все чаще привлекали к участию в конфликте.

Южноафриканское противоповстанческое движение не только дорого обошлось для репутации Великобритании, оно также ударило по казне. Даже Милнер признавал, что Бурская война стала самой дорогостоящей со времен кампаний против Наполеона столетием ранее, заставившей Вестминстер помимо повышения подоходного налога дополнительно прибегнуть к крупным займам за рубежом. Однако он обнаружил, что после начала кампании, мобилизации армии и призыва населения поддержать войну, военно-гражданские отношения становятся перекошенными, поскольку господствующее положение в них занимают генералы. Давление, осуществляемое правительством на Китченера с требованием начать сокращение войск, наталкивалось на уклончивость генерала, протесты, задержки, ссылки на «добычу» — ежемесячные цифры убитых, пленных и сдавшихся буров — как доказательство прогресса, сообщения о мелких стычках как свидетельство «света в конце тоннеля». И все это вынуждало кабинет «ползти в парламент, чтобы попросить дополнительные деньги». [65]

Подписанный 31-го мая 1902 года Феринихингский договор, завершивший войну, доказал ценность стратегий ослабления в противоповстанческой войне, однако было непонятно, кто кого в итоге ослабил. Хотя сопротивление буров было на исходе, у Уайтхолла также закончились деньги; Британская армия была истощена как с точки зрения потерь в людях, так и с точки зрения морального духа; назревшие армейские реформы были отложены; а война изолировала Британию дипломатически в тот самый момент, когда Германия начала закладывать основу для создания Флота открытого моря, чтобы бросить вызов британскому морскому господству. И британцы, и буры опасались, что если война затянется, коренные африканцы станут все активнее заявлять о себе. Британский Верховный комиссар сэр Альфред Милнер хотел уничтожить буров как политическую силу и переделать Южную Африку в полностью англизированную колонию, подобно Австралии или Новой Зеландии. [66] Однако английские иммигранты так и не приехали, а буры в ходе войны обзавелись еще одним героическим мифом, который укрепил их чувство принадлежности к единой нации и позволил им занять видное место в послевоенной южноафриканской политике. Мир пришел в Южную Африку под обманчивым фасадом единства белых. Было потрачено много денег, погибло много людей, Британия оказалась отвлечена от более важных национальных целей, международная система была перевернута вверх дном, а в Южной Африке практически ничего не изменилось, что заставило некоторых британских ветеранов заявить, что они «никогда не видели смысла» в этой войне. [67]

Военные действия на рубеже XX века были в высшей степени имитационным мероприятием. Как уже отмечалось, после Седана Европа последовала примеру Германии, поскольку армии становились все более сложными в организационном плане и технологически более изощренными, что требовало все более высокого уровня образования и профессионального развития офицеров. Однако после Южной Африки хваленая немецкая армия, вслед за армиями Великобритании, Испании и Соединенных Штатов, проследовала в гуманитарную крысиную нору.

Если быть до конца честным, то с профессиональной точки зрения борьба с повстанцами сводилась к применению некоторых довольно элементарных принципов: ограничение пространства, в котором действуют повстанцы, путем выставления блокгаузов и заграждений; ограничение перемещений местных жителей, которых вынуждают довольствоваться минимальным продуктовым пайком; организация мобильных сил для прочесывания территории и выслеживания повстанцев; привлечение местных союзников с помощью убеждения или силы; сбор и обобщение разведданных. Но истинным ключом к успеху было безжалостное уничтожение всех и вся, что поддерживало повстанческое движение. Таким образом, колониальная война сводилась к перемещению населения и разрушению сельской местности, делая ее непригодной для жизни.

Если исходить из этого стандарта, то в первой половине XX века, начиная с войн с гереро (1904–1907 гг.) и Маджи-Маджи (1905–1907 гг.), немецкая армия заняла призовые места по всем пунктам. Приказ Лотара фон Трота о казни мужчин-гереро и изгнании их семей в пустыню, отданный после битвы при Ватерберге в августе 1904 года в немецкой Юго-Западной Африке, означал, что от голода и жажды погибло, возможно, до 100 тысяч гереро (в докладе ООН, сделанном в 1985 году, кампания фон Трота против гереро была названа первым геноцидом XX века). Последовавшая за этим волна возмущения заставила немцев ради сравнения повторить концентрацию населения в качестве гуманитарной меры. Но если концентрационные лагеря, созданные Вейлером и Китченером, можно было с полным правом обвинить в равнодушии, то немцы в Юго-Западной Африке сознательно шли на истребление. Около 17 тысяч туземцев из племен гереро и нама, выживших после резни фон Трота, были заключены в лагеря, где им давали только сырой рис без посуды и воды для его приготовления, били плетьми и буквально доводили до смерти. Из Берлина приезжали врачи, чтобы проводить над африканцами медицинские эксперименты, включавшие стерилизацию, инъекции тифа, оспы и туберкулеза. Сочетание чрезмерного объема тяжелой работы, голода, общего жестокого обращения и медицинских экспериментов привело к гибели почти половины заключенных немецких лагерей. [68] Американский историк Изабель Халл, изучающая Германию, пишет, что восстание 1905 года в немецкой Восточной Африке вызвало еще более варварский ответ, если такое вообще было возможно. Возглавляемые немцами аскари[87] систематически уничтожали посевы, скот и деревни с целью вызвать голод, в результате которого от голода умерло до трехсот тысяч коренных африканцев.

Халл утверждает, что немецкие солдаты в Африке были особенно несдержанны по нескольким причинам: во-первых, немецкая армия не имела традиций «малых» войн, с их защитным механизмом в виде сотрудников по работе с туземцами для управления населением, а также подкованных в вопросах связей с общественностью офицеров вроде Лиотэ или Леонарда Вуда с их командами лакеев из прессы и законодательных лоббистов для рекламирования резни как неизбежного побочного результата цивилизаторской миссии. Немецкая армия в колониях была просто европейской армией, которая рассчитывала добиться быстрой победы за счет применения передовых технологий и организации. Когда этого не произошло, немецкие солдаты перешли к насилию над местным населением, которое стало нарастать по спирали. Этот задиристый военный рефлекс стало невозможно регулировать, потому что отсутствовал механизм гражданского контроля над вооруженными силами в стиле кабинета министров. Как следствие, немецкие вооруженные силы в Африке превратились в «махину военного экстремизма», которую невозможно было остановить, поскольку она напрямую зависела от императора. Более того, центральное место, занимаемое армией в концепции немецкой государственности и национальной безопасности, породило военный популизм, который позволил правительству очернить протестующих как предателей. Вследствие этого, как утверждает Халл, не сдерживаемая никакими гражданскими ограничениями, немецкая армия в XX веке придерживалась стратегии абсолютного разрушения и уничтожения, которая в процессе своего развития возвела «малые» войны и противоповстанческие действия в стратосферу хаоса. [69]

Критики Изабель Халл утверждают, что варварская тактика формировала стандартную позицию у всех колониальных армий, потому что они питали отвращение к партизанской войне, стремились к быстрой победе, чувствовали себя изолированными и незащищенными в имперском окружении, зачастую были плохо обучены и наращивали насилие, особенно когда сталкивались с неожиданно сильным сопротивлением. [70] Обуздать колониальных солдат в ту эпоху было трудно всем правительствам, имеющим заморские владения. Протесты против enfumades Бюжо вызывали лишь его неповиновение. Попытки британцев контролировать своих колониальных солдат были также приглушались опасениями либералов, что их заклеймят как непатриотов. Тактика Китченера по интернированию и уничтожению беспокоила британский кабинет, но не потому, что она была бесчеловечной, а потому, что она была медленной. Стратегии ослабления, которые не демонстрировали очевидного прогресса, позволили беспокойным гражданским лицам вроде Хобхаус присоединиться к стратегическим дебатам, посему, чтобы угомонить оппозицию обещанием, что ошибки будут исправлены, потребовались косметические противовесы вроде «дамских комиссий». Даже противники войны не стремились затягивать свои протесты, за которые они получили прозвище «сторонники буров». Поэтому дебаты о концлагерях в Британии быстро сошли на нет, а протесты против войны не смогли ускорить окончание военных действий. [71]

Халл противопоставляет возмущение, возникшее в Британии по поводу концентрации населения в ходе бурской войны, сравнительно тихой реакции в Германии на более значительные зверства, чинимые ее солдатами в Африке. Возможно, Халл права в том, что идея «дамской комиссии», организованной в ответ на протесты британцев для проверки условий содержания в концентрационных лагерях, была немыслима в Германии, где комиссия по расследованию событий в Юго-Западной Африке состояла исключительно из офицеров. Выводы комиссии Фосетт не являлись очковтирательством, и они, безусловно, привели к улучшению условий содержания в лагерях бурских женщин и детей, однако «дамочки» оказались равнодушны к судьбе африканцев, чьи лагеря они так и не посетили, и поспешили объявить миссию выполненной, так и не рассмотрев основной вопрос интернирования буров и африканцев. Далекие от срыва покровов с британских эксцессов в Южной Африке, усилия комиссии Фосетт устранили главный вопрос протестующих, и позволили войне продолжаться до своего печального завершения.

Аналогичным образом, народные протесты и журналистские разоблачения французских эксцессов во время восстания друзов, Рифской войны, и войны в Алжире в 1954–1962 годах привели лишь к косметическим корректировкам тактики борьбы с повстанцами, которые не привели к сокращению масштабов ведения этих войн. [72] И в самом деле, трудно не прийти к выводу, что общественный и международный протест против тактики «малых» войн становился значимым фактором только тогда, когда Великобритания воевала с другими белыми людьми европейского происхождения, которых можно было правдоподобно представить как участников оправданной борьбы за национальное самоопределение — в Южной Африке, Ирландии 1919–1921 годов и в Палестине после Второй мировой войны.

В Берлине поняли, что немецкое правительство должно установить контроль над противоповстанческими действиями. Вебер подчеркивает, что к тому времени, когда новости о зверствах против гереро и нама достигли Германии, они уже стали faitaccompli. [73] Однако установить гражданский контроль над солдатами малых войн было очень сложно, поскольку политическая культура вильгельмовской Германии была деформирована «всепроникающим чувством национальной незащищенности», а имперский дискурс управлялся экспертами и агитационными группами, такими как географические общества ксенофобов и военно-морские лиги с их пропагандистскими машинами. [74] Недовольство жестоким подавлением восстаний гереро и Маджи-Маджи все же привело к реформам. Колониальные скандалы 1905–1906 годов стали центральным вопросом на так называемых выборах в Готентот в 1906 году, на которых консервативное правительство Бернхарда фон Бюлова едва устояло. После этих выборов колониальные бюджеты оказались под пристальным вниманием Рейхстага, а не губернатора, как это было в случае с британскими колониями. Берлин создал колониальное управление — первый шаг в попытке заменить офицеров более профессиональными кадрами колониальных администраторов, поскольку немцы понимали, что восстания разрушают шаткие колониальные финансы, экономику колоний и вызывают проверку со стороны Рейхстага. [75]

Попытки реформ в Германии были прерваны Великой войной, но немецкие проблемы были повторены во Франции и Великобритании, где колониальные группы давления, военные интересы и ура-патриотизм шовинистов не давали возможности правительствам определять политику. Эксплуатация коренного населения, включая массовые убийства, на рубеже XX века считалась нормальным и необходимым явлением, прерогативой ведущей расы, реализующей свое дарвиновское право на управление низшими народами. Гражданский контроль над колониями и должен был быть хрупким, поскольку родина находилась далеко, колонии и колониальные армии генерировали собственные доходы, гражданских администраторов было мало, и их власть в конечном итоге зависела от политизированного и независимого корпуса армейских офицеров. По всем этим причинам операции по борьбе с повстанцами было трудно удержать в рамках национальных интересов, законности и сострадания.

Лиотэ обновил операции Бюжо, но адаптировал их к все более напряженной международной политической обстановке, которая грозила повышенным вниманием прессы и парламента к имперским махинациям. Его решение заключалось в скрытном продвижении из южного Алжира в Марокко небольшими подразделениями с целью захвата стратегически важного города или оазиса. [76] Однако тактика Лиотэ осложнилась после 31-го марта 1905 года, когда в Танжере высадился Кайзер, заявивший о решимости Берлина поддержать независимость Марокко. Цель Германии заключалась в том, чтобы задушить EntenteCordiale[88] образца 1904 года, которая смогла разрешить кризис в Фашоде, когда Франция отказалась от всех претензий в Египте в обмен на свободу действий в Марокко. Причины, побудившие Германию бросить вызов Антанте, были сложными, но суть заключалась в том, что Берлин теперь был готов к тому, что великие державы начнут номинально воевать друг с другом по причине колониального соперничества, причем в войне, которая не ограничится только колониями. Имперская экспансия превратилась в пороховую бочку, которая грозила взорваться общеевропейским конфликтом. Французы все равно рискнули в 1907 году, когда высадили экспедицию в Касабланке, чтобы отомстить за нападения марокканцев на европейцев в этом городе. Лиотэ воспользовался этим отвлекающим маневром, чтобы войти в восточное Марокко и подавить там восстание. Окончательное вторжение французов в Марокко произошло в 1911 году, в ответ на восстание султанских войск против их французских военных советников в Фесе. Это французское вторжение вызвало международный кризис, который едва не привел к началу Великой войны на три года раньше. Германия позволила Франции установить протекторат над Марокко только после того, как получила территориальную компенсацию в Камеруне, но это еще раз показало, насколько безрассудное поведение солдат «малых» войн с их экспансионистскими планами дестабилизировало международную систему отношений. Они также ставили под угрозу национальную оборону: такие политики, как Жорж Клемансо, годами жаловались на то, что имперская экспансия отвлекает французские средства от континентальной обороны. Теперь французский главнокомандующий Жозеф Жоффр опасался, что десятки тысяч французских солдат, направленных для стабилизации ситуации в Марокко, могут помешать мобилизации против Германии в Европе. «Малые» войны грозили обернуться катастрофой, которая привела бы тогдашний международный порядок, обладавший нулевой суммой, к краху.

Колониальные столкновения оставили в наследство предположения и взгляды, которые формируют противоповстанчество и по сей день, начиная с утверждения, выдвинутого Каллвеллом и Лиотэ, что «малые» войны представляют собой отдельную категорию военных действий, участники которых заслуживают профессионального уважения, поскольку их работа требует, по их мнению, ряда профессиональных навыков, редко проявляемых их «континентальными» коллегами — среди которых инициатива, дипломатия, знание культуры и языка, а также способность управлять гражданским обществом. Словом, сложность миссии «малых» войн, сочетавшей в себе дипломатию и управление, наделяла колониальных воинов профессиональным статусом, как минимум равным статусу солдат традиционных армий. На самом же деле языковые навыки зачастую были недостаточными; знание культуры сводилось к клише о поведении туземцев, которые в итоге реагировали только на силу; а дипломатия означала заключение сделок с этническими меньшинствами и передачу управления их полевым командирам. «Малые» войны стали средством создания хрупких, недостаточно управляемых территорий, выживание которых зависело от принуждения и эксплуатации населения.

Колониальное мировоззрение, которым проникнуто современное противоповстанчество, требует глобальной зарождающейся угрозы, которая делает периферийные войны для национальной безопасности основными, а не второстепенными. В десятилетия, предшествовавшие войнам на рубеже XX века угрозу для оправдания войн и завоеваний обеспечивала имперская конкуренция в рамках большой игры между европейскими державами. Наследие колониализма XIX века в виде «столкновения цивилизаций» гласит, что ислам или невежество порождают фанатиков, которые препятствуют распространению западных ценностей, мешают торговле и христианству и в конечном итоге представляют угрозу для родины. Эта догма также означала, что, несмотря на попытки Лиотэ оздоровить подходы Бюжо, граница между «малыми», «расовыми», «голодными» и «грязными» войнами оставалась дырявой и плохо очерченной. «Цивилизованные» стандарты ведения войны, даже элементарные права человека и судебные процедуры, считались европейцами излишними в незападных условиях против врага, которого считали культурно, расово и морально неполноценным и к покорению которого подходили в духе тотальной войны. Имперские солдаты с ожесточением реагировали на критику со стороны гражданских лиц, которые, по их мнению, не желали признавать фанатичный, непримиримый характер местных условий безопасности или жертвы, принесенные их воинами для покорения неисправимых врагов Запада.

Мысль о «столкновении цивилизаций» переросла в оккупацию — и это является еще одним наследием. Дары цивилизации — это все, что требовалось для легитимизации колониального управления, так что принуждение стало основой империи, управляемой системой военно-гражданского взаимопроникновения. Солдаты-администраторы должны были овладеть хитростями политического выживания с помощью интриг, культивирования влиятельных политических контактов и управления информацией. Хотя мирное проникновение Лиотэ, как и британская борьба за «сердца и умы», выглядело как выигрышная стратегия завоевания согласия управляемых, на деле оно служило главным образом механизмом сбора разведданных. Как и дипломатия, борьба за «сердца и умы» сводилась к тактике «разделяй и властвуй», которая служила для того, чтобы держать население раздробленным и пассивным. Пассивность туземцев преподносилась колонизаторами как доказательство покорности местного населения и легитимности имперского правления. Плохие акторы и преступные племена должны были быть уничтожены.

Но в реальности существовал риск того, что колониальное военное насилие, расистские взгляды и жестокие нормы поведения будут вновь перенесены на континент, в условиях гражданской войны, когда они будут применяться против внутренних политических противников, исповедующих подрывные идеи. Хотя Жак Фремо и не оправдывает жестокость французских солдат по отношению к мусульманскому населению во время завоевания Алжира, он отмечает, что после революционных волнений 1830-х годов массовые казни французских рабочих солдатами стали довольно распространенным явлением. Однако современные комментаторы объясняют бесчинства солдат в отношении французского гражданского населения в 1848 и 1871 годах, включая казни без суда и следствия, жестоким опытом колониальной войны. [77] Изабель Халл, как и Ханна Арендт до нее, утверждает, что «переход к экстремальному обращению с гражданским населением» немецких солдат в Европе во время обеих Мировых войн был ускорен имперским опытом. Немецкие солдаты приобрели подозрительность и страх перед повстанцами в оккупированной Франции в 1870–1871 годах, которые распространились через боксерский Китай и Юго-Западную Африку, чтобы вернуться домой в виде расовой войны. Свобода действий, содержащаяся в приказах на основе боевых задач, которые ставили цель и развязывали подчиненным руки для ее достижения на тактическом уровне, отсутствие контроля в неопределенной колониальной боевой обстановке, упование в сдерживании чрезмерного насилия на «военные добродетели или черты характера офицеров», отсутствие гражданского контроля над армией и отсутствие последовательной политики в военное время — все это способствовало формированию немецкой военной культуры, которая стала печально известна своим жестоким обращением с гражданским населением на оккупированных территориях. [78] Отсюда следует, что в колониях немцы не развивали практику непрямого правления, а подчиняли население прямой власти военных, которые, как представители немецкого государства, были обязаны подавлять оппозицию. [79] Но дело в том, что Германия не являлась исключением. Соседи с более развитой и устоявшейся демократической политической культурой тоже обнаружили, что в их солдатах «малых» войн укоренилось недоверие к гражданскому населению. Французские имперские офицеры имели обескураживающую привычку сравнивать парижских революционеров 1848 и 1871 годов с алжирскими повстанцами и обращаться с ними соответствующим образом. [80] Мы уже видели, как ветераны американской армии на Филиппинах по возвращении домой стали пионерами в технике политического сыска. «Акционизм» — т. е. требование при любых обстоятельствах делать первый шаг по лестнице эскалации — был характерен для всех солдат «малых» войн.

Наконец, в руках колониальных протагонистов, многие из которых были выдающимися личностями, поддерживаемыми влиятельными лоббистскими группировками, борьба за «сердца и умы» становилась одновременно и упражнением по связям с общественностью и готовым решением, предназначенным для того, чтобы представить империализм как форму социального контроля, не требующую особых усилий и не сопряженную с риском, тем, кто опасался, что затраты окажутся слишком высокими. «Малые» войны предлагались как беспроигрышная для всех сторон формула, которая одновременно распространяла влияние отечества и приносила пользу местному населению, которое приветствовало бы вторжение как освобождение. Целью таких солдат было обеспечить себе статус и влияние в своих военных организациях, а также оградить себя от назойливости и критики их методов со стороны гражданских политиков, которых они глубоко возмущали, и которые были готовы всадить нож в спину.

Масштабы, продолжительность и жестокость, характерные для войн на Кубе, в Южной Африке, на Филиппинах и в немецких колониях на рубеже веков, а также общественное беспокойство по поводу стремления империалистов рискнуть крупной войной, чтобы поглотить в состав империи отдаленные, приносящие мало дохода регионы, породили оппозицию внутри страны. Хотя эта оппозиция была слишком незначительной, неорганизованной и запоздалой, чтобы им помешать, она приводила к тому самому общественному контролю, которого империалисты стремились избежать. Кроме того, начало в 1914 году Великой войны, этой долгожданной социал-дарвинистской битвы народов, подтвердило центральную роль традиционных боевых действий и, казалось, отодвинуло «малые» войны на периферию военного профессионализма. Но хотя их и затмил грандиозный европейский пожар, «малые» войны отказались исчезать полностью. Напротив, они были поддержаны новым набором героических актеров, действовавших на имперских окраинах Великой войны, перенесших их в межвоенные годы.