Противоповстанчество

4. От Типперери до Тель-Авива: британское противоповстанчество во время Второй мировой войны

Томас Р. Мокайтис утверждает, что фундамент британского успеха в борьбе с повстанцами после Второй мировой войны был заложен в десятилетия, последовавшие за неудачами в Амритсаре в 1919 году и в Ирландии в 1919–1921 годах. По его мнению, в межвоенный период, изобиловавший многими военными инновациями, произошел переход от расистских настроений и тактики выжженной земли «малых» войн XIX века к суровости имперского поддержания порядка[127], а после Арабского восстания (1936–1939 гг.) в Палестине — к теории и практике современного подхода к противоповстанчеству. Изменения эти стали результатом трех факторов: во-первых, насилие против мирного населения в Южной Африке и Ирландии вызвало возмущение британского и международного общественного мнения и подорвало народную поддержку этих войн; во-вторых, пришло запоздалое осознание того, что жестокость репрессий в Ирландии со стороны Королевской ирландской полиции и «Вспомогательной дивизии» заставила умеренных ирландских националистов и экстремистов ИРА объединиться в общем деле против британской оккупации; и, наконец, в эпоху после Великой войны племенные восстания были вытеснены изощренными националистическими и коммунистическими массовыми политическими движениями, использующими широкий спектр методов — от забастовок и протестов до терроризма и повстанческой деятельности. [1]

Имперский порядок и его поддержание основывались на трех фундаментальных принципах. Во-первых, английское общее право диктовало, что беспорядки должны быть ограничены правовыми рамками, которые требовали применения минимальной силы, что, по мнению Мокайтиса, возвышало британский подход к противоповстанчеству над американским, который во многом делал ставку на применение силы. Во-вторых, противостояние все возрастающим колониальным волнениям требовало сотрудничества гражданских чиновников, полиции и военных для принятия законов и указов, сбора разведданных и совместного избирательного применения силы. Опора на подобный «общеведомственный» подход позволил избежать ловушки «осадного положения», которая в Алжире вынудила французских военных поглотить большинство гражданских функций, выдвинула армию в авангард противоповстанческой борьбы и устранила гражданские ограничения на применение силы. Наконец, легендарная полковая система Британской армии, в отличие от континентальной иерархии Генерального штаба, идеально подходила для децентрализованной, гибкой организационной структуры на основе небольших подразделений, необходимой в имперских условиях. Несмотря на то, что иногда случались эксцессы, распространение этих принципов в руководствах и учебниках штабных колледжей, а также во время беспорядков межвоенных лет объясняет, по мнению Мокайтиса, как британцами была создана «самая успешная школа противоповстанчества». Поэтому «впечатляющая победа» Британии во время Чрезвычайного положения в Малайе (1947–1960 гг.) не может быть объяснена случайными обстоятельствами, сложившимися в стратегической обстановке — а именно тем, что повстанцы, в подавляющем своем большинстве китайские иммигранты, представляли собой географически изолированное расовое меньшинство. Скорее, решающим фактором британских успехов в борьбе с повстанцами в Малайе и других странах стала британская доктрина и опыт имперского поддержания порядка, сформировавшийся после ухода Великобритании из Эйре. [2]

Оптимистично-жизнерадостная оценка Мокайтисом успеха британских методов борьбы с повстанцами усилила утверждения, выдвинутые ранее в 1966 году в книге сэра Роберта Томпсона «Победа над коммунистическими повстанцами», а в недавнем прошлом нашедшие отклик в академических исследованиях Джона Нейгла и Ричарда Данкана Дауни, которые утверждают, что, в отличие от Армии США, Британская армия на самом деле была «обучающейся организацией», способной достичь институционального консенсуса вокруг набора эффективных методов борьбы с повстанцами и завещать их последующим поколениям. [3] Выводы Мокайтиса ставят под сомнение другие ученые, начиная с Хью Страчана, который приписывает успех британцев в противоповстанческих операциях своевременным политическим уступкам, а не совершенству британской тактики. Джон Ньюсингер отметил, что после Второй мировой войны британские кампании по борьбе с повстанцами чаще всего проваливались, а те, которые удавались, — как это случилось в Малайе и Кении, — вряд ли являлись образцами «сравнительной сдержанности», которая якобы отличала британские противоповстанческие кампании от французских и американских, — и вывод этот впоследствии подтвердили другие ученые. Дэвид Френч утверждает, что множество случайных факторов — «туман и трение войны» по Клаузевицу — помешали плавному применению британской доктрины противоповстанчества, представленной в виде последовательной программы применения минимальной силы, военно-гражданского сотрудничества и децентрализованного, гибко реагирующего командования. [4] Наконец, Дэвид Чезарани и Саймон Энглим прослеживают слияние военных спецопераций и имперского поддержания порядка в Палестине до и после Второй мировой войны в полицейских спецотрядах, чьи действия в тех местах, а также в последующих британских противоповстанческих операциях в Малайе, Кении и Северной Ирландии представляют собой парадигмы официальной жесткой руки, а не сдержанности. [5]

В этой главе мы утверждаем, что британские противоповстанцы мало чему научились на примере своего поражения в Ирландии в 1920-х годах. Тернистый путь «малых» войн через имперское поддержание порядка к противоповстанчеству, обозначенный Мокайтисом, не сопровождался введением правовых и институциональных ограничений на подавление «малых» войн в любом месте, особенно в Британской империи, которая стала свидетелем расширения репрессивных полномочий, дальнейшей расификации противоповстанчества, усиления взаимопроникновения гражданских и военных властей и дальнейшей милитаризации имперской полиции, которая расширила свои функции по сбору разведданных и чья деятельность приобрела характер проведения специальных операций, направленных против гражданского населения. Вторая мировая война еще теснее связала противоповстанческую деятельность со специальными мероприятиями, предпочтение в которых отдавалось стратегиям обезглавливания в стиле «убей или захвати» и драматическим ограничительным мерам в качестве нелепых решених неразрешимых политических или стратегических проблем. Таким образом, в годы после Великой войны действительно была заложена основа для эволюции британского противоповстанчества в теории и на практике, однако это не способствовало ни его гуманизации, ни налаживанию военно-гражданских отношений.

То, что «малые» войны имперской Британии сохраняли свой грязный, жестокий, расистский характер, означает, что они просто соответствовали тому типу, который хорошо определен в этой и других научных работах. И действительно, в межвоенные годы существовали две тенденции, направленные на расширение масштабов, ставок и, следовательно, насилия «малых» войн. Первая заключалась в страхе, что «путаница, насилие и моральная двусмысленность» «малых» войн, по определению Брайана Линна, может вскоре вновь вернуться в ближайшую к вам страну. [6] Подобное возвращение повстанцев на родину произошло во время Второй мировой войны, когда при активном содействии союзников сопротивление оккупационным порядкам стран Оси породило повстанческие движения по всей оккупированной Европе и Азии, что еще больше укрепило доктринальную и оперативную связь между специальными операциями и повстанческими/противоповстанческими действиями. То, что реакция Германии на зависимое население при Новом порядке была не иначе как ужасающей, вряд ли удивительно, если учитывать расификацию противоповстанчества, — черту, которая была органично присуща фашизму и особенно национал-социализму. Немецкая истерия по поводу использования войск из Северной Африки и Сенегала в окопах Великой войны и затем во время оккупации после 1918 года заставила немцев в рамках разгула послевоенного расизма утверждать, что, наняв африканцев для оккупации Рейнской области, французы отвернулись от западной цивилизации и используют черных untermeschen[128] для развращения немецкой расы сифилисом и ублюдками смешанной расы. [7] Впоследствии это утверждение стало основной шаблонной скрепой нацистской пропаганды и способствовала массовым убийствам африканских военнопленных во Франции в 1940 году. [8]

Так получилось, что немецкие противоповстанческие действия в Южной, Восточной и Западной Европе, центральной частью которых, можно сказать, стал Холокост, задали планку варварства во Второй мировой войне. Хотя связь между малыми колониальными войнами и Холокостом оспаривается, многие исследователи Германии принимают как обыденность и прописную истину утверждение о том, что немецкие массовые убийства и концентрационные лагеря в Африке в начале XX века, а также немецкая техническая помощь туркам в резне армян придали нацистскому антисемитизму и системе государственного террора, символом которой стал Дахау, еще большую остроту. Это направление исследований обнаруживает прямую связь, идущую от фон Трота, одержимого идеей «очищения крови» племени гереро в качестве предпосылки расового обновления в Африке, и далее через геноцид армян прямо к Освенциму. [9] Хотя Германия утратила свои африканские и азиатские колонии в 1918 году, слияние дарвиновской конкуренции национальных государств, прецеденты этнических чисток в Африке и Армении, вера Гитлера в расовое превосходство арийцев и hantisedufranc-tireur[129] немецкой армии, уходящая корнями во Франко-прусскую войну, превратили военные преступления в нормальный способ действий против гражданского населения противника. [10]

В годы после Великой войны также появились националистические, коммунистические и фашистские идеологии, проповедовавшие тотальную и народную войну, — второй фактор, ускоривший тенденцию к экстравагантному и роковому расширению толкования безопасности в XX веке, как средства оправдания экстраординарных методов репрессий, не в последнюю очередь в Британской империи. Даже кампании Ганди по Сатьяграхе, во время которых стремились использовать лазейки в законодательстве для недопущения вооруженного восстания и разоблачения лицемерия западных ценностей, заставили британских имперских солдат расширить определение подрывной деятельности, включив в него более широкий политический контекст. Теоретики противоповстанчества стали рассматривать терроризм и вооруженное восстание в качестве вершины подвижного спектра «подрывной войны», который также охватывал гражданское неповиновение, беспорядки рабочих и политические протесты, — и все они требовали вооруженного ответа.

Этот сдвиг нашел отражение и в британской доктрине противоповстанчества. Когда в 1934 году начальник штабного колледжа в Кэмберли генерал-майор сэр Чарльз Гвинн подбирал примеры для своего руководства по имперскому поддержанию порядка, он исключил Ирландию как «нежелательную» по неуточненным, но, тем не менее, красноречивым причинам. Хью Страчан предполагает, что Гвинн «не стал развивать политические аспекты своего предмета так, как это было необходимо в случае с Ирландией или Палестиной», отчасти потому, что «идея о том, что армия позволяет Британии удерживать Ирландию, была несовместима с концепцией Соединенного Королевства». [11] Но на самом деле имперские солдаты и полицейские сопротивлялись предположению, что их способность применять экстремальные операции и тактику для подавления повстанцев должна ограничивать политика, не говоря уже о морали или этике, — вот почему Китченер защищал тактику выжженной земли в Южной Африке, а сэр Джон Френч хотел ввести в Ирландии в 1920 году концентрационные лагеря. [12] Целью Гвинна было предложить тактический трактат о помощи армии гражданским властям, «чьим организационным принципом», по его словам, должно было стать использование минимальной силы. [13] Однако, подобно концепциям «мирного проникновения» и борьбы за «сердца и умы», на практике «Обязанности по оказанию помощи гражданским властям» передавали инициативу в имперской обороне, особенно во время кризиса, солдатам и полицейским, чья враждебность к политическим ограничениям оставляла им огромную свободу действий, позволявшую заполнить политический вакуум операциями и тактикой «малых» войн и противоповстанчества. Силовые методы борьбы с законным гражданским инакомыслием также грозили, как отмечала Ханна Арендт, бумерангом ударить по родине.

Одна из предполагаемых сильных сторон британского подхода к противоповстанчеству в виде помощи гражданским властям заключается в том, что он диктовал тесное сотрудничество между полицией и армией, как в обеспечении правопорядка, так и в сборе разведданных. В колониях полиция часто изображалась как лицо «британскости», отличающееся от милитаризованной французской жандармской модели, как символ легитимности и свидетельство того, что британский империализм опирался на принцип правления по согласию. [14] Однако в реальности имперская практика заключалась в том, чтобы объединить полицейские и армейские функции в военизированный, а в случае со «Вспомогательной дивизией» — даже в специальный оперативный подход к поддержанию порядка. Эта тенденция была ускорена деколонизацией и тем фактом, что, как и французские колонии, Британская империя являлась «надувательством» — т. е. не более чем совокупностью крайне недостаточно охраняемых, недоуправляемых, хрупких государств. [15] Хотя и Королевская ирландская полиция (КИП), и полиция метрополии претендуют на общее отцовство сэра Роберта Пиля, зачаты они были от разных матерей. КИП представляла собой военизированное подразделение, в котором преимущественно католические констебли жили в казармах под командованием протестантских офицеров и патрулировали с оружием в руках, чтобы научить ирландских подданных Лондона чтить закон, а не гарантировать их гражданские свободы или неприкосновенность частной собственности. Одной из главных обязанностей Королевской ирландской полиции был сбор разведывательной информации о населении. И хотя в 1922 году она была расформирована, значительный ее контингент, состоявший не из безоружных, охранявших общественный порядок английских «Бобби», а из ветеранов «Черно-пегих» и «Вспомогательной дивизии», был после «Смуты» наследован Империи в виде Королевской полиции Ольстера (КПО)[130] и палестинской полиции жандармского типа. Функции КПИ по сбору разведданных вновь проявились в специальных отделах полиции и отделах уголовных расследований, которые стали широко распространены в колониальных полицейских силах после 1945 года. [16]

Конфликты, связанные с деколонизацией, поставили полицию на передний край борьбы с подрывной деятельностью, усилив ее военный характер и набор личного состава, и доведя ее вооружение до уровня пехоты. Она также получила расширенные полномочия по арестам, объявлению комендантского часа и установке блокпостов в «неспокойных» районах без обращения в вышестоящие инстанции. И это была еще самая благостная часть. Поселенцам, старостам и этническим группам было разрешено создавать свои собственные вспомогательные полицейские подразделения в качестве экономически эффективного средства усиления безопасности. Мокайтис признает, что эти специальные формирования иногда выходили из-под контроля, особенно в Кении (1952–1959 гг.), [17] но он игнорирует тот факт, что самоуправные, творящие самосуд, полицейские формирования стали необходимым условием поддержания порядка в колониях не в последнюю очередь потому, что, как и в Ирландии в 1920–1921 годах, они превратились в форму захвата заложников. Местная охрана из числа коренного населения сопровождала патрули и колонны, охраняла поселения, чтобы застраховаться от нападений, и могла быть привлечена к ответственности, если что-то пойдет не так. Видоизменяясь под такими названиями, как «внутренняя гвардия», «резервная полиция», «вспомогательные силы», «мобильные силы», «кенийские ковбои», «отделы уголовных расследований», «ударные силы», «специальные силы» или «туземная полиция», — все эти специально созданные контртеррористические правоохранительные формирования, находясь под минимальным контролем, занимались частной вендеттой и вообще устанавливали «правило страха» в поместьях, кампонгах или «новых деревнях». Малайская специальная полиция привлекла из числа палестинской полиции несколько «грубых типов и авантюристов», которые мало способствовали завоеванию «сердец и умов», и по сути создали свои собственные «псевдопартизанские» подразделения армейского образца, полицейские полевые формирования и отряды на бронеавтомобилях «Феррет» для патрулирования джунглей. Операции по блокированию поставок продовольствия, инициированные и проводимые под руководством полиции, больше способствовали отчуждению населения, чем сокращению логистики повстанцев. «Отряды похитителей… стали законом для самих себя» в Палестине и Кении, пишет историк британской имперской полиции Джорджина Синклер. «Псевдобандитские» группы, замаскированные под Мау-Мау, жестоко расправлялись с каждым, кто дружески относился к этому племени[131], а полицейский резерв Кении, в котором доминировали поселенцы, устраивал «серии убийств» против местных жителей и расстреливал подозреваемых только для того, чтобы получить вознаграждение в пять фунтов стерлингов, — практика, которая с трудом поддавалась контролю со стороны британскогоу командующего генерала Джорджа Эрскина. На Кипре (1955–1973 гг.), как и в других странах, полицейские и армейские операции переплетались до такой степени, что, как и во французском Алжире, эти две силы стали неотличимы друг от друга. [18]

Основной функцией имперской полиции был своевременный сбор разведывательной информации. Будучи «глазами и ушами» колониальных властей, полицейские отделы уголовных расследований вместе со специальными отделами должны были собирать, обобщать, оценивать и распространять разведывательные данные, влияющие на поддержание общественного порядка, а также защищать свои собственные организации от проникновения. Однако, несмотря на годы оккупации и блестящие подвиги британской разведки во время Второй мировой войны, они оказались плохо подготовлены для выполнения этих функций по целому ряду причин, начиная с того, что разведка считалась тупиковым — и даже опасным — направлением деятельности в колониальной полиции, требовавшим наличия «минимального образования», а затем прохождения шестимесячного курса обучения в Великобритании или Северной Ирландии, который, очевидно, могли позволить себе не все колонии. [19] Тот факт, что колониальные правоохранительные органы не проводили различий между политическим и преступным деянием и не могли определить, когда политическая деятельность переходит в угрозу безопасности, привел к тому, что надзор за многочисленными видами деятельности, начиная от проникновения в политические группы и цензуры прессы и заканчивая контрабандой и иммиграцией, был плохо определен. Полицейские силы по всей империи зависели от местных доходов, что делало их относительно небольшими и малооплачиваемыми, что вынуждало сотрудников полицейской разведки выполнять и другие обязанности, например, контролировать дорожное движение.

Лишь немногие британские полицейские владели языками коренного населения, и поэтому в вопросах отслеживания ситуации, при переводах документов и проведения допросов они полагались на местных новобранцев. Поэтому специальные отделы часто оставались в неведении относительно сил, вооружения или тактики повстанческих групптровок, тем более что местные младшие полицейские чины часто выдавали сплетни в кафе за достоверную разведывательную информацию или преувеличивали важность несущественных сведений, чтобы добиться расположения начальства и тем самым улучшить свои карьерные перспективы. Во время кризиса полицейская разведка обнаруживала, что ее кадры плохо подходят для выполнения поставленной задачи — после Второй мировой войны еврейские полицейские в Палестине, как и китайцы в Малайе, греки на Кипре, арабы в Адене, были в дефиците. потому что служба в британской разведке была непопулярным и потенциально смертельным карьерным выбором. Местные полицейские агенты и информаторы могли выжить, только предлагая информацию антиколониальным силам. Это также делало отделы уголовных расследований/специальные отделы уязвимыми для внезапных действий, проникновения агентуры повстанцев и дезинформации, что было одной из причин, почему армия зачастую отказывалась делиться сведениями с полицией.

Помощь гражданским властям также оказываласьа под угрозой из-за различий во взглядах. Если армия рассматривала повстанца как военного противника, которого нужно «добыть», то для полиции он был просто вором, вымогателем или убийцей более крупного масштаба, которого нужно выследить и, если возможно, арестовать. Спецотделы должны были готовить агентов на долгосрочную перспективу, чтобы выявлять тенденции, распутывать заговоры и строить дела, которые могли бы быть доказаны в суде, в то время как армии нужны были только «действенные (оперативно реализуемые) разведывательные данные» для уничтожения террористов и повстанцев. Координационные комитеты по разведке, взаимно назначаемые делегаты связи и координации, совместные оперативные штабы, курсы разведывательной подготовки и координации, организованные Скотланд-Ярдом и МИ-5, смогли разобраться с противоречивыми приоритетами, а также повысить ужасающий уровень анализа угроз лишь на довольно позднем этапе Чрезвычайной ситуации в Малайе, а еще меньше они смогли сделать в Кении, на Кипре и в Адене. [20] Прорыв в разведывательном обеспечении в Кении произошел не благодаря прогрессивным улучшениям в организации, а благодаря операции «Наковальня» — массовому задержанию и проверке представителей племени кикуйю в Найроби в апреле 1954 года. Задержания давали возможность вербовать информаторов и торговаться за освобождение в обмен на информацию. Однако массовые задержания, наряду с операциями по блокированию и прочесыванию, коллективными наказаниями или уничтожением имущества в качестве тактики сбора разведсведений при помощи «кувалды» гарантированно отталкивали население, какие бы информационные выгоды не достигались. [21] И всегда оставалось подозрение, что специальные отделы, подобно латиноамериканским полицейским «эскадронам смерти», слишком часто использовали собранную информацию для организации исчезновения подозреваемых, а не для того, чтобы поделиться ею с армией. [22]

Такое применение вооруженных подразделений сводило на нет всю концепцию использования минимальной силы как основополагающего принципа британского колониального управления. Книга генерала Фрэнка Китсона «Операции низкой интенсивности», опубликованная в 1971 году, следовала тенденции, заданной Гвинном и Симсоном, в рамках которых гражданские беспорядки рассматривались как часть непрерывного процесса неповиновения, переходящего от мирных протестов к войне. [23] Китсон разделял с Дэвидом Галюлой[132] убеждение, что «внутренне вы должны рассматривать (каждого гражданского) как союзника повстанцев, пока у вас нет надежных доказательств обратного». [24] Отношение, при котором на гражданских лиц возлагалась обязанность доказывать, что они признают законность оккупации, являлось образом мышления, способствовавшим институционализации коллективных наказаний, пыток, переселения, интернирования, применения специальных ночных формирований, отрядов на бронемашинах, «псевдобанд» и террористических бомбардировок Королевских ВВС для осуществления имперского поддержания порядка. Ключ к успеху заключался в том, чтобы переименовать эти «ударные» методы в борьбу за «сердца и умы» и вывести их вне поля зрения общественности, потому что как только в дело вмешивалось международное общественное мнение, как это было в Южной Африке в 1900 году, Ирландии (дважды), послевоенной Палестине, Алжире, Вьетнаме и Никарагуа, противоповстанцы сразу сталкивались с проблемой общественного восприятия.

В эпоху после Второй мировой войны британские методы противоповстанчества зачастую повторяли методы рацций Бюжо за вычетом изнасилований, а не придерживались какой-либо концепции применения минимальной силы и тем более оказания помощи гражданским властям — деревни можно было бомбить с воздуха, обстреливать, сжигать или просто сносить, колодцы отравлять, посевы окуривать или уничтожать, скот забивать, раненых казнить, а население перемещать. За последние шесть месяцев 1958 года на йеменский Радфан было сброшено в два раза больше бомб, чем Люфтваффе успели сбросить на Ковентри в ноябре 1940 года. Подозрительные этнические группы были изгнаны, причем в Малайе и Кении некоторые из них оказались в лагерях для перемещенных лиц, после чего их земли стали зонами свободного ведения огня. В Омане и Йемене они скитались в качестве голодающих беженцев. Как и в Афганистане и Ираке после Великой войны, воздушная мощь оказалась незаменимой для войск на земле. [25]

Военизированное положение имперских полицейских сил скорее высмеивает настойчивые заявления Ллойд Джорджа в 1920 году о том, что подавление «Смуты» «является работой полицейских при поддержке военных, а не наоборот. До тех пор, пока это будет только военная работа, ей будет сопутствовать неудача». [26] В итоге армейские и полицейские функции, вооружение и принципы вербовки личного состава стали практически неразличимы, что помогло разоблачить такие формулы борьбы с повстанцами, как помощь гражданским властям, использование минимальной силы, правовые ограничения на операции и тому подобное, просто как противоповстанческие клише. Неспособность провести различие между уголовными и политическими проступками все больше втягивала имперскую полицию в сбор разведданных и специальные операции в рамках противоповстанчества, что становилось еще более проблематичным из-за политики межвоенных лет с ее экономическими и социальными противоречиями, на которые накладывалось идеологическое противостояние. Гвинн предпочитал ограничивать операции правовыми рамками — военным положением, при котором «действия, обычно не являющиеся преступлениями, могут быть признаны преступными», «масштаб наказания за преступления может быть увеличен», а «судебная процедура может быть упрощена и ускорена, чтобы обеспечить максимальный сдерживающий и моральный эффект от наказания». На самом деле, одобрение Гвинном военного положения и бессрочного интернирования, — которые привели к столь пагубным последствиям в Ирландии, — спасительной ценности коллективных штрафов и общинных наказаний, налагаемых в результате «саботажа», а также его утверждение, что легкие гаубицы и пулеметы «могут с пользой применяться (для борьбы с толпой) без всяких обвинений в безжалостности», фактически описывает доктрину наращивания силы, известную как «оборонительный подъем», [27] с тем, чтобы приглушить политические выступления как основополагающий принцип западных ценностей и институтов. Однако демократические представления были подавлены убежденностью в том, что «смелость, агрессия и суровость» составляют основу имперского управления и поддержания порядка, поскольку снисходительность будет истолкована неискушенными и возбудимыми туземцами, возглавляемыми «воинственным, организованным меньшинством, преследующим радикальные националистические цели», как свидетельство отсутствия решимости у тех, кто стоит во главе. [28] Короче говоря, доктрина британского имперского поддержания порядка, выдвинутая Гвинном, Симсоном, а затем Китсоном, предлагала временное тактическое решение стратегической проблемы. В Северной Ирландии в 1970-х годах она оказалась формулой превращения кампании за гражданские права, которая была изначально нацелена на изменение законодательства, в вооруженное восстание, направленное на свержение государственной власти. Но при этом всем их идеи еще и перевели на доктринальную основу отношение британских солдат и полицейских, а также, без сомнения, их гражданских начальников.

В другом отношении Гвинн просто кодифицировал имперскую позицию, которая объединяла воедино политические и уголовные проступки, а также средства, с помощью которых их можно было контролировать. «Преступление и политическая диверсия представлялись колониальному правительству одним и тем же», — пишет Синклер. [29] Такое отношение отражало веру в правильность и законность имперского предприятия и абсолютную уверенность в том, что подавляющее большинство туземцев довольны британским правлением — горстка смутьянов не могла обладать искренними претензиями. (Объявление несогласных сбродом, бандитами, головорезами и так далее, служило обнадеживающей пропагандой; [30] подобный образ мышления объясняет, почему британские офицеры восприняли увольнение с должности Реджинальда Дайера после бойни в Амритсаре в 1919 году как несправедливость). Как и любой военный, который хоть чего-то стóит, Гвинн также искал миссию для Британской армии после «войны, которая положит конец всем войнам», бюджетных ограничений времен «никакой войны в течение десяти лет» и Женевской конференции по разоружению, на которой в 1932 г., — в том же году, когда начальник штаба Дуглас Макартур, пренебрегая гражданским контролем, поджег лагерь участников марша за солдатскую надбавку[133] в столице собственной страны, — президент США Герберт Гувер предложил всем армиям создать «полицейский компонент, имеющий такое же соотношение с численностью населения, как и немецкая армия по условиям Версальского договора». [31]

Идея слияния гражданских и военных сил в условиях военного положения была энергично поддержана в книге Х.Дж. Симсона «Британское правление и восстание» 1938 года, — ворчливой, основанной зачастую на случайных событиях тираде, опубликованной для использования в штабных колледжах в ответ на Арабское восстание в Палестине в 1936 году перед лицом сионистской иммиграции из находившейся под сенью свастики Европы. После Ирландии 1920-х годов, этот эпизод представлял собой дальнейшее расширение теории и практики в британском опыте противоповстанчества и их влияния на стратегическую и политическую культуру. В этом доктринальном трактате, уровни неповиновения Симсон объединил в категорию, которую он назвал «субвоенной», т. е. в сплав подрывной деятельности и преступности, против которой помощь гражданским властям являлась тщетным упражнением — лица, определяющие политику в Лондоне, впадали в нерешительность; уступки и амнистии, предлагаемые сбитыми с толку администраторами подмандатных территорий, лишь разжигали насилие; настойчивое требование законности поощряло преступность; навязанные судом стандарты доказательств подрывали закон и порядок; и точно так же, как в Ирландии, туземная полиция и служащие местных органов власти потворствовали плохим игрокам. [32] Война была политическим актом, который требовал политического ответа, включавшего в себя военное положение, широкое применение смертной казни, и даже полномочий на осуществление массовых казней, причем ведущую роль играла армия, а не гражданские администраторы и полиция. Симсон полагал, что легитимность имперской власти снимает требование вести себя в рамках закона или даже этики; вместо этого он советовал действовать как «собака в собачьей драке, не лучше, а возможно, и не хуже, чем другая собака». [33]

Именно это и произошло в Палестине в 1936 году, где «минимальная сила» Гвинна переросла в военное положение, поддерживаемое двумя дивизиями, объединившими в себе 80 тысяч солдат и четыре эскадрильи бомбардировщиков, отправленных в Палестину для борьбы с восстанием. Военные трибуналы для арабских гражданских лиц, коллективные штрафы, расстрелы заключенных, пытки, повешения, уничтожение деревень, создание «корпуса заложников», набор дополнительных, внештатных сионистских полицейских сил численностью 19 тысяч человек, известных как «легальная Хагана», и использование пограничных заграждений и опорных пунктов, использовались как часть наступательной стратегии, направленной на фрагментацию и изоляцию арабского населения. Агрессивная контртеррористическая тактика специальных ночных отрядов Орде Уингейта и обученных им сионистских отрядов убийц, а также вопиющие «черно-пегие» тенденции, проявляемые британской полицией и армейскими подразделениями, включали в себя требование к арабским заложникам двигаться впереди военных колонн по заминированным дорогам в качестве ранней тактики борьбы с самодельными взрывными устройствами (СВУ). Саймон Энглим утверждает, что, несмотря на то, что коронной фишкой Уингейта было заставлять пленных арабов глотать пропитанный нефтью песок, его действия, как и действия его специальных ночных отрядов вполне вписывались в нормы поведения других британских подразделений в Палестине, и на самом деле могли быть даже более мягкими по сравнению с жестоким возмездием, которому подвергались деревни со стороны вышедших из-под контроля британских войск. [34] Суть в том, что, даже если Ирландия и не изучалась в штабном колледже в качестве поучительного примера, то британцы отреагировали на Арабское восстание так, словно Палестина была Лимериком в Леванте, — доказав тем самым, что Амритсар, безжалостность Королевской ирландской полиции и «вспомогалов» не являлись случайностью, а скорее представляли собой каллвелловскую реакцию, катапультированную прямиком в 1930-е годы. [35]

Фото 7. Британские солдаты Корпуса королевских инженеров помечают палестинский дом для сноса — мера, предпринимавшаяся для подавления арабских выступлений во время Великого восстания (1936–1939 гг.).

В книгах «Имперское поддержание порядка» Гвинна и «Британское правление и восстание» Симпсона доказывается преимущество военного положения перед лицом восстания, поскольку тактика полиции была недостаточно агрессивной. (С этой точки зрения, военное положение также служило средством упреждения действий имперских администраторов, которые слишком быстро шли на политические уступки). И тот, и другой настаивают на том, что гражданская власть должна поддерживать военных, а не наоборот. [36] Однако британские военные после 1948 года отказались от использования военного положения не из почтения к верховенству гражданской власти или потому, что галльская концепция «осадного положения» была чужда британскому общему праву, [37] а потому, что к середине века военное положение стало опасным для карьеры, контрпродуктивным и избыточным. Снятие с должности Реджинальда Дайера в 1919 году после Амритсара послужило предостережением для военных, стремящихся избежать юридической ответственности за определение приемлемого уровня насилия, за которое их впоследствии могут привлечь к ответственности. Наконец, военное положение было избыточным, потому что Указ о чрезвычайных полномочиях 1939 года и поддерживающие его местные законы наделяли военных широкими полномочиями по принуждению к уголовной ответственности за политическую деятельность, разрешали применять превентивные задержания, допускали ограничение свободы передвижения, введение комендантского часа, выдачу удостоверений личности, депортацию нарушителей спокойствия и заставляли миллионы людей отправляться в концентрационные лагеря. Британские имперские солдаты могли подчиняться наставлениям Томпсона о необходимости держать свои кампании в рамках закона именно потому, что законность превратилась в настолько эластичное понятие, что стала допускать большинство форм неограниченного, внесудебного принуждения. Определение терроризма было настолько широким, что суды заключали в тюрьму и казнили подозреваемых с невиданной со времен индийского мятежа скоростью. [38] Сам Китченер бы позавидовал!

Арабское восстание сошло на нет после успеха британской «Белой книги» мая 1939 года, обещавшей введение арабского самоуправления в течение десяти лет. Но это обещание, в свою очередь, разозлило сионистов, которые после 1945 года, укрепившись притоком выживших после Холокоста и поддержкой США еврейского национального государства, вновь успешно продемонстрировали, что такие понятия, как минимальная сила и помощь гражданским властям в репертуаре британских противоповстанцев попросту отсутствуют. Более того, репрессивная противоповстанческая тактика фактически разжигала народную оппозицию колониальной оккупации как внутри, так и за пределами театра военных действий, что могло оказать неблагоприятное воздействие на стратегическую обстановку. [39]

С выводом британских экспедиционных сил из Дюнкерка в июне 1940 года, когда Вермахт продемонстрировал очевидное превосходство в боях в Бельгии и Северной Франции, характер ведения британцами «малых» войн, а также их доктринальные и стратегические аспекты вступили в новый жизненно важный этап. Перед лицом немецкого воздушного наступления летом и осенью 1940 года, летчики «Спитфайров» мгновенно стали символом героического сопротивления, — в противовес последовательной некомпетентности обычной Британской армии, олицетворением которой был полковник Блимп. Некомпетентность эта стала следствием сохранения в армии менталитета «малых» войн, из-за чего та не смогла принять единую оперативную и тактическую доктрину, определить и внедрить общий формат ведения войны на стратегическом и оперативном уровне и даже выработать единые стандарты подготовки командиров батальонов и полков. Генералы, чей опыт командования ограничивался руководством дивизией во время подавления восстаний неблагодарных колониальных злодеев, выглядели на фоне Вермахта дилетантами. [40]

Союзные силы специального назначения и подразделения дальней разведки, которые получили распространение на всех театрах военных действий, наследовали в себе либо модель специальных операций Орде Уингейта, либо модель народного восстания Т.Э. Лоуренса. Уингейт отвергал levéeenmasse Лоуренса как неэффективное и утверждал, что небольшие подразделения специально обученных солдат в состоянии нарушить снабжение и коммуникации противника, препятствуя, тем самым, его сосредоточению. Однако различие между этими двумя подходами было несколько искусственным. Лоуренс был вынужден полагаться на ограниченную народную мобилизацию бедуинов, поскольку попытки ввести в Хиджаз обученных британских и даже египетских солдат в 1916 году натолкнулись на бурные религиозные протесты, грозившие расколоть коалицию Фейсала. К тому времени, когда Лоуренс достиг Дамаска, его бедуинская повстанческая армия больше напоминала мобильную колонну с полным комплектом вооружений, куда входили египетские регулярные войска, верблюжий корпус, отряд броневиков, артиллерийская батарея, а также гуркхи и египетские саперы. [41]

Фото 8. Орде Уингейт, пионер Сил специального назначения, в Бирме в конце 1942 года.

Таким образом, по своим основным оперативно-тактическим характеристикам Арабское восстание скорее предвосхитило «Силы Гидеона»[134] и Группы дальнего патрулирования, чем отличалось от них. Лоуренс также не был военным дилетантом; он являлся опытным офицером разведки, который проводил тщательную разведку и изучение местности, а также тщательно планировал каждую операцию на основе разведданных, полученных из допросов военнопленных и других источников информации. Он также стал пионером в области авиационной поддержки повстанческих сил, что предвосхитило нововведения Уингейта в области логистики и обеспечения специальных операций в Бирме, начиная с 1943 года.

Уингейт, со своей стороны, не являлся противником «гопничества»[135], как называли иррегулярную войну в межвоенной Британской армии, — если только повстанцы приносили разведданные. [42] Служба в штабе Алленби в Первую мировую войну породила у генерала сэра Арчибальда Уэйвелла тягу к силам специального назначения, которые он развивал и поощрял в Западной пустыне и позже в Бирме в виде 3-й индийской пехотной дивизии Уингейта, ставшей более известной под прозвищем «чиндиты». Проблема заключалась в том, что наследие «малых» войн в сочетании с пристрастием командиров обычных воинских частей, таких как Уэйвелл, к «маневрированию» в Западной пустыне в 1942 году с помощью ситуативно собираемых импровизированных тактических формирований наподобие Групп дальнего патрулирования, подразделений Специальной Авиадесантной Службы (САС), колонн Джока[136], других специальных комбинаций и мобильных колонн наподобие бедуинов Т.Э. Лоуренса, привили офицерскому корпусу менталитет действий «выстрелил и убежал». До того, как генерал Бернард Монтгомери перед Эль-Аламейном внедрил концепцию управляемого боя, боевой стиль 8-й армии состоял из раздутых до доктрины рейдов и налётов, но которые были всего лишь комариными укусами против отчаянно перегруженного, но, тем не менее, компетентного с оперативной точки зрения Afrika Korps[137]. [43]

Идея использования воздушно-десантных войск в качестве дополнения к обычным операциям в лучших традициях «мелкой» войны сама по себе не являлась радикальной, просто парашютные системы доставки и планеры были настолько неэффективны и опасны, что англо-американцам не удалось превратить многообещающую оперативную идею в тактический успех. Снова и снова в Сицилии, Салерно, Нормандии, Южной Франции и Арнеме специально отобранные, обученные и оснащенные за огромные деньги парашютно-десантные дивизии рассеивались, тонули, разбивались или оказывались на мели, если только их не сбивали собственные силы, как на Сицилии, и поэтому они не вносили существенного вклада в оперативный успех. Удивительно то, что командиры союзных войск продолжали растрачивать впустую многих из своих лучших солдат на этот неудачный эксперимент. Даже Адольф Гитлер, человек, который обычно не славился своей военной проницательностью — да и вообще какой-либо проницательностью, если уж на то пошло, — признал оперативные ограничения десантных войск после их успешного, но приведшего к большим потерям боевого применения на Крите в мае 1941 года, и впоследствии их «приземлил».

Во время Второй мировой войны специальные операции процветали обратно пропорционально успехам обычных сил. В состав итальянских сил специального назначения входила 10-я легкая флотилия итальянского флота, которая сочетала в себе целый комплекс вооружений, включая карликовые подводные лодки, взрывающиеся моторные катера (ВМК), боевых пловцов-водолазов и управляемые торпеды, называвшиеся «свиньями» (по-итальянски maiale). В марте 1941 года у острова Крит с помощью ВМК был потоплен британский крейсер «Йорк», а в декабре при атаке на Александрию тремя «свиньями» была потоплена пара линкоров и танкер. Весьма малочисленные немецкие подразделения специального назначения, которые оказались ненужными, когда Вермахт штурмовал Европу в первые годы войны, по мере того, как удача в боевых действиях стала отворачиваться от Фатерланда, начали разрастаться в дивизию «Бранденбург» и особенно в подразделения Ваффен-СС. Кульминацией немецких спецопераций стало спасение оберштурмбаннфюрером (подполковником) Отто Скорцени в сентябре 1943 года Бенито Муссолини, который был арестован в июле и заключен в тюрьму Гран-Сассо в горах Абруццо по приказу итальянского правительства. Среди других подобных операций — проникновение в тыл противника подразделений специального назначения СС, одетых в американскую форму, для дезориентации разбитого фронта американских войск в Арденнах в декабре 1944 года.

Вторая модель специальных операций, вдохновленная наследием Лоуренса, заключалась в организации и снабжении партизанских отрядов. В 1940 году Черчилль приказал своему Управлению специальных операций (УСО) «поджечь Европу», организовывая и поддерживая движения Сопротивления в странах, оккупированных странами Оси, вдохновившись потребностями пропаганды; лоуренсовским романтизмом, создавшим клиентуру для «гопничества»; непрямыми действиями Лиддел-Гарта, этим эскапизмом «победы без боя»; [44] полным отчаянием, порожденным очередной традиционной войной, подошедшей близко к поражению; а также ограничениями британской морской и воздушной мощи. Несмотря на слабость в том году стратегической позиции Великобритании — или, скорее, благодаря ей, — Черчилль обратился к специальным операциям, чтобы создать иллюзию наступательной динамики. УСО было сформировано в июле 1940 года под руководством министра экономической войны Хью Далтона с задачей осуществления шпионажа, саботажа и ведения разведки в тылу врага, в основном путем установления контактов с местными силами сопротивления в Европе. Впервые агенты УСО были заброшены во Францию в мае 1941 года, в Югославию — в сентябре, а в Грецию — в ноябре 1942 года. В июне 1942 года в США было создано Управление стратегических служб (УСС), которое по своей организации и задачам повторяло УСО. Таким образом, галльский берет вытеснил символическую лоуренсовскую куфию, чтобы увековечить среди лиц, принимающих решения, повстанческую романтику.

Ценность британских или иных повстанцев во Второй мировой войне была предметом споров как тогда, так и остается им в настоящее время. Как и во время войн на Полуострове наполеоновской эпохи и трансиорданской войны 1916–1918 годов, партизаны и солдаты спецназа могли играть полезную, хотя и незначительную роль диверсантов и разведчиков в качестве дополнения к основным силам, хотя склонность спецназовцев привлекать внимание к своему присутствию впечатляющим насилием зачастую подрывала их ценность как собирателей разведданных. Спецназ обучал и снабжал группы партизан, которые до определенного момента служили политическим символом народного сопротивления нацистской оккупации континентальной Европы. Однако немецким командирам редко когда приходилось практиковать помощь гражданским властям в Западной и Средиземноморской Европе, где коллаборационистские правительства, такие как режим Вишѝ во Франции, под прикрытием оккупации вели гражданскую войну против того, что они считали большевистской подрывной деятельностью, маскирующейся под патриотическое сопротивление. Кроме того, страны Оси оказались экспертами в области организации во всех частях Европы местных противоповстанческих сил, обладавших особой жестокостью и ударной мощью.

Миф о Сопротивлении как об эффективном в военном отношении явлении распространялся теми, кто стремился предать гласности их военные подвиги, и раздувались пропагандистами УСО и УСС, которые преувеличивали влияние саботажа на оборону и моральный дух немцев. [45] Правда же заключалась в том, что движения Сопротивления в гитлеровской Европе оставались малочисленными, разрозненными, плохо вооруженными, легко сдерживаемыми и нацеленными на захват власти в конце войны. Когда британский историк экономики Алан Милвард задал Альберту Шпееру, рейхсминистру по военному производству, вопрос о влиянии французского Сопротивления на немецкое военное производство, тот ответил: «Какое французское Сопротивление?» [46] Группы Сопротивления лучше всего выживали в отдаленных районах, вдали от населенных пунктов или узлов коммуникаций, контролируемых войсками стран Оси или коллаборационистами, как, например, в Югославии, где они были действительно заметны. Итальянское сопротивление разрослось после вторжения союзников на полуостров в сентябре 1943 года, поскольку наступательные операции союзников означали, что у немцев оставалось мало войск для проведения противоповстанческих операций. Однако, как только генерал Гарольд Александер приостановил ведение общевойсковых операций на зиму, и в ноябре 1944 года призвал итальянских партизан «сохранять боеприпасы и материальные средства до дальнейших распоряжений», немецкий командующий Альберт Кессельринг стал уничтожать участников сопротивления и всех, кто решил их поддержать, тысячами. [47] Стремление к мученичеству в безрассудных перестрелках с хорошо вооруженными силами Оси и их местными пособниками вызывал в ответ жестокие репрессии, которые, за исключением, возможно, части Югославии, [48] обычно заставляли местное население отказываться от сопротивления. В конечном итоге для партизан победа без боя означала избегание враждебных контактов с оккупантами стран Оси, позиционирование своей группы для захвата власти в конце войны, — даже если это означало заключение временного союза с немцами, как это было в случае Тито в 1943 году, — и задачу продержаться до тех пор, пока обычные силы не выиграют войну.

В качестве стратегии поражения стран Оси, замысел «поджечь Европу» также может считаться моральным безрассудством, поскольку он поставил население оккупированной Европы, которое союзники были не в состоянии защитить, под удар нацистских репрессий. Справедливости ради следует отметить, что немцы были не единственными хищниками на полуострове. «Французские колониальные войска снова в ярости, — писал в мае 1944 года Норман Льюис, офицер британской военной разведки в Италии. — Всякий раз, когда они занимают город или деревню, следует массовое изнасилование населения». [49] Итальянское крестьянство представляло для мусульманских tirailleurs[138] маленькое cadeau[139] Бюжо, — плоды, пожинаемые солдатами «малых» войн, изнасилования и рацции, эти неизбежные атрибуты цивилизаторской миссии и преамбулы к освобождению. Конечно, можно возразить, что сопротивление было спонтанной реакцией на немецкие поборы и преследования; снижение поддержки коллаборационистских режимов; политические амбиции и конспиративные рефлексы левых групп во главе с коммунистами, а также ответом на необходимость создать основу для послевоенного управления и легитимности. Вера в то, что посредством сопротивления оккупированное население сыграло роль в собственном освобождении, стала необходимым послевоенным мифом, несмотря на то, что в самом Сопротивлении активно участвовал ничтожно малый процент оккупированного населения. В частности, Шарль де Голль основывал свою легитимность на утверждении, что французское Сопротивление, титульным главой которого он являлся, пользуется всеобщим одобрением французского народа.

Фото 9. Тито и югославские партизаны примерно в 1943 году. Поощрение групп сопротивления мало способствовало достижению стратегических целей союзников, делало гражданских лиц объектами возмездия и порождало постконфликтные проблемы беспорядка и политического контроля.

Безусловно, организация разведывательных сетей могла послужить основой для создания диверсионных групп с целью нанесения ущерба стратегическим объектам в те моменты, когда эти атаки могли бы наилучшим образом способствовать проведению обычных операций, однако Орде Уингейт считал, что «торговцы военными материалами и деньгами» из УСО и УСС, забрасываемые в тыл врага на парашютах для того, чтобы устроить народную войну с участием «суетливых представителей племен и крестьян с садовыми ножницами», — это лишь жупел, [50] и был прав. Поощрение групп сопротивления мало способствовало достижению стратегических целей союзников, приводило к гибели легионов мирных жителей и порождало постконфликтные проблемы с беспорядками и разобщенностью, которые обычно и ассоциируются с плохо дисциплинированными ополченцами, преследующими свои собственные политические и личные цели.

«Поджигание» Европы также создало почву для предательства после окончания войны. И действительно, к концу 1944 года, когда Тито вышел из-под британского контроля, а коммунистические партизаны захватили Афины после отступления Германии, заботы западных союзников переключились на сдерживание политически непредсказуемых действий партизан во Франции и Италии. [51] Шарль де Голль, после освобождения материковой Франции обычными союзными войсками осенью 1944 года, приказал французским сопротивленцам разойтись по домам или вступить во французскую армию. Сталин подавил в конце войны стремление к власти итальянских партизан, в которых доминировали коммунисты, чтобы западные союзники не оспаривали его оккупацию Польши. В Греции британская, а затем и американская поддержка позволила бывшим пособникам стран Оси подавить движение Сопротивления, которое союзники взращивали с 1942 года. Союзы сопротивления УСС/УСО военного времени в Юго-Восточной Азии ненадолго пережили Хиросиму. Только в Югославии Тито, используя огромную советскую помощь, смог использовать свое партизанское движение в качестве трамплина для захвата власти после войны. Большинство партизан были случайными, а не идейными сопротивленцами — дезертиры, беглые военнопленные, молодые одинокие мужчины, вынужденные покинуть свои дома из-за разрухи, преследований, голода или чтобы избежать депортации для работы на немецких заводах, — которые к тому же рассматривались местными жителями как помеха и даже угроза выживанию. Но в послевоенную эпоху миф о laRésistance превратился в Арабское восстание Лоуренса на стероидах. И, как и в случае с Арабским восстанием времен Великой войны, вклад движений Сопротивления заключался прежде всего в их политической и пропагандистской ценности — причем гораздо бóльшей, чем тот ущерб, который они смогли нанести оккупантам из стран Оси.

В послевоенной Европе миф о широком участии населения в сопротивлении оккупации послужил спасением для стран, жители которых в 1940–1941 годах с этой оккупацией согласились, а также средством дискредитации коллаборационистских режимов военного времени. [52] Поскольку участие в Сопротивлении могло дать путевку в политическую карьеру, доступ к правительственной работе или желанные награды, послевоенные ветераны Сопротивления численно превосходили реальных участников боевых действий — так, Гарольд Макмиллан обнаружил, что уже в апреле 1945 года «почетные грамоты», выданные на парадах сопротивления в Италии, продавались на черном рынке по высоким ценам. [53] Таким образом, поддерживаемые силами специального назначения движения Сопротивления действительно одерживали победы без боя, когда в послевоенные годы их пропагандировали из соображений национального самоуважения; для того, чтобы дискредитировать коллаборационистов военного времени и собрать политический электорат; а также чтобы признать подлинное мужество и самопожертвование немногих участников.

Хотя действия сил спецназа по поддержке местных сопротивленцев иногда становились зрелищными, их стратегический и оперативный вклад в победу оказался минимальным. Но затем, в последующие годы, эти операции приобрели самодостаточный доктринальный аспект, — особенно в ретроспективе. Потопление двух британских линкоров в гавани Александрии, о котором уже упоминалось, действительно нанесло в 1941 году рану Королевскому флоту, когда он пытался обеспечивать прохождение конвоев снабжения на Мальте и пресекать судоходство стран Оси между Италией и Северной Африкой, но эта диверсия спецназа, какой бы смелой и зрелищной она не была, не смогла даже в краткосрочной перспективе спасти посредственно управляемый итальянский флот, лишенный собственной авиационной поддержки или радаров, и укомплектованный неудачно спроектированными и слабыми кораблями.

В рейде Отто Скорцени на Гран-Сассо для освобождения и эвакуации Муссолини использовались девять планеров и легкий самолет, но поскольку итальянские тюремщики IlDuce не оказали никакого сопротивления — и более того, полковник, отвечавший за содержание Муссолини в тюрьме, гостеприимно предложил Скорцени бутылку вина, чтобы проводить его в обратный путь, — можно сделать вывод, что эсэсовцы могли с таким же успехом прибыть в Гран-Сассо на «Фиат Тополино», погрузить бывшего диктатора на заднее сиденье и умчаться; и при этом они добились бы того же результата с минимальным риском и меньшими затратами. В любом случае, Муссолини на тот момент был исчерпавшей себя политической силой, не имевшей даже символического значения, и не оказывал в оставшиеся два года войны никакого влияния на события, кроме казни тех фашистов, которые, по его мнению, его предали, включая своего зятя и бывшего министра иностранных дел Галеаццо Чиано. Последующие планы специальных операций Скорцени, призванные исправить ухудшающееся положение Германии — убийство Черчилля, Рузвельта и Сталина на Тегеранской конференции 1943 года, захват живьем Тито в 1944 году, установление контакта с горными племенами в Иране для срыва поставок союзников в Россию, организация сопротивления эсэсовского «вервольфа» на время оккупации Германии — оказались полностью провальными. Но даже если бы эти операции увенчались успехом, то что бы они изменили в исходе войны?

Энтузиасты специальных операций считают «чиндитов» Орде Уингейта, которые в 1943 году сформировали снабжаемые по воздуху группы дальнего проникновения для действий в тылу японских войск в Бирме, одними из самых знаменитых подразделений спецназа Второй мировой войны. Джон Арквилла тенденциозно утверждает, что преимущества «чиндитов» заключались в их психологическом воздействии на противника (которое не поддается количественной оценке), а также в том, что их изолированные faitsd’armes[140] демонстрировали тестостероновый мачизм, подстегивая домашний фронт. [54] Их сторонники, в основном те, кто служил под началом Уингейта, такие как сэр Роберт Томпсон, также утверждают, что «чиндиты» срывали японские наступательные операции против Индии, отвлекая войска и атакуя линии снабжения. Хотя Уильям Слим, командующий британской 14-й армией и непосредственный начальник Уингейта, высоко оценивал моральный дух и мужество «чиндитов», он считал, что инвестиции в специальные операции в плане затрат людей, ресурсов и времени оказались напрасными. По мнению Слима, «чиндиты» брали на себя задачи, которые с тем же успехом могли быть выполнены лучше оснащенными обычными подразделениями с более сбалансированной структурой сил и средств. «Чиндитам» не хватало боевой мощи, потому что они являлись в основном легкой пехотой без поддержки более тяжелого вооружения, такого как артиллерия; испытывали недостаток в снабжении, что ограничивало их оперативную живучесть; и страдали от больших потерь, как из-за того, что подвергались тропическим болезням, так и из-за того, что раненых было трудно эвакуировать из отдаленных глухих джунглей. Кроме того, их было трудно поддерживать, они конкурировали с другими формированиями специального назначения в регионе, такими как «Отряд 136»[141], и истощали линейные части изъятием лучших бойцов, что «снижало качество остальной армии». С большой проницательностью Слим пришел к меткому выводу, что британские спецоперации превратились в культ, доктринальные сторонники которого своим массовым убеждением евангелизировали подобную тактику как путь к стратегическому спасению, тогда как на самом деле их скромные достижения были куплены для остальной армии большой ценой. [55]

Как и Сопротивление, легенда о специальных операциях «чиндитов» была преувеличена. Арквилла считает «импульсивное решение» Черчилля взять Уингейта с собой на Квебекскую конференцию 1943 года свидетельством важности «чиндитов» и самого Уингейта для британских военных усилий; однако Саймон Энглим отмечает, что Уингейт вместе с командиром авиакрыла Гаем Гибсоном, прославившимся как «Разрушитель дамб», сопровождал премьер-министра в Квебек «в косметических целях», только чтобы продемонстрировать решимость Великобритании победить страны Оси, а также чтобы использовать пропагандистскую иллюзию успеха специальных операций для сокрытия системных недостатков обычных британских сил, которые во всей красе проявились во Франции в 1940 году, Греции и на Крите в 1941 году, а также в Тобруке и Сингапуре в 1942 году. Уингейт, этот Т.Э. Лоуренс тропиков, олицетворял стратегические перспективы специальных операций; его миниатюрная фигура, фирменная солнечная макушка, густая борода и евангельский пыл с особой эксцентричностью символизировали британскую решимость и боевое мастерство для союзника США, скептически относившегося к тому, что британские солдаты готовы или даже способны давать отпор.

Уингейт использовал возможность, предоставленную «Квадрантом»[142], чтобы продать Объединенному комитету начальников штабов свою концепцию создания «опорных пунктов» — по сути, укрепленных авиабаз — в японском тылу. И, к его чести, он действительно смог оттянуть японские войска в Северную Бирму. Энглим утверждает, что послевоенные дебаты между фельдмаршалом Слимом и сторонниками Уингейта несколько искусственны, поскольку кульминационная операция Уингейта под кодовым названием «Четверг», начатая в феврале 1944 года, представляла собой сплав сил и тактики обычных войск и сил спецназа. «Опорные пункты» или «коробки», за вычетом возможности снабжения по воздуху, которая в 1942 году еще не была проработана, использовались, в частности, в битве за Газалу в мае-июне того же года в Западной пустыне. Группы дальнего патрулирования в Бирме раздулись до масштабов войск специального назначения, но многие из их военнослужащих были обычными солдатами, и Уингейт использовал их для решения обычных пехотных задач. Авиационная поддержка, как тактическая, так и материально-техническая, к 1944 году стала настолько повсеместной, что обеспечивала уже не только силы спецназа. В Бирме также отсутствовало сопротивление японцам со стороны местного населения, которое могли бы поддерживать патрульные группы дальнего действия «чиндитов». «В “чиндитах” больше нет необходимости, — заявил Маунтбэттен в конце операции «Четверг». — Теперь мы все “чиндиты”». Уингейту также повезло в том, что японские силы к концу войны оказались разделены, растрачены в военных операциях и слишком страдали от малярии, чтобы предпринимать какие-либо действия против его уязвимых «коробок». Анализ, проведенный после этой операции, позволил сделать вывод, что формирования дальнего проникновения были слишком легкими, чтобы добиться чего-то бóльшего, чем просто отвлекающего эффекта, и лучше всего работали при тесном взаимодействии с обычными силами. [56]

Поэтому, несмотря на то что специальные операции и действия Сопротивления с помощью сбора разведывательных сведений, саботажа, подрывных действий, диверсий и мобилизации населения сыграли в лучшем случае минимальную, а то и морально неоднозначную роль в поражении стран Оси, Вторая мировая война привела к распространению в послевоенное время мифа о военной эффективности вдохновленных Уингейтом сил специального назначения, лоуренсовской народной войны и парашютно-десантных войск. Вера в военную эффективность французского Сопротивления в сочетании с укрепленными авиабазами Уингейта оказалась соблазнительным, но особенно токсичным оперативным «коктейлем» для французов в Индокитае. Миф о Сопротивлении также бумерангом ударил по Парижу в Алжире в 1954 году, когда в условиях информационной войны Фронт национального освобождения (ФНО) представлял себя как патриотичных maquisards[143], выступающих против французской армии, игравшей роль «нацистских угнетателей». Но в будущем и британцы, и американцы также обнаружат широкие возможности для проверки теорий и совершенствования практики специальных операций, поскольку война заложила основу для подпитываемых повстанцами переворотов в регионе, простирающемся от Средиземноморья, через Ближний Восток, Индию и Юго-Восточную Азию до Китая.

Первым испытанием британского противоповстанчества после Второй мировой войны стала Палестина — территория, которая рассматривалась как стержень британского присутствия на стратегически важном Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье. Британское военное присутствие было призвано защищать регион в случае новой войны и поддерживать дружественные арабские правительства, которые должны были обеспечить поступление нефти и работу Суэцкого канала. Проблемы Британии начались после принятия в 1917 году Декларации Бальфура, которая открыла Палестину для еврейского заселения. Потом сионисты вступили в союз с британцами, чтобы подавить арабскую интифаду 1936–1939 годов. Несмотря на уступки в рамках «Белой книги» 1939 года, в которой содержалось обещание ограничить еврейскую иммиграцию и предоставить независимость арабской Палестине в течение десяти лет, — или скорее благодаря им, — Хаим Вейцман, президент Сионистской организации, вместе с Еврейским агентством, как «правительством» поселенцев в Палестине, призвали 32 тысячи сионистов записаться в Британскую армию во время Второй мировой войны. На случай, если армия Роммеля в Западной пустыне прорвет британскую оборону в Египте и захватит Палестину, для возможного восстания Управление специальных операций Британии организовало элитный сионистский отряд под названием «Пальмах»[144]. Вейцман и Еврейское агентство рассчитывали, что подобное стремление к выживанию Британской империи окупится отказом Лондона от положений «Белой книги» 1939 года — стремление, которое не казалось причудой еще и потому, что и Черчилль, и британская лейбористская партия выступали за создание в Палестине сионистского государства.

Не все в общине еврейских поселенцев, известной как Ишув, доверяли британцам. Среди них были и две небольшие террористические организации: Иргун Цваи Леуми (Национальная военная организация, «Эцель») и Лохамей Херут Исраэль (Борцы за свободу Израиля, «Лехи»), — небольшая группа еврейских фанатиков-заговорщиков, которая, несмотря на то, что ее лидер Авраам Штерн был убит в январе 1942 года во время задержания британской полицией, продолжала называться британцами «бандой Штерна». С марта 1944 года «Эцель», многие члены которой служили в британских войсках, реорганизовалась под руководством праворадикального беженца из Польши Менахема Бегина. Вместе с «Лехи», в тройку лидеров которой входил и Ицхак Шамир, «Эцель» начала кампанию взрывов и нападений на полицейские участки с целью изгнания британцев из Палестины, кульминацией которой стало убийство в ноябре 1944 года в Каире боевиками «Лехи» лорда Мойна, британского министра-резидента на Ближнем Востоке. Поначалу экстремисты, которых едва ли насчитывалось тысяча человек, не пользовались большой популярностью в сионистском сообществе, так что Давид Бен-Гурион, Еврейское агентство и его военная организация «Хагана», включавшая в себя элитный ударный отряд «Пальмах», сотрудничали с британцами, передавая в отдел криминальных расследований имена членов «Эцель» Бегина. Хотя тому и удалось спастись, группа «Эцель» оказалась загнанной в глубокое подполье, а сионистское движение раскололось.

Однако поддержка политики сотрудничества Еврейского агентства с британцами начала ослабевать. Когда война подошла к концу и стали очевидны истинные масштабы Холокоста, отказ Лондона пускать во время войны в Палестину больше еврейских беженцев превратил британцев в глазах многих евреев в его соучастников. К 1946 году Ишув вырос с 66 472 человек, имевшихся в 1935 году, до 560 тысяч человек, имея собственное правительство, вооруженные силы в лице «Хаганы», включавшей разведывательную службу «Шай», и специальные силы в лице «Пальмаха», не говоря уже о двух террористических организациях. Начиная с осени 1945 года, когда Агентство перестало сотрудничать с британцами, это породило серьезную проблему безопасности. В ночь на 31-е октября 1945 года «Лехи» и «Эцель» объединились в Объединенное движение сопротивления («Иргун») и начали серию подрывов и нападений на нефтеперерабатывающие заводы, которая в последующие месяцы распространилась на казармы, правительственные здания и аэродромы. Это сионистское восстание вскоре заразило и обученный британцами «Пальмах», который отверг своих наставников, чтобы саботировать железнодорожные перевозки и работу полицейских патрульных кораблей в Хайфе и Яффо, предназначенных для перехвата судов с еврейскими иммигрантами, организованных французской разведкой в Марселе. Подобный поворот событий привел в ярость министра иностранных дел Великобритании и лейбористского политика Эрнеста Бевина, который 13-го ноября 1945 года публично заявил о своей враждебности к сионизму и поклялся противостоять дальнейшей еврейской иммиграции в Палестину. Комментарии Бевина спровоцировали на следующий день в Тель-Авиве всеобщую забастовку, что дало возможность Британской армии продемонстрировать свои колониальные методы борьбы с толпой путем стрельбы по «главарям». Зрелище того, как британские войска расправляются с евреями в ходе этой и других, все более часто возникавших, стычек, шокировало общественное мнение, особенно в США. В ответ на участившиеся террористические атаки к началу 1946 года британцы наводнили подмандатную территорию войсками и полицией, установили «Правила обороны» для Палестины, по образцу Ирландии 1920 года возродили Закон о восстановлении порядка, в рамках которого создавалась система военных судов, обладавших правом задерживать подозреваемых на неопределенный срок без суда и следствия, и выносить смертные приговоры, несмотря на нечеткую правовую процедуру и тот факт, что от судей не требовалось ни юридических знаний, ни опыта. Армейским командирам были предоставлены широкие полномочия, включая право конфисковывать и уничтожать имущество. [57] Но, как пишет Ньюсингер, против еврейского повстанческого движения это сработало еще хуже, чем против ирландского в 1920–1921 годах, по двум причинам: нехватка разведданных и неподходящая тактика.

Британская разведка в Палестине состояла из накладывающихся друг на друга подразделений криминальных расследований, военной разведки, МИ-5 и Специальной разведывательной службы (СИС), чьи сотрудники не знали иврита и являлись мишенью для убийств со стороны сионистов. Но даже лучшая организация разведывательных служб в любом случае оказала бы незначительное влияние на ход кампании, поскольку, как только жесткая британская противоповстанческая тактика оттолкнула умеренных евреев, Ишув оказался не готов сдавать своих соотечественников, пусть даже они были праворадикальными террористами. «Этот провал разведки, без сомнения, является ключом к неспособности сил безопасности победить сионистское подполье, — заключает Ньюсингер. [58] — Без разведки массовые операции по блокированию и прочесыванию — основная тактика борьбы с повстанцами в Палестине — редко приводили к обнаружению оружия или подозреваемых и только еще больше обостряли отношения с еврейской общиной».

Учитывая, что основная проблема Британии заключалась в отсутствии политического компромисса, приемлемого как для арабов, так и для сионистов, то в условиях привлечения арабов к борьбе с сионистским восстанием, никакая тактика борьбы с повстанцами не могла быть успешной. Арабские союзники должны были подкупаться политическими уступками, что ставило перед британцами грандиозные проблемы. Британцы также не могли применить против европейских евреев тот же набор расифицированных тактик, который позволил подавить Арабское восстание 1936–1939 годов — расстрел заключенных, коллективные наказания, пытки и повешения, — опасаясь вызвать отторжение Вашингтона в зарождающейся Холодной войне, не говоря уже о том, что британское население уже было вдвойне шокировано после того, как Британская армия затерроризировала буров и ирландцев. «Такая неспособность использовать против сионистов враждебность по отношению к ним большинства населения Палестины, без сомнения, стала одной из главных причин поражения Великобритании», — заключает Ньюсингер. [59] Короче говоря, неспособность применить противоповстанческую тактику «разделяй и властвуй» в условиях гражданской войны и этноконфессионального контекста серьезно ограничила возможности Лондона по умиротворению Палестины.

Казалось, по мере нападений на военные объекты, продолжавшихся в первые месяцы 1946 года, у армии не было ответа, кроме как вторгаться в дома, чтобы собирать мужчин призывного возраста для проверки. Но поскольку британцы не знали, кого они ищут, это приводило лишь к разочарованию противоповстанческой операцией и к еще бóльшему отчуждению еврейской общины. Как и в Ирландии, гибель солдат от рук террористов провоцировала репрессии, которые офицерам было трудно сдерживать. Заявив, что их войска находятся на грани мятежа, армейские командиры потребовали от Вестминстера еще более широких полномочий. В июне «Хагана» провела масштабные теракты на объектах инфраструктуры и похитила пятерых британских офицеров, обедавших в офицерском клубе Тель-Авива. Этот всплеск насилия совпал с визитом в Палестину нового начальника Имперского генерального штаба фельдмаршала Бернарда Монтгомери. По возвращении в Лондон Монтгомери успешно убедил британский кабинет одобрить операцию «Агата», свой план по превращению «мандата в тюрьму» [60] путем проведения все более масштабных операций по блокированию и прочесыванию, комендантского часа, арестов и интернирования[145].

В ответ 22-го июля 1946 года «Иргун» взорвал крыло иерусалимского отеля «Царь Давид», в котором располагались кабинеты штаба военного командования, убив 91 человека. В ответ армия провела масштабную четырехдневную операцию по зачистке Тель-Авива с участием 17 тысяч человек. Было обнаружено несколько единиц оружия и задержано 787 человек. Эти репрессии убедили Еврейское агентство, опасавшееся, что «Хагана» будет истощена британскими крутыми мерами и, следовательно, не сможет защитить Ишув от арабов, обуздать «Лехи» и «Эцель». Но Агентство оказалось не готово предпринять даже более чем скромные меры для противодействия сионистским экстремистам, чьи террористические атаки становились все более зрелищными, дерзкими и дорогостоящими для британцев. Тем временем «Хагана» заключила договор с французскими властями, стремившимися отплатить Британии за вторжение в Ливан и Сирию в 1941 году, чтобы начать полномасштабную кампанию по перевозке еврейских беженцев в Палестину. Придя к выводу, что ему удалось заручиться сотрудничеством Еврейского агентства и что тактика «кувалды» Монтгомери не смогла нанести террористам потери, Верховный комиссар Палестины генерал сэр Алан Каннингем отменил репрессивные меры и, поддержанный кабинетом министров, приказал освободить нескольких задержанных еврейских лидеров, несмотря на бурные протесты Монтгомери и генералов. [61]

Взрыв посольства Великобритании в Риме 31-го октября 1946 года, осуществленный «Иргуном», и слухи о том, что мишенями для сионистских отрядов убийц стали высокопоставленные британские чиновники, «вызвали на Флит-стрит нечто близкое к истерии». Полиция усилила атмосферу паники, приняв в Британии неэффективные контрмеры, включавшие усиление охраны правительственных зданий, государственных мероприятий и концертов, а также ужесточение иммиграционного контроля, в том числе остановку прибывающих океанских лайнеров для полного досмотра пассажиров-евреев. Хотя подобный импорт на родину колониальных мер безопасности и религиозной предвзятости не привел даже хотя бы к одному аресту, общественный резонанс вокруг них поднял уровень антисемитизма в Британии, одновременно возвысив героический образ Бегина и «Иргуна» в Палестине. [62]

Монтгомери воспользовался этой контртеррористической и ксенофобской реакцией в начале 1947 года, чтобы получить «чистый чек» от кабинета министров на преследование сионистских террористических групп. Однако введение военного положения в Тель-Авиве и еврейских кварталах Иерусалима в марте 1947 года не смогло нанести потери «Лехи» и «Эцелю». Военное положение привело к остановке экономической деятельности, сокращению налоговых поступлений, от которых зависели репрессии, оттолкнуло тех, чьего сотрудничества добивались британцы, и принесло пропагандистскую победу сионистским экстремистам. Эта мера также оказалась весьма трудоемким процессом, оставившим террористические сети непотревоженными, и поэтому не смогла остановить террористические атаки, которые продолжались, зачастую в эффектной форме, в марте и апреле 1947 года.

Как и в случае с «черно-пегими» и «вспомогалами» в Ирландии в 1920 году, а затем в Малайе и Кении в 1950-х годах, британский рефлекс в Палестине, основанный на пропаганде военного времени, восхвалявшей эффективность специальных операций, заключался в пополнении малочисленных сил палестинской полиции солдатами. В феврале 1947 г. в инструкции «Прикомандирование армейских офицеров в палестинскую полицию» обозначалось создание из солдат с опытом УСО полицейских «специальных отрядов» для убийств или арестов террористов. Одним махом этос сил специального назначения под названием «мир, в котором нет препятствий» [63] оказался интегрирован в полицию, подразумевая, что отныне будут допускаться внесудебные расправы. Как и во время Арабского восстания 1936–1939 годов, в тактическом репертуаре британцев вновь появились небольшие патрули, засады, наблюдатели под прикрытием и группы захвата. Опытные полицейские протестовали против «такого рода кампаний коммандос, которые лишь разжигают ненависть и увеличивают риск для порядочных полицейских в форме». [64] И они были правы — возможно, некоторые из ветеранов УСО, такие как майор Рой Фарран, и были настоящими героями войны, но из них получались небрежные, даже смертоносные полицейские, что стало очевидным, когда с лица земли исчез семнадцатилетний подозреваемый из «Лехи» Александр Рубовиц, которого отряд Фаррана задержал, когда тот расклеивал пролехийские плакаты. Как утверждает Д.М. Лисон, говоривший об Ирландии 1920–1921 годов, полицейские отряды убийц могли также допускаться в Палестине военными, колониальной гражданской службой и правительством в качестве преднамеренной политики целенаправленного возмездия, противоповстанческой версии надлежащей правовой процедуры в ответ на незаконные военные действия сионистских террористов и как способ сохранения боевого духа армии. [65] Если так, то, как и в Ирландии, это оказалось стратегической катастрофой, поскольку неизбежное обеление Роя Фаррана в военном трибунале, освобожденного из-за того, что тело Рубовица так и не было найдено, [66] нанесло огромный ущерб британскому делу. После дела Рубовица даже Монти был вынужден признать опасность смешивания полицейских функций и специальных операций. Дэвид Чезарани приходит к выводу, что в деле Фаррана британцы пожинали горькие плоды милитаризации палестинской полиции, ставшей кульминацией тенденции, начавшейся там в 1930-х годах. [67]

В конце концов, несколько факторов конфликта убедили британцев в 1947 году отказаться от борьбы, несмотря на то, что Палестина считалась стратегически важной для поддержания Британской империи. Во-первых, учитывая политические ограничения и отсутствие разведданных, британцы просто не нашли эффективной стратегии борьбы с повстанцами в Палестине, так что война продолжала разрастаться, и конца ей не было видно. Символом этого стало повешение «Эцелем» Бегина двух похищенных британских сержантов в отместку за казнь трех пленных и этой организации в июле 1947 года, что спровоцировало антисемитские беспорядки в Британии и репрессии британских сил безопасности против еврейских поселенцев, пока в самой Британии началась кампания сионистского терроризма. Во-вторых, фиаско в области связей с общественностью, связанное с ускоренным возвращением перехваченного у берегов Палестины судна «Эксодус» («Исход») в Гамбург, на котором выжившие в Холокосте подвергались обливанию водой с пожарных шлангов со стороны немецкой полиции и британских солдат, — ситуация, выставленная на всеобщее обозрение в неблагоприятном политическом контексте, в связке с концентрационными лагерями и другой британской тактикой борьбы с повстанцами, с намеком на то, что Лондон не смог выработать никакой жизнеспособной политики в отношении Палестины. В-третьих, росло опасение, что противоповстанческая борьба радикализирует британские силы безопасности до такой степени, что их дисциплина может рухнуть, — хотя эта угроза могла быть просто армейской уловкой, чтобы оказать давление на правительство с целью санкционировать более репрессивные меры. [68] В-четвертых, в 1947 году британцы оказались в тяжелом экономическом положении, что поставило под угрозу их способность финансировать операции в Греции и Палестине, не говоря уже об Индии.

Фото 10. Судно «Эксодус» в Хайфе в июле 1947 года.

В целом, британская противоповстанческая кампания в Палестине в 1946–1947 годах представляла собой нечто совсем иное, чем доктринальный пример применения минимальной силы, военно-гражданского сотрудничества/помощи гражданским властям, тактически гибкой кампании, основанной на децентрализованном принятии решений и проводимой в рамках законности. Британская тактика против сионистов, безусловно, оказалась ошибочной, в том числе и потому, что она проводилась в условиях разведывательного вакуума, порожденного самоуправством военизированной британской полиции и пародией на колониальное правосудие, оттолкнувших умеренных евреев в Ишуве. Но даже в том маловероятном случае, если бы британцы могли получить более достоверную разведывательную информацию и пораньше внедрить более гибкую тактику малых подразделений, «псевдобандитские» группы, группы захвата, массовые лагеря временного задержания и прочее, — все то, чему предстояло стать характерной чертой последующих кампаний, — то что бы это изменило в итоге в Палестине с точки зрения политики, стратегии и внутреннего положения, а также системы международных отношений в условиях Холодной войны?

Их способность подавить восстание с помощью репрессий была ограничена общественным мнением, особенно мнением главного американского союзника Лондона с его собственной внутриполитической динамикой американцев еврейского происхождения, намеренных создать Израиль, и основополагающим значением взаимоотношений между США и Великобританией для Холодной войны. Найм арабов против турок по моде Т.Э. Лоуренса, происходивший в иную эпоху, когда Британия занимала свое место в мире, — это одно дело, а вооружение арабов для борьбы с европейскими евреями, только что пережившими «Окончательное решение еврейского вопроса», стало приглашением к политической катастрофе.

Настоящий урок Палестины заключается в том, что даже самая лучшая тактика — то есть даже самая лучшая большая тактика — оказалась бессильной спасти политически скомпрометированное предприятие перед лицом гораздо более мощных политических и стратегических реалий. Но в своей истинной манере, вроде «удара в спину», британские противоповстанцы утверждали, что антисионистская кампания провалилась из-за бесхребетного политического руководства, и что когда спецотряды были уже на грани победы над сионистами, политики решили отказаться от Палестины. Поэтому, несмотря на катастрофические последствия, Палестина способствовала распространению британской традиции милитаризации полиции в «малых» войнах, с присущей ей жестокостью в противоповстанческой политике и тактике, и на британские операции в Малайе, Кении и Северной Ирландии. [69]