Противоповстанчество

7. «Заговор героев»: революция и противоповстанческая борьба в Латинской Америке

Во второй половине XX века Латинская Америка оказалась особенно подходящей лабораторией для противоповстанчества, поскольку сочетание экономического и социального неравенства и исторически слабой государственной власти сделало ее мишенью для революционных активистов, особенно после триумфа революции Кастро на Кубе в 1959 году. Перед противоповстанцами встал вопрос: как реагировать? И именно потому, что масштабные интервенции западных армий в Малайе, Индокитае (дважды), Кении и Алжире с целью «защиты населения» и разгрома повстанческих армий либо не сработали, либо достигли успеха ценой больших денежных, политических и моральных издержек, в США, в частности, не оказалось политической воли для масштабной интервенции с целью стабилизации государств в Южном полушарии, находящихся под угрозой восстания. Таким образом, ответ, по-видимому, заключался в оказании в той или иной форме помощи в области безопасности — то есть, для повышения военного потенциала находящихся под угрозой латиноамериканских правительств могли направляться небольшие группы советников, либо реализовывалось то, что можно назвать мало-, либо высокоопциональными стратегиями борьбы с повстанцами. Малоопциональный подход, направленный на ликвидацию радикальных активистов и их сторонников, был привнесен в Аргентину французскими ветеранами Индокитая и Алжира, а затем, с помощью США, распространен в 1970-х и 1980-х годах по всему Южному конусу в рамках операции «Кондор». Второй подход, ориентированный на обращение в свою веру через завоевание «сердец и умов» населения с помощью так называемых гражданских действий, нашел больше сторонников на севере континента. Этот подход также подвергался критике, по крайней мере, по трем причинам, начиная с того, что он основывался на ошибочном утверждении, будто революция является результатом бедности и дефицита демократии. Альтернативная точка зрения утверждает, что выбор, который делает традиционное общество в пользу восстания, зависит от состояния его «моральной экономики». Например, если представители власти не соблюдают поведенческие нормы общины, правила взаимодействия и взаимных обязательств, а также игнорируют ограничения своей власти, то община, по крайней мере на первых порах, скорее всего, примет партизан как средство установления справедливости и восстановления баланса между культурно обусловленными социальными отношениями. Общины также могут попытаться завербовать вооруженные группы, чтобы одержать верх в межобщинных распрях. И на самом деле, попытки любой из сторон модернизировать или радикально изменить эти исторически сложившиеся отношения, скорее всего, встретят сопротивление населения. [1] Во-вторых, была размыта граница между «эскадронами смерти» с их пытками и ликвидациями, и обращением в свою веру через гражданские действия. Наконец, специалисты по обучению утверждали, что конвенционально мыслящие американские советники оказались неспособны создать соответствующие силы для борьбы с повстанцами и вместо этого тайком внедряли в латиноамериканскую противоповстанческую среду подходы, основанные на традиционных методах ведения войны.

В этой главе будет приведено несколько аргументов. Во-первых, латиноамериканские революционеры, как и их оппоненты-«коиндинисты», являлись в основном романтиками, чьи стратегии продвижения революции в регионе были основаны на ошибочном анализе, дополненном некомпетентной тактикой. Поэтому, за исключением нескольких мест, таких как Куба, Никарагуа и, возможно, Сальвадор, где режимы были жестокими, коррумпированными и повсеместно непопулярными, латиноамериканская стабильность редко когда подвергалась серьезной угрозе со стороны повстанцев. Второй аргумент вытекает из первого: форма, в которой оказывалась помощь в сфере безопасности, была несущественной для успеха или неудачи противоповстанчества. В-третьих, как низко-, так и высокоопциональные методы борьбы с повстанцами, применяемые в Латинской Америке, продемонстрировали, что война среди людей, как и в других странах, быстро превращается в войну против людей. Малоопциональный вариант превратил некоторые латиноамериканские вооруженные силы в машины для убийств, развязанных против собственного населения, а подходы, основанные на гражданских действиях, представляли собой наивные и неадекватные инструменты, основанные на ошибочных теориях революционных потрясений, которые иногда приводили к кризисам в военно-гражданских отношениях. В-четвертых, социальный состав, недостаточная организация, хрупкий моральный дух и скудные материально-технические возможности большинства латиноамериканских армий делают их плохими кандидатами для успешного преобразования в децентрализованные организации, которые, по мнению теоретиков обучения, являются оптимальными для армий, ориентированных на ведение противоповстанчества. Модернизация сил, страдающих от дефицита лидерства, организованности и инициативы, лучше всего достигается за счет централизации командования, ужесточения административных и контрольных функций, а также освоения базовых солдатских навыков, на которые — совершенно правильно! — и обратили внимание американские советники. Наконец, как и везде, у большинства побед, достигнутых в латиноамериканском противоповстанчестве, оказалась высокая моральная цена.

Некоторые утверждают, что свойственное Латинской Америке политическое насилие — это исторический артефакт хищнического испанского завоевания, расовых и классовых противоречий и слабой культуры политического компромисса. Исторически многие латиноамериканские режимы представляли собой хрупкие колониальные государства, управляемые олигархиями, чей низкий уровень легитимности и непрочный территориальный контроль делали их уязвимыми для переворотов, заговоров и гражданских войн. Встречный контраргумент заключается в том, что региональные беспорядки, потрясшие бóльшую часть Латинской Америки во второй половине XX века, были современным явлением, результатом экономической модернизации и требований земельной реформы, начавшейся в 1950-х годах, а также волны политической и социальной активности 1960-х годов, укрепившей коммунистические партии по всему региону. Это происходило на фоне примеров успешных революций в других странах, начиная с Кубы в 1959 году, но не ограничиваясь ею. Наконец, теология освобождения, мобилизовавшая общекатолический лексикон для борьбы с несправедливостью, создала интеллектуальный климат, благоприятствующий переменам.

Современные вызовы потребовали обновленных ответов со стороны государства. Контртеррористические и противоповстанческие кампании, проводившиеся в ряде латиноамериканских государств в 1960-1990-е годы и далее, стали институциональной реакцией на беспорядки в их современных обличьях. Поэтому прямой перенос французских и американских методов борьбы с повстанцами после войн в Индокитае и Алжире через помощь в сфере безопасности также называют одним из основных факторов, способствовавших всплеску политического насилия в регионе в последние десятилетия XX века. [2] В то время как французские и немецкие военные миссии постоянно присутствовали во многих странах Латинской Америки с конца XIX века, не считая Мексикано-американской войны 1846–1848 годов, современное участие США в региональных событиях началось с Испано-американской войны 1898 года и последующей американской оккупации Кубы. Теодор Рузвельт сыграл роль повивальной бабки в отделении Панамы от Колумбии в 1903 году, а два года спустя издал дополнение к доктрине Монро, которое позволяло Вашингтону «осуществлять международную политику» для поддержания кредитоспособности стран региона, что послужило основанием для введения должности американского «экономического советника» в Доминиканской Республике в 1905 году. Корпус морской пехоты США почти постоянно держал гарнизон в Никарагуа с 1912 по 1933 год, пока не была предпринята попытка смягчить военный образ Вашингтона в регионе с помощью рузвельтовской политики добрососедства. [3]

Вторая мировая война положила начало первым серьезным попыткам Вашингтона укрепить латиноамериканские вооруженные силы и, следовательно, заложила основу для последующей работы по борьбе с повстанцами в условиях Холодной войны. Военные миссии США в Латинской Америке начали серьезно расширяться с 1938 года в попытке подорвать историческое влияние Германии на многие региональные силы. Военные контакты ускорились с 1940 года, когда были заключены соглашения о ленд-лизе с восемнадцатью латиноамериканскими государствами, которые обменяли 500 миллионов долларов в виде военного оборудования и экономической помощи на обязательства по поддержанию обороны полушария. [4] Оборонное сотрудничество сопровождалось ростом сбора разведданных со стороны ФБР и его Специальной разведывательной службы (СИС)[214], созданной Рузвельтом для сбора информации об агентах и сторонниках стран Оси, а также расширением программ подготовки полицейских кадров. Чрезвычайный консультативный комитет по политической обороне собрал в Монтевидео представителей Аргентины, Бразилии, Чили, Мексики, Уругвая, Венесуэлы и США в попытке искоренить влияние стран Оси в регионе путем интернирования немецких граждан. «Программа СИС породила новую науку и технологию наблюдения и социального контроля, — пишут Мендживар и Родригес, — бюрократический метод слежки за “подозреваемыми”, сбора информации от “информаторов” или с помощью “допросов”, ведения “досье”, составления “списков” и централизации “данных” на вышестоящих административных уровнях для разработки стратегий противодействия, которые должны были выполнять сотрудники ведомств более низкого уровня». [5]

За Пактом Рио 1947 года последовал Закон о взаимной безопасности 1951 года, по которому было выделено более 38 миллионов долларов на модернизацию латиноамериканских вооруженных сил, чтобы защитить полушарие от внешнего нападения, в то время как после Корейской войны и наступления Холодной войны ЦРУ стало предупреждать о возможных коммунистических замыслах в регионе. Переход от внешней к внутренней обороне Латинской Америки усилился вместе с Холодной войной. Боливийская революция 1952 года вызвала глубокое беспокойство в администрации Эйзенхауэра, которая решила признать новое правительство, поскольку оно искупило свою вину в глазах Вашингтона, отрекшись от коммунистов. Режиму Хакобо Арбенса в Гватемале повезло меньше, и он стал жертвой переворота, организованного ЦРУ в 1954 году. [6] А вот свержение режима Батисты на Кубе в 1959 году, казалось, подтвердило, что регион балансирует на пороге революции. Однако если бы аналитики присмотрелись внимательнее, они могли бы прийти к выводу, что успех Кастро ввел в заблуждение самих революционеров.

В среде латиноамериканских революционеров 1950-1960-х годов стратегия Мао, ориентированная на крестьянство, казалась идеально приспособленной к интровертной, раздробленной, парохиальной Латинской Америке, где крайнее экономическое неравенство, плантаторная экономика, расовое и классовое разделение, отсутствие демократических институтов и гражданских ценностей, пристрастие к мессианскому языку и слабость правового государства тормозили развитие либеральных демократических традиций и способствовали появлению каудильо, когда у власти становились харизматичные сильные люди. [7] В такой обстановке революционное вѝдение Мао казалось невыносимо привлекательным для таких революционеров, как аргентинец Эрнесто Че Гевара, который, будучи еще молодым студентом-медиком, во время поездки по Южной Америке ощутил ужасающую бедность и неравенство в доходах, характерных для Латинской Америки, в чем он винил империализм и капитализм. В 1955 году Че встретился с Раулем и Фиделем Кастро в Мехико. Все они стремились избежать диктата классического марксизма — и Кремля — настаивавшего на том, что революция должна являться буржуазно-капиталистическим переходным этапом, которая заложит основу для революции рабочих. В ноябре 1956 года они отплыли на Кубу, чтобы начать подстрекать к свержению режима генерала Фульхенсио Батисты. Со своей базы в горах Сьерра-Маэстра революционеры вербовали и обучали повстанцев, проводили налёты, а в последние недели 1958 года начали поход на Гавану. Батиста покинул остров 1-го января 1959 года, открыв столицу для наступающих революционеров, которых население приветствовало как героев, избавивших Кубу от неугомонного диктатора.

Довольно быстрая и безболезненная революция на Кубе, казалось бы, подтвердила и уязвимость латиноамериканских правительств, и то утверждение, что настаивание классического коммунизма на предварительном «буржуазном этапе» перед тем, как перейти к перевороту, без нужды тормозило революцию в Латинской Америке. Триумф Кастро на Кубе в 1959 году обрушился на этот регион подобно разорвавшейся бомбе, хотя, как отмечает Дэниел Моран, успех его восстания был в бóльшей степени связан с Муссолини, чем с Мао. Революционный поход в Гавану в декабре 1958 года, предпринятый Че и братьями Кастро, не являлся народной войной. Скорее, более точно он воспроизводил coupd’état[215] Муссолини в октябре 1922 года, когда несколько тысяч фашистских squadristi[216] заставили короля Виктора Эммануила назначить его премьер-министром. Как и в Италии, в перевороте Кастро сочетались неумелость, бесхребетность и непопулярность существующего политического режима с преднамеренной двусмысленностью целей Кастро, что обезоруживало потенциальную оппозицию, пока не стало слишком поздно. [8]

Но легенда о Сьерра-Маэстра гласит, что Кастро собрал кубинских campesino[217] для народной войны против режима Батисты. Будучи соратником Кастро по революции, Че Гевара извлек из их опыта передовой опыт, который опубликовал в 1959 году в трактате «Партизанская война». Че утверждал, что народные силы — позже названные его французским учеником Режисом Дебрэ фоко или «центром» — могут, совершая партизанские нападения на подразделения регулярной армии в латиноамериканской глубинке, создать революционные условия в ускоренном режиме, а не терпеливо ждать, пока созреет классовая война, вызванная капитализмом, как декларировали традиционные коммунистические партии. [9] Послание Че Гевары заключалось в том, что «революционные условия» являлись эндемичными для Латинской Америки в виде глубокого экономического неравенства, навязанного непопулярными авторитарными политическими режимами, которые укрепились в регионе в 1940-х и 1950-х годах. Стремительный крах режима Батисты являлся лишь предвестником.

Однако на самом деле Батиста стал исключением. Латинская Америка не была Китаем периода 1937–1949 годов, где сочетание антияпонского национализма, вакуума власти, вызванного закатом Гоминьдана, советским вторжением в Маньчжурию и оружейным процветанием, достигнутым вследствии капитуляции Японии, в сочетании со стратегическими ошибками Чан Кайши позволило Мао укрепить основу своей власти и одержать победу над ослабленным и делегитимизированным Гоминьданом. Однако Че и компанию мало интересовал исторический анализ того, как и почему Мао одержал победу. Главное заключалось в том, что при советской поддержке в виде оружия и ресурсов Куба могла бы стать стартовой площадкой для латиноамериканской революции.

К несчастью для Кастро, шок от гаванского переворота 1959 года не позволил Вашингтону пассивно наблюдать за тем, как революционеры расправляются с его уязвимыми государствами-клиентами. В марте 1961 года Джон Ф. Кеннеди инициировал «Альянс за прогресс» — программу по развитию демократии, грамотности, перераспределению земель, экономическому росту и повышению дохода на душу населения в Латинской Америке с целью смягчения экономического и политического недовольства в регионе, которое, по мнению теоретиков, и было источником народных волнений. В рамках Программы военной помощи[218] предоставлялись обучение и вооружение, чтобы подготовить региональные вооруженные силы к борьбе с внутренними подрывными действиями, и все это дополнялось деньгами Агентства по международному развитию[219], выделяемыми на повышение мобильности полиции и сбор разведданных для содействия противоповстанческим операциям. С военной точки зрения, этот подход реализовывал теории противоповстанчества, которые включали в себя программы развития под вывеской acción civica[220].

Иная тенденция наблюдалась в Южном конусе Америки, где в 1950-х годах в Аргентине пустил корни передовой отряд французских клириков правого толка, объединенных в организацию под названием La Cité Catholique, наследницы роялистского и провишистского Action française[221], которая оказалась заранее подготовленной к приему волны алжирских беглецов, вынужденных покинуть Францию, когда Шарль де Голль укреплял Пятую республику. В 1959 году президент Франции подписал соглашение с Буэнос-Айресом о направлении французских ветеранов Алжирской войны в качестве советников для аргентинских военных. В начале 1960-х годов за ними последовали беглецы из Секретной вооруженной организации (ОАС), — недовольные французские противоповстанцы, намеревавшиеся убить де Голля, среди которых были два французских офицера, Жорж Грассэ и Жан Гардес, а также Робер Пенсемен, бывший командир вишистской milice[222]. Эти люди были приняты в кругах глубоко политизированных офицеров аргентинской армии, вполне созревшими для обращения к концепции la guerre subversive. Идея о том, что Латинская Америка, как Индокитай и Алжир, является мишенью международного коммунистического заговора, была введена в учебную программу Военно-морской технической школы, превратившуюся во время грязной войны в Аргентине, начавшейся в 1976 году, в центр пыток, а также в учебные программы других аргентинских военных школ французскими офицерами, направленными туда в качестве приглашенных профессоров в рамках соглашения 1959 года. В результате тактика грязной войны получила моральное одобрение и доктринальное обоснование. «Под прикрытием христианского помилования исполнителей государственного террора, — пишет Марио Раналлетти, — было позволено все, чтобы победить и обеспечить триумф защитников установленной власти, которые защищали “естественный порядок”, желаемый Богом». [10] Из Буэнос-Айреса их влияние через правые католические круги и военные связи распространилось на армии других стран Южного конуса после переворота 1964 года в Бразилии, переворотов 1973 года в Чили и Уругвае, а их мировоззрение было институционализировано в грязной войне, последовавшей за переворотом 1976 года в Аргентине. [11]

Антиподрывные миссии, поддерживаемые доктриной противоповстанчества, привнесенной военными советниками, нашли в Латинской Америке благоприятную среду во многом потому, что противоповстанческие или, точнее, антиподрывные теории опираются на интеллектуальную традицию геополитического мышления, вдохновленного концепцией Lebensraum генерала Карла Хаусхофера, привезенной в Латинскую Америку в начале XX века на «хвосте» немецких военных миссий. Геополитики рассматривают государства как живые образования, сформированные географическими и историческими факторами, втянутые в социал-дарвинистскую конкуренцию за выживание с другими государствами и нациями, находящиемися в регионе, за землю или ресурсы. Геополитика породила Доктрину национальной безопасности, «взаимосвязанный набор концепций о государстве, развитии, противоповстанческой войне и, прежде всего, безопасности», которую преподавали в военных колледжах Латинской Америки в 1960-х годах, и которая легко видоизменила восприятие угрозы во время Холодной войне с межгосударственной конкуренции на подрывную деятельность, инспирированную коммунистами. Согласно этому взгляду, «повстанцы» и «диверсанты», направляемые иностранными державами, вступили в заговор против «западной цивилизации и идеалов», объединив политические, социальные, экономические, психологические и военные ресурсы для мобилизации народных масс с целью подрыва государства. Поскольку демократии уязвимы перед этими «микробами-захватчиками», которые манипулируют такими понятиями, как права личности, свобода слова и право на мирный протест, чтобы проникнуть в институты и дестабилизировать их, государство должно организовать защиту с помощью кампаний репрессий и государственного террора. [12] Подобный образ мышления, уже проявившийся в большинстве колониальных армий в межвоенные годы, в атмосфере соперничества крупных держав времен Холодной войны легко трансформировался в концепцию авторитарного государства национальной безопасности, организованного для борьбы с внутренней коммунистической подрывной деятельностью. [13] Доктрина противоповстанчества, продаваемая как паноптикум методов укрепления западных христианских ценностей против коммунистических идеологических вызовов, возымела в Латинской Америке гораздо бóльший резонанс, чем в незападных странах, где противоповстанчество зачастую представлялось лишь как дихотомия столкновения цивилизаций. [14] Лицом противоповстанчества в Латинской Америке — как и везде — чаще всего являлись репрессии и принуждение, а не борьба за «сердца и умы» и благожелательность, ориентированная на население. Разница заключалась лишь в том, что очень немногих латиноамериканских военных, казалось, беспокоила «моральная двусмысленность» противоповстанческой борьбы или ее последствий, которые заключались в стабилизации обстановки путем атомизации и преднамеренной поляризации общества.

У критиков есть как минимум две претензии к помощи в области безопасности времен Холодной войны: во-первых, помощь в области безопасности привела к тому, что Вашингтон, поддерживая антидемократические режимы, подавлявшие свой собственный народ, утратил моральные устои. Помощь в обеспечении безопасности в регионе придавала иностранной помощи от США преимущественно военное лицо, и тем самым она дала обоснование, ресурсы и обучение, которые позволили военным в Латинской Америке, а также в Корее, Пакистане и Турции свергнуть демократически избранные правительства. Это также было безответственно и даже аморально, поскольку латиноамериканские военные, обученные тонкостям la guerrerévolutionnaire французскими ветеранами Алжира или выпускниками такой известной альма-матер злоупотреблений правами человека, как Школа Америк Армии США[223], слишком часто вступали в «жестокую, беззаконную борьбу» за сохранение христианских обществ от марксистско-ленинского «прогрессивизма», экспортируемого Гаваной. Поэтому убийства, пытки и исчезновения собственных людей совершались исключительно во имя национальной безопасности. [15]

Вторая претензия, выдвигаемая специалистами по институциональному обучению и касающаяся именно американской помощи в области безопасности, заключается в том, что она была ошибочной, — и это было предсказуемо, особенно после Вьетнама, — потому что она импортировала модели создания вооруженных сил с большими батальонами для ведения обычных войн, плохо приспособленные к сценариям борьбы с повстанцами. Эти обвинения сохраняют свою правдоподобность во всем политическом спектре, поскольку в то время как левые в Латинской Америке пытались превратить вмешательство США в дела региона в мотивацию для повстанцев, правые боялись, что Вашингтон может их бросить, как он бросил Кубу и Вьетнам, что и делало их добровольными потребителями помощи США в области безопасности и заядлыми новобранцами «высокоопциональной» версии противоповстанчества. [16]

Споры об ответственности внешних сил за насилие, которое латиноамериканские правительства применяют к собственному народу, ведутся давно. На практике, геополитическое мышление и Доктрина национальной безопасности США рассматривались как попытка легитимизировать местнические споры, вписав их в более широкие интеллектуальные рамки. [17] Один из самых ранних, по общему признанию, критиков аргумента о морали, Джон М. Бейнс, в 1972 году утверждал, что связь между помощью США в области обеспечения безопасности и неправильным поведением военных в Латинской Америке была очень призрачной. По сути, латиноамериканские военные имели свою собственную культуру и модели поведения, а также представление о необходимом уровне применения силы в зависимости от интенсивности внутреннего политического насилия, и помощь в области безопасности была практически бессильна изменить ситуацию. К примеру, перевороты стали, возможно, прискорбной, но тем не менее устойчивой чертой латиноамериканских военно-гражданских отношений независимо от количества денег, которые Вашингтон вываливал на ту или иную страну. Бейнс писал:

Второй момент заключается в том, что помощь в области безопасности и внешние игроки могут выступать в качестве тормоза для местного насилия, ставя помощь в зависимость от хорошего поведения. Несмотря на некоторые прискорбные примеры, когда помощь в области безопасности увеличивала уровень насилия, о чем пойдет речь ниже, отдельные ведомства, послы, неправительственные организации (НПО), технические специалисты и другие могут работать над улучшением ситуации с правами человека, повышением профессионализма военных или спецслужб, чтобы они меньше полагались на пытки и жестокость в отношении населения и применяли более взвешенный и продуманный подход, а также более профессиональное отношение, совместимое с профессией военного. [19] Третий момент, который отмечают Бейнс и Дэвид Пион-Берлин, заключается в том, что в 1960-1980-е годы военные в таких странах, как Венесуэла, Перу, Боливия и Колумбия, отвечая на вызов повстанцев, сосредоточились на развитии общества — стали сторонниками экономических и социальных преобразований через acción civica, программу экономической и социальной активности, вдохновленную «Альянсом за прогресс» Кеннеди. Иногда это ставило их в оппозицию с олигархами в соответствующих правительствах. [20] Так, два начальника штаба колумбийской армии были уволены консервативными президентами, когда они заявили, что отсутствие социальных и экономических реформ является одним из основных факторов поддержания врожденных повстанческих движений в Колумбии. [21]

В отличие от них, военные лидеры стран Южного конуса, такие как Аугусто Пиночет, считали противоповстанческую борьбу за «сердца и умы» «внутренне порочным» подходом, подтверждавшим марксистскую теорию о том, что революция — это продукт экономического и социального неравенства, посему предпочитали проводить контртеррористические репрессии, вдохновляясь такими практиками французской la guerrerévolutionnaire, как Шарль Лашруа и Роже Тренкье, которые считали, что бессмысленно пытаться завоевать «сердца и умы» террористов, являющихся просто злыми людьми с антизападной повесткой дня; их лучше просто запытать и уничтожить. Это не означает, что военные в Колумбии, Перу, и Венесуэле в 1960-х годах и в последующие годы не отходили от повального увлечения acción civica и не брали на вооружение контртеррористический подход, но в целом именно службы безопасности стран Южного конуса заслужили непревзойденную репутацию при проведении контртеррористических кампаний, отличавшихся «грубым нарушением прав человека, неоконсервативной экономикой и паранойей разведки», самой печально известной из которых была операция «Кондор». [22]

Операция «Кондор» — это программа, действовавшая с ноября 1975 года до падения аргентинской хунты в 1983 году и координировавшаяся правительствами и спецслужбами Аргентины, Чили, Уругвая, Парагвая, Боливии и Бразилии для отслеживания, задержания, пыток и исчезновения примерно десятков тысяч левых или тех, кто считал себя таковыми, по всему региону. Критики помощи в области безопасности отмечают, что, хотя кровожадное поведение латиноамериканских служб безопасности может быть эндемичным[224], а насилие может быть результатом веры в «необходимую резню» для устрашения населения, запугивания племени, обеспечения права собственности на землю или чего-то там еще, такая изощренная, систематическая, хорошо финансируемая трансграничная операция «Кондор» была бы невозможна без активного участия американских спецслужб, действовавших при поддержке советника по национальной безопасности и государственного секретаря Генри Киссинджера, а также без технических доработок, предоставленных французскими оперативниками. Средства и ресурсы, полученные по линии американской помощи в области безопасности, помогли интернационализировать местнические латиноамериканские конфликты, переопределив их как фронты борьбы между Востоком и Западом и узаконив их грязные методы войны в качестве требований для сбора разведывательных данных и защиты государства. [23]

После окончания войны во Вьетнаме в страны Латинской Америки хлынул поток американских советников, обладающих опытом борьбы с повстанцами. В поиске препятствий для изменения доктрины и военной адаптации, специалисты по институциональному обучению обнаружили то, чему предстояло стать центральной проблемой в послевьетнамской помощи США Латинской Америке в области обеспечения безопасности. Согласно этой точке зрения, в последней четверти XX века американские военные превратились в самодовольную, карьеристскую, конформистскую, бюрократическую, самодовольную и лишенную воображения организацию, которая была самодовольно враждебна к политикам и снисходительна к гражданскому обществу, у которого не хватало духу вести длительные войны. Таким образом, мышление американских военных в стиле «больше никогда» и «больше никаких Вьетнамов» предрасполагало к повторению ошибок Индокитая, когда они столкнулись с новыми асимметричными вызовами. Это вызывало особую тревогу, поскольку Латинская Америка стала свидетелем прокси-конфликтов между Вашингтоном и Москвой, ведущихся «ниже порога конвенционального конфликта». Это не было повторением империализма XIX века, поскольку в этих войнах участвовали клиенты, редко отражавшие стратегические интересы своих покровителей, и это особенно было верно в отношении Кастро, чья повестка дня в Латинской Америке провозглашала осторожное стремление к идеологической и политической независимости от своих московских спонсоров.

Если бы Армия США, в частности, была настолько безнадежно традиционной и неспособной к адаптации, как утверждают специалисты по институциональному обучению во главе с Ричардом Данканом Дауни, то, по логике вещей, она бы плохо реагировала на латиноамериканские повстанческие движения. Правда, однако, заключается в том, что, несмотря на присущие им структурные слабости и спорную легитимность латиноамериканских государств, усилия США по оказанию помощи в обеспечении безопасности в Латинской Америке оказались довольно успешными — не в последнюю очередь потому, что латиноамериканские революционные движения были и остаются точно так же фатально увлекающимися маоистской крестьянской революцией, как и противоповстанцы и солдаты спецназа одержимы лоуренсовским романтизмом. В качестве примера можно привести Че Гевару.

В 1966 году Гевара отправился в Боливию, чтобы проверить свои теории фоко в тамошнем регионе Санта-Крус. Тот факт, что он решил начать свою революцию в месте, где отсутствовал «земельный голод», — который многие латиноамериканцы считают главным стимулом для сотрудничества крестьян и партизан, — свидетельствует о бесхитростности, отсутствии знаний о местной жизни и о том, что он находился в плену революционного романтизма. После боливийской революции 1952 года правительство ввело всеобщее избирательное право, национализировало горнодобывающую промышленность и запустило обширную программу аграрной реформы. По этим причинам, а также потому, что многие пожилые крестьяне служили в армии во время войны в Чако (1932–1935 гг.) между Боливией и Парагваем, армия и президент Боливии генерал Рене Баррьентос пользовались в Санта-Крусе большой популярностью. Кубинцы и даже боливийцы в группе Че Гевары были аутсайдерами. Поэтому, поскольку «моральная экономика» Санта-Круса была якобы в равновесии, они оказались не в состоянии найти общий язык с коренным населением, собрать разведданные или разработать программу, направленную на использование того, что оказалось нехваткой местного недовольства. Словно этого было недостаточно, то Че дополнительно изолировал себя, отвергнув другие левые группы, особенно Боливийскую коммунистическую партию. Наконец, хотя Че, безусловно, оказался смелым и самоотверженным человеком, его военное ноу-хау, каким оно являлось, было приобретено в течение нескольких месяцев в Сьерра-Маэстра и во время неудачного пребывания в Конго в 1965 году. В качестве партизанского лидера Че Гевара был отстраненным, высокомерным, лишенным чувства юмора, зачастую жестоким и даже убийственным, его стиль командования во многом напоминал Робеспьера и Сталина. [24] Поэтому ни стратегическая обстановка в Санта-Крусе, ни не революционное вѝдение и лидерство Че не предвещали успеха его предприятию.

Учитывая эти обстоятельства, для изоляции и захвата Че и его группы оказалось достаточно небольшой помощи в обеспечении безопасности. Вашингтон направил группу из пятидесяти трех советников, в которую входили сотрудники Отдела специальных операций ЦРУ и шестнадцать инструкторов из американского спецназа для подготовки боливийских рейнджеров, несколько вертолетов, легкое оружие и пайки для боливийской армии. [25] По всем этим причинам фоко Че Гевары распалось, когда крестьяне выдали его. Преследования со стороны обученных в США боливийских рейнджеров заставили его голодать, и постоянно находиться в бегах, а те бойцы, которые выжили, все более и более становились деморализованными. В конце концов Че был стреножен и схвачен в стычке с боливийскими солдатами, которые и казнили его в октябре 1967 года.

Однако ранняя смерть не дискредитировала его вѝдение, а лишь закрепила за ним славу, подобно тому как преждевременная кончина Лоуренса помогла окутать его репутацию сиянием Арабского восстания. На самом деле, оба человека имели общие черты звездности, которые помогали им продвигать свое утверждение о том, что при должном вѝдении и руководстве отдаленные и отсталые народы могут быть мобилизованы в поддержку более крупного международного проекта. Оба были бесстрастными, рефлексирующими медийными личностями, каждый из них отличался эксцентричным стилем в одежде, каждый увлекался скоростью и мотоциклами в режиме, провозглашающем увлечение риском и смертью. Идеалисты по убеждениям, они смешивали миф с историей, чтобы превратиться в культовые символы. Они скрытно пробирались сквозь мир, полный мрака и моральной двусмысленности, и которому суждено было их предать. И каждый из них умер романтическим символом своего дела [26] — Лоуренс, этот «Китайский Гордон», как солдат удачи последнего времени, а Че сделал маоистский миф о крестьянской революции и народной войне модным, хотя и не совсем убедительным.

Фото 13. Визит Кастро в Северный Вьетнам в 1973 году. Советский лидер Леонид Брежнев осуждал «авантюризм» латиноамериканских радикалов, таких как Кастро и Че Гевара, которые считали восстание продуктом «заговора героев».

Леонид Брежнев, тогдашний генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, осуждая «авантюризм» одурманенных народной войной латиноамериканских радикалов, питавших романтизированное представление о воображаемом крестьянстве и считавших восстание «заговором героев», а не предприятием, организованным марксистским авангардом при наличии «необходимых объективных условий» для революции, выступал от лица коммунистического догматизма. [27] Однако вместо того, чтобы интерпретировать гибель Че Гевары в октябре 1967 года как громогласную демонстрацию «высокомерия и наивности» его идей, [28] латиноамериканские революционные группы продолжали утверждать, что длительная народная война, сопровождаемая героическими жестами, драматическими переворотами и смелыми действиями, сама по себе может создать необходимые объективные условия для восстания, [29] тем самым избавляя его от необходимости получения предварительного благословения Кремля.

Проблема латиноамериканских повстанцев заключалась в том, что идеологический пыл, связанный с идеалом народной войны, не предлагал ни стратегии, ни тактической доктрины для победы. Революционеры сочетали в себе идеологическое легковерие с невысокими военными навыками. Например, в Колумбии 1970-х годах Армия национального освобождения (АНО)[225] и «Движение 19-го апреля»[226] отправляли партизан в Гавану для обучения; затем эти бойцы перебрасывались в Колумбию для разжигания революции, что привело (для партизан) к катастрофическим результатам.

Например, летом 1973 года около семидесяти обученных на Кубе партизан АНО закрепились в районе Анори к северу от Медельина, Колумбия. В ответ колумбийская армия развернула против них классическую противоповстанческую кампанию в британском стиле, которая включала в себя произвольные аресты и интернирование подозреваемых, контроль за поставками продовольствия, за животными и населением, занятие перекрестков, слежение, мобильные патрули и скоординированный сбор разведданных. Армия национального освобождения потерпела поражение, но не из-за противоповстанческой тактики. Скорее, как и в случае с Че Геварой в Санта-Крусе, реальная проблема АНО заключалась в том, что Анори являлся бастионом консерваторов во время la Violencia, — кровавой гражданской войны между либералами и консерваторами, бушевавшей в Колумбии на протяжении десяти лет с 1948 по 1958 год. Население было глубоко религиозным и поддерживало военных. Поражение АНО было предрешено после того, как армия призвала местного епископа, который напомнил своей пастве, что партизаны — это просто наследники либералов. Отвергнутые крестьянами, партизаны в Анори были быстро уничтожены армией в начале 1974 года в течение всего трех месяцев без помощи США. Последующие попытки кубинцев обучить и вернуть партизан в Колумбию разделили аналогичную судьбу. [30]

Здесь таилось несколько парадоксов: во-первых, главные герои народной войны в Латинской Америке, а затем и в Африке — Кастро и Че Гевара — не были обязаны ни своим успехом, ни своим выживанием народной войне. Кастро мог спокойно жить на своем острове, потому что его поддерживал Советский Союз своим обычным и ядерным оружием. Их попытки экспортировать народную войну в Латинскую Америку и Африку потерпели полное фиаско, и не только благодаря помощи США в обеспечении безопасности. Во-вторых, китайско-советский раскол после 1960 года усугубил аллергию Кремля на народную войну, что помогает объяснить нетерпимость Москвы к героическим заговорам Гаваны. Но, несмотря на отсутствие успеха в экспорте народной войны, Кастро продолжал верить, что Куба способна «нанести тяжелое поражение всей политике империалистов (и)… освободить Африку от влияния американцев и китайцев». [31] Пока распад СССР не заставил его вывести свои войска и технический персонал, помощь сверхдержавы в виде техники была более эффективной в содействии или препятствовании восстанию, чем воодушевленные народные воины, вооруженные только лозунгами из Красной книги дня.

Революционный успех становился все более маловероятным по мере того, как латиноамериканские режимы, средний класс, вооруженные силы и Соединенные Штаты, оказались qui-vive[227] и объединились против кастровской подрывной деятельности. На самом деле Латинская Америка в эпоху Кастро представляла собой многообещающую лабораторию по борьбе с повстанцами по нескольким причинам. Во-первых, хотя методы борьбы с повстанцами были довольно примитивными, consolidación, что в переводе означает «контроль над населением», была исторической миссией латиноамериканских армий еще со времен Испанской империи, поэтому не было необходимости соблазнять их и отваживать от укоренившихся конвенциональных военных доктрин, предназначенных для ведения межгосударственной войны. В обновленной идиоме борьбы за «сердца и умы» 1960-х годов слово «консолидация» переводилось как acción civica — целый набор программ по повышению уровня жизни крестьян вследствие активизации правительства и роста благосостояния, якобы прививающих их от революционной заразы.

Поэтому можно задаться вопросом, насколько важна была помощь в обеспечении безопасности для поражения революции в Латинской Америке, где крестьяне в большинстве своем оказались глухи к призывам к восстанию, особенно когда они исходили от представителей среднего класса, зачастую являвшиеся международными революционными романтиками. Латиноамериканские повстанцы также оказались не особо искусными партизанами. Идеологически рядовые партизаны были обработаны лишь поверхностно и быстро дезертировали, если им предоставлялась такая возможность. Как и многие другие повстанческие организации, они ориентировались на население и выживали, скрываясь в отдаленных местах, или потому, что правительственная армия была малочисленной, неагрессивной или неумелой. Решение повстанцев, таких как перуанское движение «Сендеро Луминосо» («Сияющий путь») или колумбийские «Революционные вооруженные силы Колумбии — Армия народа» (РВСК-АН)[228], заняться наркоторговлей предоставило им ресурсы, но в то же время ослабило их идеологическую сплоченность и сократило народную базу до выращивателей коки, а их союзников — до наркокартелей, перерабатывающих и сбывающих их продукцию. Сочетание политической изоляции повстанцев и низких военных навыков партизан означало, что небольшая порция помощи США в области безопасности в виде оружия и обучения тактическим, техническим и организационным навыкам kleiner krieg, предлагаемая регулярным латиноамериканским военным, обычно могла склонить чашу весов не в пользу повстанцев. Как выяснили в РВСК-АН в конце 1990-х годов, проникновение агентов, система GPS, сотовые телефоны, воздушная мощь и «умные» бомбы превратили сосредоточение значительных партизанских сил в самоубийственное решение.

Во-вторых, в отличие от Вьетнама, а затем Ирака и Афганистана, тот факт, что американские войска выступали в качестве советников, оставались малочисленными и не участвовали в боевых действиях, стал плюсом, поскольку придал противоповстанчеству местное лицо, отдалил советников США от нарушений прав человека, которые неизбежно сопровождают противоповстанчество, и позволил избежать расового антагонизма, который, несмотря на культурную и языковую подготовку, обычно вспыхивает между лучше обученными, оснащенными и дисциплинированными американскими войсками и их очевидно обиженными союзниками на территории принимающей страны. [32] Наконец, хотя институциональное обучение, безусловно, важно на тактическом уровне, где своевременная адаптация повышает боевую эффективность и спасает жизни, нет никаких доказательств того, что советники из числа традиционных военных оказались неэффективны на арене «малых» войн Латинской Америки. Кроме того, способность создавать армии, ориентированные на ведение противоповстанческой войны, переоценивается в качестве объяснения стратегических результатов операций по борьбе с повстанцами. В Латинской Америке, как и во Вьетнаме, более правдоподобным объяснением результатов интервенций является эволюция стратегической обстановки, а не просто приобретение оружия и тактического мастерства. Толики американской помощи в области безопасности, предоставляемой небольшими группами советников, обычно было достаточно для повышения боеспособности правительственных сил до такой степени, что они могли преодолеть то, что в большинстве случаев являлось слабостью, плохой подготовкой и нереалистичным оптимизмом повстанцев. [33]

Так было и в Сальвадоре, и в Перу. План «Колумбия», — пакет помощи в сфере безопасности, разработанный в 1999 году, — обеспечил критический запас и стимул, который позволил Боготе обуздать нарушения прав человека в своих спецслужбах и армии, скоординировать и модернизировать их командные структуры и процедуры, повысить уровень подготовки, вооружения и мобильности колумбийских сил и перейти в наступление против сборища повстанцев, правых полувоенных групп и преступных картелей, которые на рубеже XXI века грозили поставить колумбийское государство на колени. Это не превратило Колумбию в сальса-версию Швейцарии, но дало правительству время укрепить свою власть. В отличие от этого, крупные вливания американских войск в такие страны, как Вьетнам, Ирак и Афганистан, стали контрпродуктивными и политически дестабилизирующими во многом потому, что тактика, использованная в процессе стабилизации, помогла убедить местных жителей, что американские солдаты — это «жестокие, безрассудные, навязчивые, высокомерные, корыстные, позорные варвары, прикрывающиеся высокими технологиями». [34]

Проблема гражданских действий, вызванных помощью в обеспечении безопасности, заключалась в том, что они разрушали отношения между гражданскими и военными. Точно так же, как обнаружили французы в Сирии в 1920-х годах, в таких местах, как Гватемала, проекты гражданских действий, основанные на теории модернизации, разрушали традиционные социальные отношения в сельской местности, иногда механизировали крестьян, лишая их работы, и отчуждали влиятельные элиты. [35] Таким образом, вместо того чтобы улучшать жизнь крестьянства, привлекать высшие классы к участию в национальном проекте по распространению демократии, стабилизации общества и укреплению военно-гражданских отношений, гражданские действия в некоторых местах могли оказаться контрпродуктивными, — что и происходило.

Примером, наиболее близко оправдавшим веру Че Гевары в стратегию фоко, стала Никарагуа, где почти всеобщая ненависть к династии Сомосы, распространенная среди различных социальных слоев, расовых групп, политических партий и стран региона, в сочетании с неспособностью администрации Картера убедить Анастасио Сомосу в необходимости либерализации, привели в 1979 году к власти Сандинистский фронт национального освобождения (СФНО). Затем сандинисты направили советское оружие в соседний Сальвадор, которому в 1981 году угрожало наступление, организованное Фронтом национального освобождения им. Фарабундо Марти. В ответ на просьбу Сальвадора, для спасения этой страны от угрозы СФНО президент Рональд Рейган направил 53 американских советника — наибольшее количество, разрешенное Конгрессом США, стремившимся избежать еще одного бессрочного обязательства по вводу войск в другое государство в стиле Вьетнама.

На первый взгляд, помощь США в обеспечении безопасности Сальвадора можно признать успешной, поскольку она стабилизировала правительство, которое в 1981 году, казалось, находилось на пути к падению. Американские советники заставили сальвадорскую армию выйти из казарм и перейти в наступление, и в конечном итоге привели войну к окончанию путем переговоров, по итогам которых Фронт национального освобождения им. Фарабундо Марти привлекался к участию в политическом процессе. Но не так быстро, как утверждает теоретик «обучения» Ричард Данкан Дауни, для которого мысль о том, что обычная армия США смогла хореографически успешно организовать ответ Сальвадора на асимметричную угрозу, является ересью «коиндинистов». Дауни признает, что американские усилия привели к увеличению численности сальвадорских вооруженных сил с 12 тысяч до 56 тысяч человек, перестройке их организации и разведывательной структуры, улучшению ведения авиационной разведки и тактики мелких подразделений, созданию Национального плана кампании и так далее. Однако он жалуется, что американские советники не применяли ориентированную на население и «общеведомственную» доктрину противоповстанчества, которая координировала бы социально-экономическое развитие с военными операциями по зачистке и удержанию. Вместо этого американская помощь в обеспечении безопасности превратила сальвадорские вооруженные силы из робких, малочисленных, плохо обученных полицейских сил в обычную армию, вооруженную тяжелым оружием, не подходящую для проведения противоповстанческих операций. Такого ответа, по мнению Дауни, и следовало ожидать от американской армии, офицеры которой оказались неспособны достичь «организационного консенсуса», который позволил бы применить целостный подход к противоповстанчеству. Поскольку Армия США вычеркнула Вьетнам из своей оперативной памяти, у ее советников не оказалось репертуара «малых» войн, на который можно было бы опереться в Сальвадоре. По мнению Дауни, война закончилась безрезультатно не потому, что направляемая США кампания противоповстанчества оказалась эффективной, а потому, что ее прекращение было обусловлено поражением на выборах сторонников Фронта национального освобождения из числа сандинистов в Никарагуа; распадом СССР, следствием чего стало сокращение поддержки Кубы; и давлением со стороны Вашингтона, смущенного постоянными нарушениями прав человека сальвадорскими военными. [36] Написав свою работу в 1998 году, Дауни утверждал, что за десятилетний конфликт в Сальвадоре Соединенные Штаты вложили четыре миллиарда долларов, в основном в ошибочные усилия по оказанию военной помощи, которые из-за традиционного подхода к ведению боевых действий смогли привести лишь к тупиковой ситуации. [37]

Утверждение Дауни о том, что солдатам, обученным для ведения обычных конфликтов, не хватает мысленного настроя для адаптации к иррегулярной войне, потому что они не могут применить институциональное обучение и выработать организационный консенсус, является просто переформулированной критикой Бюжо, высказанной в адрес Валé[229] в 1840 году в Алжире или послевьетнамским обвинением Уэстморленда в том, что его традиционный оперативный подход к ведению войны, основанный на поиске и уничтожении, лишил его победы во Вьетнаме, но только на более академически изощренном жаргоне социальных наук. Фундаментальное предположение обучающейся организации о том, что взаимопроникающее слияние гражданских и военных функций, борьбы за «сердца и умы» предлагает единственную формулу успеха в борьбе с повстанцами, просто взято из романтизированного, хотя и не намеренно вводящего в заблуждение, представления Лиотэ о завоевании как о процессе мирного проникновения, а не как об «ударном рефлексе» солдат метрополии.

За утверждением о том, что противоповстанческие подходы предлагают более успешный способ противостоять народной войне, стоит несколько сомнительных предпосылок. В этой книге мы исходим из того, что с исторической точки зрения, традиционно мыслящие военные с бóльшей вероятностью адаптируются к противоповстанческим вызовам, чем «коиндинисты» к конфликтам обычным, и поэтому, даже если американские советники и привнесли в борьбу в Сальвадоре в 1980-х годах или в Колумбии в первом десятилетии XXI века традиционный образ мыслей, то это не обязательно сделало их подход ошибочным и неэффективным. Просто они вели войну на другом уровне, применяя убеждение, наличные, дипломатическое давление и организационные навыки, чтобы склонить к сотрудничеству сальвадорских и колумбийских военных, которые знали страну и имели свои собственные планы, приоритеты и практики для того, чтобы реформировать свою стратегию, оперативные подходы и тактику. Другими словами, трансформация вооруженных сил принимающей страны направлена на оттачивание фундаментальных военных навыков и повышение оперативной эффективности посредством обучения, тренировок и организационной адаптации. Эти изменения основополагающие, и они не являются специфическими только лишь для традиционных армий или армий, ориентированных на противоповстанчество. Расчет делается на то, что лучшее оснащение, подготовка, дисциплина и руководство приведут к тактическому успеху, что должно способствовать снижению числа нарушений прав человека и отсутствию необходимости вступать в союз с вооруженными бандитами.

Возражение состоит в том, что, сосредоточившись на совершенствовании фундаментальных навыков военнослужащих, помощь в обеспечении безопасности теряет из виду идеальное вѝдение противоповстанчества — взаимодополняющий, скоординированный, военно-гражданский, межправительственный, «общеведомственный» подход. Но это не обязательно так, однако проблема заключается в том, что вневоенные аспекты умиротворения, которые бедным, институционально слабым латиноамериканским правительствам было трудно координировать и обеспечить ресурсами даже в лучшие времена, становятся особенно сложными в условиях интенсивных боевых действий. В Сальвадоре, как признает Дауни, уровень насилия затруднял проведение программ умиротворения с помощью гражданских ведомств, а нехватка ресурсов и войск делала подход «зачистка-удержание-строительство» трудновыполнимым. Насилие и споры о ресурсах порождали разногласия, которые мешали достижению и поддержанию бюрократического и политического консенсуса вокруг политики и стратегии, подкрепленных соответствующей тактикой. Даже если бы «общеведомственная» стратегия была реализована, она, скорее всего, не достигла бы своей конечной цели — «легитимизации» правительства. На самом деле, среди противоречий, которые таятся в основе противоповстанчества, применяемого в Латинской Америке, Хэл Брэндс отмечает, что краткосрочная цель укрепления стабильности правительства и долгосрочные демократические и социальные реформы могут противоречить друг другу. Модернизация, направленная на улучшение жизни крестьян и, следовательно, на повышение легитимности правительства, может привести к обратному результату, если она разрушает устоявшиеся социальные модели, ухудшает экономические и социальные условия и отталкивает элиту. [38]

Третья проблема заключается в том, что противоповстанческие подходы, требующие передачи ответственности на самый низкий командный уровень, с точки зрения организационной культуры могут оказаться для любой военной организации не настолько подходящими, как это представляет себе Дауни, особенно в Латинской Америке. Проблема преобразования латиноамериканских армий в эффективные противоповстанческие силы начинается с того, что, поскольку местные граждане могут быть разделены в своих политических пристрастиях, расширение и увеличение сил потребует осторожности. Исторически сложилось так, что многие латиноамериканские армии представляют ту или иную фракцию или отражают определенную политическую точку зрения, поэтому офицеры набираются из определенной социальной прослойки, даже из ограниченного числа военных семей. Поскольку связи и политическая лояльность считаются первостепенными добродетелями, эти военные организации редко используют наполеоновскую «карьеру, открытую для талантов», которая может повысить эффективность организации за счет продвижения лучших людей на самый верх. Вместо этого латиноамериканские армии, как правило, представляют собой организации с социальными и расовыми различиями, страдающие от нехватки офицерского состава, без традиций сильного сержантского корпуса и с солдатами, в основном лишенными лидеров. Призывникам может не хватать мотивации или стимула воевать. Подразделения, в которых должно обучать своих солдат, могут не иметь ресурсов для обучения основным навыкам, таким как меткая стрельба, выживание на воде и тактика малых подразделений; или ими могут пренебрегать из опасения, что солдаты после увольнения могут перейти на сторону повстанцев. Это ограничивает эффективность организации, поскольку децентрализованное командование и управление может повлечь за собой низкую эффективность и отсутствие инициативы, что не дает ни уроков, ни механизмов для поощрения институционального обучения.

В-четвертых, агрессивная тактика небольших подразделений может сдерживаться отсутствием мобильности, огневой мощи, разведывательного аппарата для определения целей и рисков, и, прежде всего, отсутствием медицинского обеспечения, более характерных для крупных, централизованно организованных силовых структур. По этим причинам вылазки за линию фронта, особенно в составе небольших групп, не обладающих эффективным тактическим руководством и огневой мощью нижнего звена, сопряжены с большими рисками и могут закончиться крахом карьеры для офицеров, попавших в неблагоприятные обстоятельства, такие как засады или подрывы на самодельных взрывных устройствах, которые широко распространены в условиях «малых» войн. В результате наиболее разумная тактика для таких армий — действовать крупными, организованными по традиционному образцу подразделениями, насытить ими территорию, зачистить ее и двигаться дальше. Или же, учитывая уровень их неэффективности и опасность надзора со стороны советников и неправительственных организаций (НПО), они могут сотрудничать с организованными и вооруженными преступными группировками, чьи передовые методы «войны среди людей» скорее напоминают терроризм, чем тихое убеждение.

По этим причинам противоповстанческие кампании, вероятнее всего, проводятся с использованием грязных методов, а не методов борьбы за «сердца и умы». Нарушения прав человека, как минимум массовое перемещение населения, становятся врожденной чертой противоповстанческих операций из-за относительного отсутствия гражданского контроля и расовой / культурной / племенной / идеологической / религиозной / классовой вражды, мобилизованной в условиях гражданской войны. Это, безусловно, имело место в Сальвадоре, что и поспособствовало подрыву поддержки войны в Вашингтоне со стороны Конгресса. Потенциал злоупотреблений возрастает, когда давление на военных с требованием дать результат выливается в подсчет количества трупов, не говоря уже о массовых убийствах, исчезновениях и «ложных срабатываниях» — когда убитых мирных жителей выдают за убитых партизан. Предотвратить злоупотребления также нелегко, поскольку, взяв на себя обязательство поддерживать правительство-клиента, вмешивающаяся держава отдает себя на милость местных игроков, у которых могут быть другие цели, а также очень гибкие правовые и правозащитные стандарты.

Предположение Дауни о том, что повстанцы лучше всего сдерживаются, когда им противостоит противоповстанческая тактика, применяемая военными, обладающими навыками институционального обучения, ошибочно. Скорее, повстанцы прекращают борьбу, когда меняется стратегическая обстановка, и когда они приходят к выводу, что их цели лучше всего достигаются политическими, а не насильственными методами. В каком-то искаженном смысле помощь США в области безопасности действительно помогла завершить сальвадорский конфликт, но от того, была ли такая помощь ориентирована на противоповстанческие или на традиционные военные меры, в конечном итоге ничего не изменилось. Напротив, благодаря американской помощи сальвадорские военные стали настолько многочисленными, хорошо вооруженными и политически сильными, что даже консерваторы рассматривали сотрудничество с повстанцами как единственный способ приструнить армию, которая становится все более хищной и политически напористой. [39] Наконец, в 2012 году, когда дорогостоящие противоповстанческие обязательства в Ираке и Афганистане только начинают сворачиваться, какой гражданин США не назовет политическое урегулирование, достигнутое с помощью soupçon[230] помощи в области безопасности и всего лишь четырех миллиардов долларов, выгодной сделкой? Все эти проблемы, по мнению Хэла Брэндса, «указывают на то, что здоровый скептицизм может оказать благотворное влияние на современные дебаты о стратегии противоповстанчества». [40]