Противоповстанчество

8. Создание «самой успешной школы противоповстанческой борьбы»: противоповстанчество как британский способ ведения войны

Евангелие от «коиндинистов» утверждает, что существует правильный и неправильный способ борьбы с повстанцами. В Алжире французы были слишком жестоки, в результате чего мусульмане укрепили поддержку Фронта национального освобождения, сузили возможности правительственной политики, подорвали поддержку войны внутри страны и за рубежом и политизировали французских противоповстанцев до уровня мятежа. Американские военные потерпели неудачу во Вьетнаме по другим, но столь же системным причинам — «американский способ ведения войны», как утверждают противоповстанцы, диктует традиционную, ориентированную на огневую мощь организационную структуру сил и средств, которая плохо подходит для условий противоповстанчества. И только британцам, в продолжение этого тезиса, удалось осуществить интеллектуальный и оперативный переход от имперских «малых» войн к современному противоповстанчеству. Таким образом, хотя общая память «коиндинистов» и начинается с Вьетнама, их фольклор ведет истоки от книги сэра Роберта Томпсона «Победа над коммунистическими повстанцами» 1966 года. Томпсон мог похвастаться безупречной репутацией в области противоповстанчества — офицер Королевских ВВС, воевавший под командованием Орде Уингейта в Бирме во время Второй мировой войны, он прошел через череду «малых» войн во время Чрезвычайной ситуации в Малайе (1948–1960 гг.), последовательно прослужив штабным офицером у сэра Гарольда Бриггса, директора по операциям в Малайе в 1950–1951 годах, координатором по безопасности при преемнике Бриггса, сэре Джеральде Темплере, и заместителем министра обороны после обретения Малайей независимости в 1957 году, перейдя в 1959 году на должность постоянного секретаря по вопросам обороны. Впоследствии он консультировал президентов Кеннеди и Никсона во время войны во Вьетнаме. Томпсон утверждал, что в Малайе, которая, по мнению «коиндинистов», стала золотым стандартом борьбы с повстанцами после Второй мировой войны, британцы достигли правильного баланса убеждения и силы, установив несколько основных принципов — принципов, по-прежнему занимающих важное место в британской и американской доктрине противоповстанчества: правительство должно иметь четкие цели; оно должно быть «разумно эффективным» и «некоррумпированным»; оно должно проводить противоповстанческие операции в рамках закона; оно должно применять «общеведомственную» стратегию, которая будет координировать гражданские, полицейские и военные усилия; оно должно уделять первоочередное внимание борьбе с политической подрывной войной, сосредоточившись на структурах поддержки повстанцев, а не на уничтожении живой силы партизан; и, наконец, на партизанском этапе повстанческого движения правительство должно в первую очередь сосредоточиться на обеспечении безопасности своих базовых районов, в том числе путем проведения экономических, политических, образовательных и инфраструктурных реформ, чтобы указать на преимущества поддержки действующей власти. [1]

Британский историк Дэвид Френч признает, что книга «Победа над коммунистическими повстанцами» стала прорывной, в ней Томпсон прорекламировал «идеальный» подход к противоповстанчеству, к 1957 году в общем и целом институционализированный в Британской армии, совместимый с современными западными представлениями о войне среди людей, ведущейся эффективно, гуманно и с минимальным применением силы. Однако, хотя Френч и отмечает, что наставления Томпсона помогли в написании таких работ, как наставление FM 3-24, он предостерегает, что Томпсона следует читать скорее как мотивирующий дидактический трактат, а не как констатацию фактов. [2] Однако это предостережение не помешало историкам спутать «малоопциональные» рекомендации Томпсона по борьбе с повстанцами с реальным поведением Британской армии в «малых» войнах после 1945 года.

Наиболее внятное, полное и сочувственное академическое изложение применения принципов Томпсона к британским контрповстанческим операциям было представлено в книге Тома Мокайтиса «Британские противоповстанческие операции» (1990 г.), в которой, по сути, утверждается, что в своих противоповстанческих действиях Лондон институционализировал идею применения минимальной силы, военно-гражданского сотрудничества/помощи гражданским властям и тактической гибкости, основанной на децентрализованном принятии решений. Именно этими принципами руководствовались британцы в Малайе, где была одержана «по любым меркам… впечатляющая победа», которую нельзя отнести на счет случайных факторов, характерных только для этого театра военных действий, таких как этнические различия в Малайе, ее географическая удаленность или тот факт, что повстанцы действовали хаотично и не имели опыта. Успех в Малайе, скорее, стал результатом применения минималистских принципов Томпсона по выборочному применению силы, которые повторялись в официальных документах и инструкциях штабных колледжей. Мокайтис признает, что британские подходы к работе с «сердцами и умами» были прочно связаны с патерналистским чувством расового превосходства, «бременем белого человека», и что плохо обученные, набранные на местах полицейские резервисты или, — в особенности это касается «Внутренней гвардии» в Кении[231], — могли иногда прибегать к произволу в ответ на провокации повстанцев. Однако в целом была создана «самая успешная школа противоповстанчества», которая принесла успехи в Малайе и особенно в Кении, и которая была мифологизирована «коиндинистами» как Аустерлиц и Йена-Ауэрштедт борьбы за «сердца и умы». [3]

Книга Ричарда Данкана Дауни «Обучение в конфликте» (1998 г.) подкрепляет аргумент Мокайтиса о том, что противоповстанчество — это канон, который должен передаваться из поколения в поколение посредством институционального обучения. Предполагаемую неспособность Армии США это осуществить он объясняет тем, что эта организация просто слишком велика и бюрократична, чтобы создать «цикл обучения», который позволил бы ей выработать консенсус для адаптации своей доктрины к условиям противоповстанческой войны. Американские командиры неохотно принимают предложения от подчиненных, а в Вооруженных силах США отсутствуют институты общения, подобные британским полковым столовым, которые позволяют офицерам общаться в менее формальной обстановке. [4] В 2001 году британское министерство обороны чванливо заявило: «Опыт многочисленных “малых” войн дал Британской армии уникальное понимание этой сложной (противоповстанческой) формы ведения конфликта», [5] — бахвальство, которое может оспорить целое поколение североирландских католиков, а впоследствии и шиитов Басры.

Книга Джона Нейгла «Учимся есть суп ножом» (2002 г.) подкрепила аргументы Мокайтиса и Дауни о превосходстве британского противоповстанчества, воскресив дебаты 1970-х годов о характере войны во Вьетнаме. Нейгл утверждает, что Бриггс и Темплер проложили тропу борьбы с повстанцами в Малайе «после провала обычной стратегии», разработав формулу, которая, будь она применена во Вьетнаме, могла бы привести к победе американцев. Британцы оказались более приспособленными к борьбе с повстанцами, чем более многочисленные сухопутные войска США, потому что их армия была «небольшим полуплеменным собранием полков», для которых «Малые войны» Каллвелла и ее последователи — «Имперское управление» Чарльза Гвинна (1934 г.) и «Британское правление и восстание» Х.Дж. Симсона (1937 г.) — стали основными учебниками в штабных колледжах в годы после Второй мировой войны. [6]

С аргументами «коиндинистов» существует несколько проблем, но давайте начнем с того, что оспорим утверждение Мокайтиса-Нейгла о том, что британские военные в межвоенные годы сломали кодекс противоповстанчества и смогли стать образцовой обучающейся организацией, передававшей из поколения в поколение мудрость об использовании минимальной силы и помощи гражданским властям. Как мы уже увидели, ко времени начала конфликта в Малайе Британская армия не имела какого-либо особо выдающегося послужного списка в противоповстанчестве или, если на то пошло, в любой другой войне. В 1921 году ее вытеснили из Ирландии — и не потому, что британцы, как утверждает Мокайтис, не смогли до весны 1921 года скоординировать эффективный план борьбы с повстанцами, когда уже стало слишком поздно. [7] На самом деле британские действия в Ирландии сочетали тактический успех со стратегической катастрофой. Майкл Коллинз признавал, что к июню 1921 года Ирландская республиканская армия была «мертва», однако программа коллективных репрессий, сжигания домов, интернирования, казней без суда и следствия и другие противоповстанческие усовершенствования привели к кристаллизации среди ирландских католиков, — многие из которых не одобряли методы работы ИРА, — мысли в пользу отделения страны, и в то же самое время подорвали поддержку «подлой и ненужной войны» Ллойд-Джорджа среди британской общественности, опозоренной эксцессами Королевской ирландской полиции и «Вспомогательной дивизии». [8] Палестина также не стала ошеломляющим успехом. Справедливости ради следует отметить, что с учетом несовместимости интересов арабов и евреев там не могла сработать никакая беспристрастная политика; но, как и в Ирландии, бездарная и криворукая тактика британского противодействия повстанцам в Палестине, применявшаяся в условиях политического вакуума, лишь сплотила умеренных в Еврейском агентстве и «Хагане» с экстремистскими группами в общем деле изгнания британцев из страны. Учитывая этот довольно удручающий послужной список неудач имперского поддержания порядка, возникает вопрос: как же тогда британцам удалось внезапно оправиться и получить приз как самые передовые в мире противоповстанцы?

Джон Нейгл утверждает, что Британская армия добилась успеха в борьбе с повстанцами, потому что была «эффективной обучающейся организацией», культивировавшей подход к тому, что нужно «быстро исправлять то, что пошло не так», поскольку она была небольшой и имела культуру, отточенную на колониальных войнах. [9] На самом деле, основная претензия в адрес Британской армии как раз и заключалось в том, что она очень медленно адаптировалась, поскольку ей не хватало твердого руководства и традиций оперативного и тактического решения проблем. «Безразличные», «дилетанты», «посмешище мира» — вот лишь некоторые из самых добрых описаний, которые Макс Хастингс применил к британским генералам Второй мировой войны. [10] Конечно, он имел в виду деревянный подход Британской армии к проведению обычных войсковых операций, которые сложнее координировать, чем противоповстанческие, — но совсем не очевидно, что децентрализация, основанная на полковой системе, сделала британцев более приспособленными к действиям по имперскому поддержанию порядка. На самом деле, после 1945 года Британская армия столкнулась со многими из тех же отвлекающих факторов Холодной войны, которые якобы препятствовали «организационному обучению» для эффективной борьбы с повстанцами во французской и американской армиях, постоянным обновлением двухгодичного призывного контингента и требованиями подготовки к ведению обычных боевых действий в Европе и даже на Ближнем Востоке. Адаптация была затруднена потерей в 1947 году индийской армии, которая исторически выполняла задачи по поддержанию имперского суверенитета. Хотя, как и в большинстве армий, в британской существовала система записи «извлеченных уроков» военных кампаний и перевода их в доктринальные руководства, одним из недостатков децентрализованной, полковой структуры командования было то, что передача приемов и способов ведения военных действий от конфликта к конфликту зависела скорее от восприимчивости командира батальона. Этим объясняется сохранение в ее арссенале крупномасштабных прочесываний и операций по «оцеплению и поиску», несмотря на все их недостатки. Даже Мокайтис признает, что уроки противоповстанческой борьбы скорее передавались вне официальных каналов из уст в уста или через книги Томпсона и генерала Фрэнка Китсона. [11]

Но даже если армии и удавалось передать «традиционную мудрость», организованную вокруг трех принципов — использования минимальных сил, военно-гражданского сотрудничества и тактической гибкости, [12] — то министерство по делам колоний, от которого зависел «общеведомственный» подход, было, по мнению Дэвида Френча, «забывчивой организацией». В любом случае, этому министерству и полиции, даже если там и понимали, что нужно делать, зачастую не хватало ни людей, ни денег для внедрения «лучших практик». [13] Поскольку ожидалось, что расходы на кампанию по борьбе с повстанцами будет нести каждая колония самостоятельно, и с учетом того, что это могло плохо отразиться на их карьере, колониальные губернаторы зачастую не спешили признавать, что столкнулись с проблемой, предпринимать превентивные меры и обращаться за помощью. Именно поэтому в Малайе и Кении они полагались на экономически эффективные, но политически рискованные моноэтнические или моноконфессиональные полицейские силы и военизированные организации местных белых поселенцев, а также на другие импровизированные формирования, и даже поощряли их. Одной из причин, по которой Бриггсу и Темплеру удалось создать столь сложный противоповстанческий аппарат, было то, что Малайя была богатой колонией, способной его финансировать. Финансовое бремя в сочетании с широко разрекламированным насилием в британских лагерях временного содержания во время Чрезвычайной ситуации в Кении помогло убедить премьер-министра Гарольда Макмиллана в том, что беззаконная жестокость британских противоповстанческих действий лишила Лондон морального права управлять африканскими колониями. [14] Децентрализация, отнюдь не способствующая «организационному обучению», — как это обнаружил генерал Бобби Эрскин по прибытии в Кению — слишком часто оборачивалась отсутствием контроля, нарушениями дисциплины, расистскими настроениями и жестоким обращением с населением. [15]

Неудивительно, что историки, более внимательно изучающие британские противоповстанческие кампании после Второй мировой войны, приходят к менее хвалебным выводам. Что касается национальных стилей борьбы с повстанцами, то Крис Бейли и Тим Харпер, пишущие о деколонизации в Юго-Восточной Азии, а также Дэвид Андерсон, написавший великолепную книгу о Мау-Мау, показали, что эти войны были такими же репрессивными — даже «грязными» — как и те, что вели французы. [16] Вместо того, чтобы победить, применяя три принципа противоповстанческой войны Мокайтиса, формула победы в «типовом конфликте» в Малайе опиралась на гораздо более репрессивные методы. Из 5,3 миллиона жителей Малайи в 1945 году примерно половину составляли малайцы, жившие в кампонгах под управлением назначенных британцами старост; около 38 процентов составляли китайские иммигранты, завезенные британцами для работы на оловянных рудниках и каучуковых плантациях полуострова; еще одиннадцать процентов составляли индийцы, в основном тамилы, которым белые плантаторы, управлявшие своими огромными каучуковыми поместьями как феодальными королевствами, платили зарплату, хватавшей только чтобы не умереть с голоду. Двенадцать тысяч европейцев, в основном британцев, составляли исполнительную и управленческую прослойку. Единственное, что объединяло все эти разрозненные общины, — бедность, усугубленная разрухой и неустроенностью военного времени, а также убежденность в том, что неспособность Великобритании защитить Малайю и Сингапур от японского вторжения в 1941 году делегитимизировала имперский мандат. В то же время сохранялась высокая межобщинная напряженность, и малайские националисты в бедности своей общины делали козлами отпущения индийских ростовщиков и китайских лавочников. [17]

Послевоенное насилие, захлестнувшее Южную и Юго-Восточную Азию, подпитывалось в Малайе беспокойством по поводу медленного послевоенного преобразования Малайи в статус страны Содружества, которое проводил Лондон. На первый взгляд, китайцам было выгодно воспользоваться этим — Малайская коммунистическая партия (МКП), в которой преобладали китайцы, организовала в 1930-х годах мощные профсоюзы, и воспользовалась вторжением, чтобы сформировать Малайскую народную антияпонскую армию (МНАЯ), насчитывавшую несколько тысяч человек и которая в конце войны устроила террор против «коллаборационистов» и полиции, разжигая межобщинное насилие, в котором погибли сотни людей. Именно перспектива оппозиции со стороны малайцев-мусульман, а не страх перед британцами, которых было мало и которые в любом случае были заняты в Индии и Бирме, удержала МКП от провозглашения временного правительства в 1945 году. Вместо этого Малайская компартия распустила МНАЯ и стала сотрудничать с британской военной администрацией в надежде, что сможет воспользоваться своей сильной политической базой в профсоюзах, чтобы занять влиятельное положение в предложенном многоэтническом Малайском союзе. [18] Эта возможность оказалась упущенной, поскольку в 1946 году британцы отказались от концепции общего гражданства в многорасовом Союзе в пользу Малайской федерации, в которой доминировали бы малайцы, и которой была обещана независимость в каком-то отдаленном будущем. Поскольку гражданство, а значит, и политическое будущее китайской общины Малайи оказалось под вопросом, профсоюзы находились под давлением работодателей и полиции, а юридические возможности исчезли, МКП активизировала протестную деятельность, организовывая беспорядки рабочих, и начала готовить лагеря в джунглях, что британцы правильно истолковали как прелюдию к мятежу. [19]

Однако Малайская коммунистическая партия испытывала серьезные проблемы с руководством, финансами и внутренними разногласиями еще до 16-го июня 1948 года, когда убийство трех европейских управляющих плантациями возвестило о начале военных действий. «Белый террор» против китайской общины, развязанный Чрезвычайным положением, поставил профсоюзы, в которых доминировали китайцы, вне закона; привел к арестам многих левых лидеров, и вызвал появление того, что один из авторов назвал «настоящим полицейским государством в Малайе». Предпочтительными методами работы являлись внесудебные задержания и депортации, поскольку правительство хотело продемонстрировать твердость; потому, что власти редко собирали доказательства, которые можно было подтвердить в суде, и потому что судебные процессы вызвали бы протесты как внутри страны, так и за рубежом. Официально в Малайе были казнены 226 человек, а 31 245 «коммунистов» было депортированы в Китай, где многие из них, возможно, также были подвергнуты казни. [20]

И действительно, страх перед задержанием и депортацией оказался основным фактором вербовки для 5-тысячной Малайской народной антибританской армии (МНАБА), переименованной 1-го февраля 1949 года в Малайскую народно-освободительную армию (МНОА) [21] в безуспешной попытке расширить свою социальную базу поддержки. Однако подобный ребрендинг не смог превратить МНОА в эффективную партизанскую армию или повысить ее привлекательность для южноазиатского сообщества. [22] Отряды МНОА редко координировали свои действия, им не удалось закрепиться в городах, где проживало 27 процентов населения. Вместо этого повстанцы с 1949 года выживали, создавая в лагерях, где китайские шахтеры, лесорубы и крестьяне жили как скваттеры на окраинах джунглей, логистические сети, называемые Мин Юэнь. Но из-за нехватки продовольствия отряды были малочисленны, а арсенал устаревшего японского оружия ограничивал их действия убийствами, небольшими засадами, уничтожением удостоверений личности и вырубкой каучуковых деревьев. Британское давление постепенно раздробляло повстанцев и загоняло их все глубже в джунгли. [23]

Карта 5. Малайя.

Несмотря на дезорганизацию Малайской компартии и тот факт, что имперские власти уже некоторое время были одержимы перспективой коммунистического восстания, [24] британцы оказались удивительно плохо подготовлены к противостоянию повстанчеству, которое их политика «разделяй и властвуй» только разжигала. В 1948 году гарнизон Малайи состоял из десяти малочисленных, плохо обученных пехотных батальонов, а также 12 тысяч полицейских, в основном малайцев. Тактика борьбы с повстанцами оказалась реликтом Бурской войны — когда прочесывание местности крупными подразделениями по картам, которые не обновлялись с 1928 года, не принесло результатов, британцы перешли к задержаниям, сжиганию поселений и казням без суда и следствия китайских рабочих, которых выдавали за «повстанцев», потому что у них находили рис, чашки, батарейки или просто потому, что они не прошли «тест на мозоли». [25] В реальности, жестокие и неизбирательные репрессии армии против населения убедили Верховного комиссара сэра Генри Гарни расширить с 1948 года штат полиции, и возложить на нее оперативное руководство. [26] Но хотя «полиция» и была усилена пятью сотнями констеблей, переброшенных из Палестины, и импровизированными добровольческими формированиями поселенцев, большинство из которых являлись армейскими ветеранами, и малайскими вспомогательными подразделениями из кампонгов, «помощь гражданским властям» была примечательна своим отсутствием — хотя полиция и армия должны были координировать свои операции, отсутствие административных структур, различная культура несения службы и столкновения личностей привели к тому, что каждая структура зачастую предпочитала действовать сама по себе. Они также не обменивались между собой разведывательной информацией, в том числе и потому, что в малочисленном специальном отделе было мало людей, владеющих мандаринским языком. Таким образом, «поддержка гражданских властей» фактически оставляла военных юридически менее ограниченными, чем если бы они действовали по законам войны. [27]

В истории противоповстанчества говорится, что удачный разворот в действиях британцев был инициирован сэром Гарольдом Бриггсом, назначенным Гарни директором по операциям в апреле 1950 года именно для контроля над армией и лучшей координации ее операций с действиями полиции, [28] и закреплен генералом сэром Джеральдом Темплером, который после гибели Гарни в засаде повстанцев в декабре 1951 года, объединил пост директора по операциям с постом Верховного комиссара. Действия этих людей по централизации планирования и координации гражданской и военной составляющей противоповстанческой кампании в Малайе стали в литературе о противоповстанческой деятельности легендарными. [29] Нейгл утверждает, что эти два человека спасли неудачную «конвенциональную стратегию» своих предшественников, выработав организационные подходы и тактику, более подходящие для войны среди людей, тем самым закрепив за Британской армией призвание по колониальному поддержанию порядка и администрации. [30] Томпсон, который в качестве постоянного министра обороны в Малайе выступал в роли Босуэлла для этих двух Джонсонов-«коиндинистов», вел хронику реорганизации британских усилий в Малайе, которую он продавал как шаблон успешного противоповстанчества в любом месте, и особенно во Вьетнаме[232]. «Завоевание внимания населения можно банально свести к хорошему правительству во всех его аспектах», что ставило во главу угла школы, демократическую прозрачность, проекты самопомощи и безопасность, обеспечиваемую тесным сотрудничеством полиции и армии. [31]

Армия была удвоена и увеличена до двадцати одного батальона — больше, чем британцы сочли нужным направить на защиту Малайи и Сингапура от японцев в 1941 году. Было расширено определение терроризма. «Малайзийские скауты», специально сформированные подразделения спецназа, совершенствовали тактику проведения рейдов с глубоким проникновением, руководствуясь информацией, добытой усовершенствованной разведывательной организацией; пропагандистские подразделения работали в лагерях для интернированных; лазутчики вскрывали координаты лагерей МНОА в джунглях, которые могли бомбить Королевские ВВС. Но это был медленный процесс, и Лондон с нетерпением ждал ощутимых доказательств прогресса, тем более что коллективные наказания, фумигация[233] с воздуха продовольственных культур и плохие условия в лагерях вызывали вопросы в парламенте и прессе. [32] Ключом к успеху в Малайе, по мнению Томпсона, стало перемещение населения — программа, начатая Бриггсом в июне 1950 года после того, как победа Мао в китайской гражданской войне сильно затруднила депортацию. Но депортация, хотя и рассматривалась как «безжалостная» мера, не уменьшила насилия со стороны повстанцев. [33] Целью было переселить полмиллиона китайцев в «новые деревни», которые оказались кишащими преступностью «сельскими гетто», огороженными колючей проволокой и прожекторами, и сочетающими в себе все удобства концлагерей Китченера за исключением «дамской комиссии». Еще 650 тысяч работников плантаций и шахт также были вынуждены жить за колючей проволокой — подданные владельцев, которые воспользовались возможностью уничтожить последние остатки профсоюзного представительства. Общины были разделены, семьи рассеяны, изолированы и испытывали голод. [34]

Один из недавних историков Малайской кампании пришел к выводу, что Малайская коммунистическая партия «проиграла из-за масштаба трудностей, с которыми столкнулась, и из-за того, что британцы ими воспользовались». Переселение китайского населения, пусть медленное и дорогостоящее, отделило повстанцев от их социальной базы. Все более эффективные навыки армии по ведению войны в джунглях, более эффективный сбор и использование разведывательных данных специальным отделом полиции в сочетании с поддержкой малайского населения, которое поставляло кадры в отряды местной самообороны, в полицию и армию в рамках кампании по неумолимому истощению, изолировали МКП/МНОА. [35]

Другая точка зрения, однако, гласит, что повстанцы были в основном изолированы, вытеснены и разбиты с помощью «обычной тактики» до того, как в действие был введен план Бриггса, и до того, как Темплер навязал последовательность и методичность доселе нестройной и импровизированной британской противоповстанческой кампании. Повстанчество кипело в джунглях без надежды на победу, потому что Малайской народно-освободительной армии не удалось ни расширить свою социальную базу, ни повысить уровень насилия, ни выйти из географической изоляции. [36] Не тактика «образцового противоповстанческого движения» привела к окончательному завершению войны в Малайе, а, скорее, это консервативное правительство Черчилля, избранное в ноябре 1951 года, осознало, что корни восстания лежат в местной лояльности и конкретных претензиях — отсутствии возможностей и социального продвижения вверх, а также политической и экономической незащищенности в этнически и социально расслоенном малайском обществе. Фундаментальные причины восстания в ходе Чрезвычайного положения не были устранены, поскольку британцы рассматривали МНОА как собрание «плохо приспособленных к нормальному обществу, эгоистичных, слишком амбициозных, недовольных или плохо соображающих меньшинств», корни которых уходят в некий мистический китайский «комплекс тайного общества», [37] и поскольку любые политические уступки китайской общине рисковали вызвать отторжение малайцев.

Ситуация начала меняться в июне 1950 года, вместе с началом Корейской войны, в результате которой цены на олово и особенно каучук взлетели до небес, что повысило уровень жизни во всех общинах. В феврале 1952 года Темплеру было приказано предложить китайцам гражданство в независимой Малайе, отчасти потому, что Лондон опасался, что ухудшение положения Франции в Индокитае может со временем положить конец изоляции МКП/МНОА. Это позволило «новому поколению» малайских, южноазиатских и китайских лидеров, по определению Бейли и Харпера, обойти британскую тактику «разделяй и властвуй» и создать в 1953 году многоэтническую Партию Альянса, чтобы воспользоваться преимуществами «мира быстро расширяющихся горизонтов». Партия Альянса пришла к власти на выборах в июле 1955 года на платформе самоуправления, которая подорвала привлекательность Малайской компартии и ее восстания. [38] В конечном итоге именно изначальная британская политика спровоцировала восстание, в то время, как общинный фаворитизм в сочетании с тактикой борьбы с повстанцами привел лишь к увеличению числа несчастий и «личных трагедий», а не к завоеванию «сердец и умов». Тактика противоповстанчества привела лишь к тому, что Чрезвычайная ситуация стала более жестокой и дорогостоящей в плане жизней и ресурсов, чем это было необходимо, но не к устранению ее основных причин.

Как и в Малайе, в Кении британская стратегия борьбы с повстанцами также не делала особых попыток завоевать «сердца и умы» 1,4 миллиона кикуйю, которые составляли примерно 28 процентов населения Кении и были сосредоточены в горных районах недалеко от Найроби. Вместо этого, по словам британского историка того конфликта Дэвида Андерсона, «в период между 1952 и 1956 годами, когда боевые действия были наиболее ожесточенными, районы Кении, населенные кикуйю, стали полицейским государством в самом полном смысле этого слова». [39] Корни кенийской Чрезвычайной ситуации можно проследить еще до начала прибытия белых поселенцев и миссионеров на рубеже XX века. Поселенцы постепенно вытесняли кикуйю, особенно в так называемом «Белом нагорье», где в 1912 году начали выращивать кофе, а после Первой мировой войны стали разводить скот. По мере прибытия новых поселенцев кикуйю были вынуждены переселяться в тесные резервации под власть назначенных британцами «вождей», которые призваны были поддерживать порядок, собирать налоги, вершить правосудие, предоставлять рабочую силу для строительства автомобильных и железных дорог и подавлять политическую оппозицию. [40] Другие «селились» в шамбасах — небольших участках земли, отрезанных от белых поместий, которые далеко не выглядели образцами патерналистской гармонии, описанной в романе Карен Бликсен «Из Африки».

Школы при миссиях стали для многих амбициозных юношей из племени кикуйю, не сумевших найти работу или жен в резервациях, ступенькой к работе телефонистами, клерками и торговцами в Найроби, который к 1920-м годам превратился в расово сегрегированный, быстро растущий город, где чернокожим африканцам отказывалось в праве на постоянное проживание. Посему стаи бездомных молодых людей ютились во временных лачугах, которые периодически сносились муниципальными властями, правильно распознавшими в них место пересечения политики и криминала, а также форму сопротивления имперским расовым границам. С 1920-х годов консервативные «вожди» начали конфликтовать с националистически настроенными «мальчиками из миссий» из менее обеспеченных семей, такими как Джомо Кеньятта, профсоюзами и Центральной ассоциацией кикуйю (ЦАК), осуждавших их как имперских коллаборационистов. [41]

Внезапно свалившаяся прибыль, извлеченная во время Второй мировой войны белыми поселенцами, которые разводили скот или выращивали кофе, чай или кукурузу, дошла лишь до немногих африканцев, проживавших в резервациях, которые были вынуждены голодать из-за взвинтившихся цен на основные продукты питания, и не снижавшиеся в первые послевоенные годы. Механизация сельского хозяйства и прибытие бóльшего числа белых поселенцев заставили 100 тысяч скваттеров переселиться в период с 1945 по 1952 год из Белого нагорья в резервации, превратившиеся в сельские трущобы, заполненные молодыми людьми, не имеющими возможности жениться из-за невозможности заплатить выкуп за невесту. Другие теснились в импровизированных городских кварталах Найроби, где строго соблюдался «цветной барьер» и досадные законы о пропусках. [42]

«Клятва» — традиционная практика кикуйю, призванная сплотить мужчин перед лицом трудностей, — возникла спонтанно в 1940-х годах и быстро распространилась, особенно среди 75 тысяч кенийских ветеранов Второй мировой войны. Белые поселенцы назвали эту клятву «Мау-Мау» — выдуманный, бессмысленный термин, который, тем не менее, отражал официальную точку зрения, что недовольство кикуйю представляет собой возрождение африканского примитивизма, а не вполне понятный протест против все более нетерпимого кондоминиума белых поселенцев и «вождей». Возможно, более важную роль сыграла политизация молодых людей в городах под влиянием Восточноафриканского конгресса профсоюзов (ВАКП)[234], который 1-го мая 1950 года призвал к независимости, вслед за чем быстро последовала всеобщая забастовка. Полиция подавила забастовку, и запретила ВАКП, в результате чего его более радикальные лидеры перешли в ряды доселе умеренного ЦАК и Кенийского африканского союза (КАС)[235], — организацию, конституционно признанную как выразитель интересов чернокожих кенийцев. Под этим более мятежным руководством движение за «Клятву» распространилось на Найроби, а первоначальные разговоры о гражданском неповиновении перешли в насилие над оппонентами. Губернатор, надеясь спокойно уйти на пенсию с незапятнанной репутацией, не предупредил колониальное ведомство об ухудшении ситуации, но уже в июне 1952 года правительство ввело коллективные штрафы и наказания в районах, охваченных «Клятвой», и оказало давление на лояльных «вождей» и умеренных глав КАС, чтобы те осудили Мау-Мау.

Карта 6. Кения.

Двадцатого октября 1952 года в рамках операции «Джок Скотт» было введено чрезвычайное положение. В первый месяц его действия, когда кикуйю по сути объявлялось «преступным племенем», Джомо Кеньятта и другие видные лидеры оказались в числе восьми тысяч арестованных. В соответствии с давней историей судебного насилия над коренным населением Восточной Африки, Кеньятта был осужден за соучастие в восстании и приговорен к семи годам лишения свободы, хотя никаких доказательств его вины представлено не было. [43] Но стратегия обезглавливания привела лишь в январе 1953 года к объявлению войны группой под названием Совет свободы, которая организовала подпольные комитеты для снабжения «Армии земли и свободы», чьи бойцы, пополненные беженцами, бежавшими от операции «Джок Скотт», начали собираться в джунглях гор Абердер и горы Кения в Центральной провинции. [44]

Как и в Малайе, ни одна из сторон оказалась неготовой к затяжной партизанской войне. Мау-Мау были менее сплоченными и организованными, чем незадачливая Малайская коммунистическая партия в 1948 году, не имели денег, оружия, командной структуры, военных баз и стратегии. Хотя повстанцы пользовались значительной симпатией среди большинства кикуйю в Найроби и в резервациях в долине Рифт, поддержка за пределами Центральной провинции отсутствовала. Расплывчатые политические требования, сведенные к лозунгу «земля и свобода», которые по-разному интерпретировались как экспроприация земель белых поселенцев, прекращение дискриминации при приеме на работу, свобода профсоюзов и национальная независимость, вряд ли позволяли отнести Мау-Мау к «коммунистическим повстанцам» Томпсона. Тем не менее, объявленное британцами Чрезвычайное положение, не обеспеченное войсками и полицией для его реализации, предоставило бандам Мау-Мау свободу в передвижении по резервациям, дав им возможность зачастую зарубывать до смерти жителей «лояльных» деревень, поскольку единственным их оружием были мачете — панга, но при этом редко нападали на белых поселенцев. [45] К концу конфликта было убито всего 100 европейцев и 1800 лоялистов, тогда как официальное число погибших кикуйю составило 11 тысяч человек. Кэролайн Элкинс считает, что реальное число погибших африканцев исчисляется сотнями тысяч, и поэтому квалифицирует британскую противоповстанческую кампанию в Кении как «убийственную кампанию по уничтожению народа кикуйю» во имя цивилизаторской миссии Британии. [46] На самом деле, Чрезвычайная ситуация Мау-Мау являлась гражданской войной кикуйю, в которой присутствовало общинное насилие, а не расовая война, но это не помешало белым поселенцам, полиции и лоялистской «Внутренней гвардии» соревноваться в применении ошеломляющих уровней насилия по отношению к коренному населению кикуйю, утверждая, что они столкнулись с антисовременным, атавистическим, расово неполноценным противником, — тезис, позволивший им отвергнуть законное недовольство, вызвавшее восстание. Избиение заключенных для получения информации и «признаний», казнь раненых, глумление над трупами, перевозка тел предполагаемых участников Мау-Мау из деревни в деревню для демонстрации последствий восстания или даже насаживание голов на колья перед полицейскими участками стали обычным делом. Сотрудников кенийского полицейского резерва и специального отдела полиции даже обвиняли в организации «эскадронов смерти» для организации «исчезновения» подозреваемых. [47]

Только в июне 1953 года на место прибыл генерал Бобби Эрскин, ветеран Палестины, чтобы навести в доселе импровизированной имперской контрреволюции порядок. Его непосредственной задачей было обуздать армейское и полицейское насилие, которое начало привлекать внимание в Британии, но из-за которого ему пришлось вступить в конфликт с сообществом белых поселенцев, хорошо представленным в офицерском корпусе Королевских африканских стрелков и в полицейском резерве Кении. [48] В течение следующих шести месяцев 20 тысяч солдат прочесывали резервации и «запретные зоны» Абердера и горы Кения, расстреливая африканцев прямо на месте. Но в январе 1954 года Вестминстерская комиссия пришла к выводу, что Найроби эффективно контролируется повстанцами, а восстание начало заражать другие племена, особенно камба, которые предоставляли кадры железнодорожников, полицейских и солдат, и даже некоторых масаи на юге страны. Столкнувшись с этими проблемами, Эрскин применил обычный набор мер по борьбе с повстанцами: введение удостоверений личности с фотографией; снос лачуг; установка блокпостов; закрытие предприятий, подозреваемых в поставках продовольствия или средств повстанцам. Также он ввел чрезвычайные суды с широкими полномочиями отправлять на виселицу всех, кто подпадал под чрезвычайно широкое определение «повстанец». [49] В апреле 1953 года специальный отдел выпотрошил все, что осталось от руководства профсоюзов в Найроби. Оппозиция не нашла эффективного противодействия и ограничилась бойкотом автобусных маршрутов и магазинов, принадлежащих выходцам из Южной Азии, а также отказом покупать британские сигареты и пиво.

Фото 14. Стадо крупного рогатого скота кикуйю, согнанных англичанами в Кении в марте 1953 года, чтобы лишить население средств к существованию и тем самым уморить голодом так называемое повстанческое движение Мау-Мау.

Однако, как и в Малайе, в качестве стратегии, позволявшей сломить восстание, британцы сделали ставку на интернирование. В апреле 1954 года в рамках операции «Наковальня» 25 тысяч военнослужащих и полицейских оцепили Найроби, город с населением около 95 тысяч человек. Отряды колониальных чиновников и полицейского резерва Кении, которым помогали осведомители в капюшонах, задержали 27 тысяч мужчин и женщин, в основном кикуйю, некоторым из которых было всего по двенадцать лет, и еще 20 тысяч депортировали в резервации. Интернирование нарушало Европейскую конвенцию по правам человека, под которой стояла подпись Лондона, хотя юристы утверждали, что положения конвенции не распространяются на африканцев и что статья 15 этого документа разрешает содержание под стражей без суда во время «чрезвычайного положения, угрожающего жизни нации». [50] В эту бюрократическую сеть попали Центральный комитет Мау-Мау и то, что осталось от боевого профсоюзного руководства, а также рабочие предприятий, целые церковные общины и родители детей, которые оказались брошены на произвол судьбы на улицах. Однако власти объявили этническую чистку столицы триумфом противоповстанчества — Найроби был объявлен городом, свободным от Мау-Мау, поскольку туда хлынули представители других племен, чтобы занять принадлежавшие ранее кикуйю предприятия и дома. [51]

Принудительная вилладжизация[236] переместилась в резервации. Вдохновленные темплеровским заточением под стражей китайцев в Малайе, кенийские чиновники пронеслись по сельской местности, сжигая хижины кикуйю и переселяя свыше миллиона напуганных кенийцев в так называемые «маленькие концентрационные лагеря» — 800 поселений, окруженных траншеями, колючей проволокой и сторожевыми вышками, патрулируемых вооруженной охраной, где население могло быть «перевоспитано» с помощью режима голодания и принудительного труда, перемежающегося с грубым и бесприютным отдыхом, сопровождаемого регулярными избиениями со стороны вооруженных дубинками и кнутами стражей порядка, призванными сломить дух мужчин кикуйю. [52] Голодные пайки привели к эндемии пеллагры[237], а антисанитарные условия вызывали периодические вспышки тифа и других заболеваний. В процентном соотношении, Эрскин «переселил» больше населения, чем в ходе любой другой противоповстанческой кампании, включая французскую в Алжире или португальскую в Мозамбике.

Когда Мау-Мау оказались блокированы, а их подопечные кикуйю — переселены, к коррумпированным «вождям» и покладистым «внутренним гвардейцам», которых к ноябрю 1954 года насчитывалось 25 600 человек, присоединились организованные миссиями виджиланты[238], которые вымогали взятки у кикуйю, желающих избежать заключения, или грабили дома перемещенных лиц. Переселение стало формой контртеррора и запугивания. Кикуйю убеждали вступить в ряды «Внутренней гвардии», освобождая их от налогов, общественных работ, пропускного режима, штрафов, а также предоставляя возможность пограбить, уладить личные или семейные обиды, или просто пополнить скудный рацион своей семьи. Отказ от вступления в армию считался признаком симпатий к Мау-Мау и поводом для выдачи всех вышеперечисленных карательных мер. Конфискация земель сторонников Мау-Мау и передача прав собственности лоялистам стала важным стимулом для поддержки британцев, которые также отменили вызывавший резкое негодование запрет на выращивание кофе африканцами, что одновременно повысило стоимость земли в районах выращивания этой культуры и увеличило доходы сельских жителей. [53] Проступки «внутренних гвардейцев» редко преследовались по закону из-за страха, что они дезертируют в ряды Мау-Мау, [54] и тем не менее, в качестве контрмобилизационной стратегии «Внутренняя гвардия» оказалась более ценной, чем в качестве военной организации, за исключением случаев, когда их выпускали для мести местному населению. В марте 1954 года комиссар полиции рекомендовал упразднить «Внутреннюю гвардию» из-за чинимого ею насилия в сочетании с тем фактом, что «вожди» использовали их для реализации своих собственных местных политических программ. [55]

Тем временем подозреваемые мужчины из племени кикуйю попадали в «Трубопровод» — систему классификации, введенную в 1953 году, в рамках которой их заставляли проходить через последовательный ряд лагерей и освобождаться на основании покладистого поведения, готовности признаться в принадлежности к повстанцам и вовлекании других в заговор против британского правления. Признания являлись одновременно и тактикой ведения психологических операций, и сбора разведданных, и были основаны на теориях Луиса Лики и доктора Дж. К. Каротерса, психиатра, утверждавшего, что он обладает особым пониманием «африканского разума», доказывавшего, что принуждение к признаниям разрушит клятву Мау-Мау и станет шагом к реинтеграции в социальную систему кикуйю, от которой зависело их психическое здоровье. [56] Группы охраны допрашивали подозреваемых и организовывали «исповедальные митинги», где сторонников Мау-Мау заставляли публично отрекаться от своих грехов и называть соучастников. Многие признавались только для того, чтобы получить освобождение. Однако жестокость, царившая в этих лагерях, где за мелкие проступки полагалось одиночное заключение и голодная смерть, сумела к 1956 году превратить даже не особо ревностных последователей Мау-Мау в непримиримых сопротивленцев. Озадаченные тем, что 30 тысяч Мау-Мау упорствовали в своем отказе сдаваться, в 1957 году британцы начали операцию «Прогресс», — программу разрешенных правилами систематических избиений и ужасных пыток в лагерях. Чтобы добиться от заключенных подчинения, правила позволяли охранникам использовать «принудительную силу», включавшую подвешивание подозреваемых вниз головой, заполнение их ртов грязью, групповые избиения и так называемую «утомление от ведра», когда заключенных заставляли носить ведра с водой или песком на голове, согнув колени, пока они не падали в обморок. В 1958 году правительство отменило программу «Прогресс» после того, как сообщения в прессе о жестокости в лагерях вызвали неудобные вопросы со стороны членов парламента от Лейбористской партии. Однако, когда в марте 1959 года расследование показало, что десять заключенных умерли в лагере Хола от побоев, даже Энок Пауэлл, член парламента от консерваторов, выступавший против иммиграции, раскритиковал «жалкое стремление Вестминстера цепляться за реликвии ушедшей системы». [57]

По мере того как «масляные пятна» правительственного контроля Найроби, и укрепления деревень в резервациях расширялись, свободная конфедерация банд Мау-Мау, собравшаяся под великим названием «Армия земли и свободы», была вынуждена уходить все дальше в буш и подальше от резерваций. Из-за переселения, интернирования и действий «Внутренней гвардии» приток живой силы иссяк. Чтобы прорубать тропы в буше и создавать базовые лагеря для армейских патрулей, Эрскин призвал заключенных. Питаясь маисовой кашей и мясом из буша, испытывая нехватку оружия, остатки «Армии земли и свободы» преследовались зачистками и группами псевдо-повстанцев из захваченных и обращенных Мау-Мау — тактика, привнесенная из Палестины и Малайи капитаном Фрэнком Китсоном, и оказавшаяся на удивление эффективной. К концу 1956 года, когда лидер «Армии земли и свободы» был схвачен и повешен, восстание Мау-Мау было фактически окончено. Победа, которую «коиндинисты» записывают в анналы британского оружия вместе с Ватерлоо и Эль-Аламейном, была одержана в войне, в которой официально разрешенные казни, внесудебные расправы, пытки заключенных, — особенно в полицейском резерве Кении, где доминировали поселенцы, но также и в армии, — а также тюремные заключения, по оценкам Андерсона, превышали все, что совершили голландцы в Индонезии или французы в Алжире. [58]

Можно утверждать, как это делает Элкинс, что очевидный оперативный успех Британии в Кении на самом деле привел к стратегическому поражению, поскольку жестокость ее противоповстанческой тактики, проводимой с нарочитым пренебрежением к правовым ограничениям, и даже их игнорированием, высмеивала легитимность притязаний Британии на управление Кенией. [59] Таким образом, восстание Мау-Мау в извращенной форме ускорило переход в независимой Кении к правлению большинства. Кроме того, существовал страх, что если Британия не предпримет в Кении шаги по передаче власти, то она может столкнуться со вторым раундом Мау-Мау. Это объясняется тем, что использование методов борьбы за «сердца и умы», основополагающих для теории противоповстанчества, предполагает способность установить общность интересов между противоповстанцами и целевым населением. Вместо этого британцы, как и подобает в имперских «малых» войнах, заключили союз с поселенцами из числа меньшинств и их лояльными сторонниками против законных интересов ущемленного в правах большинства кикуйю. В отсутствие программы, которая устраняла бы причины экономического и социального недовольства, давала бы возможность создавать форумы для политического самовыражения и реформ, убеждала бы население поставлять британцам разведданные, рекрутов и политическую поддержку для изоляции повстанцев, противодействие повстанцам в том виде, в котором оно практиковалось британцами, сводилось к беспрекословным репрессиям и пыткам, применяемым во имя привития африканскому населению культуры «британскости». Все эти соображения ускорили принятие решения о размежевании. Британское правительство разрешило проведение прямых выборов африканских членов Законодательного собрания в 1957 году, увеличило в январе 1960 года представительство в нем африканцев и в декабре 1963 года предоставило полную независимость стране, намного раньше запланированного срока. [60] Те из белых поселенцев, кто пожелал уехать, получили от правительства щедрую компенсацию.

Для страны, пытающейся оправиться от последствий Второй мировой войны, тактика противоповстанчества, примененная в Палестине, Малайе и Кении, продемонстрировала высокую цену империи, как финансовую, так и моральную. Послевоенные планы сделать Африку прибыльной провалились. Чрезвычайная ситуация в Кении обошлась казне в 55 миллионов фунтов стерлингов, — и это в то время, когда 32 тысячи британских войск, которым помогали восемь тысяч солдат из, в основном, вспомогательных турецко-кипрских войск, применяя депортации, тактику обезглавливания, пытки, группы псевдо-партизан, полицейское насилие, зачистки и поощряя межобщинные трения между греками и турками, оказались не в состоянии загнать в угол горстку греко-кипрских повстанцев на острове размером с Уэльс. Эта противоповстанческая тактика потерпела неудачу в стратегической обстановке, когда симпатии примерно 400 тысяч греков, составлявших 82 процентов населения острова, были на стороне Национальной организации кипрских бойцов (EOKA)[239], боровшейся за объединение с Грецией. Сотрудники полицейских подкреплений, присланных из Великобритании, не знали местных языков и вели себя с бессердечием, с которым столкнулись и другие колониальные подданные, что еще больше затормозило поток разведсведений. «Если фельдмаршал сэр Джон Хардинг, губернатор Кипра, тщательно планировал оттолкнуть от себя все греческое население острова и подтолкнуть умеренных греков к полной поддержке EOKA, он не смог бы сделать этого лучше, чем своей политикой, спустив на население орды необученной, плохо управляемой турецкой полиции», — заключает подполковник Джеймс С. Корам. [61] К сожалению, Кипр не стал исключением, а лишь подтвердил модель британского противоповстанчества, которая стремилась запугать население с помощью тактики насилия.

Жестокость британских кампаний по борьбе с повстанцами после Второй мировой войны в сочетании с Суэцким фиаско 1956 года серьезно подорвали то высокое уважение в международном сообществе, которое Великобритания заслужила своим героическим поведением во время войны. В феврале 1960 года Макмиллан выступил перед парламентом ЮАР в Кейптауне с речью под названием «Ветер перемен», в которой он изложил намерение британского правительства избавиться от своих африканских владений. Кипр получил независимость в августе, после того как правительство пришло к выводу, что с потерей Индии, Палестины и Суэца ему больше не нужна база в Восточном Средиземноморье. Некоторые консерваторы возражали, однако доклад Девлина в октябре 1960 года, обвинивший британцев в использовании тактики «полицейского государства» в Ньясаленде, даже у многих консерваторов оставил ощущение, что империя и репрессивные противоповстанческие кампании, необходимые для ее поддержания, стали предвыборной обузой. [62]

Томпсон и Мокайтис утверждают, что в межвоенные годы британцы заложили основы нового подхода к борьбе с повстанцами, который был ориентирован на использование минимальной силы, помощь гражданским властям и тактическую гибкость, при котором примеры жестокости были нетипичными событиями, совершаемыми вспомогательными подразделениями полиции из числа поселенцев и полуобученными призывниками. В своей книге «Политика Британской армии» Хью Страчан утверждает, что победы в британских колониальных кампаниях были куплены своевременными политическими уступками, а не заработаны благодаря эффективности британской тактики борьбы с повстанцами. [63] Утверждения об успехе британского противоповстанчества, основанные на применении минимальной силы и действиях в рамках законности, покоятся на шатком историческом фундаменте: книга Дэвида Френча «Британский способ борьбы с повстанцами» венчает по меньшей мере десятилетний период исследований, которые опровергают утверждения Мокайтиса, Ричарда Данкана Дауни и Джона Нейгла о том, что британцы в межвоенные годы пошатнули противоповстанческий канон и перенесли свою успешную тактическую формулу в эпоху после Второй мировой войны. Британцы могут с полным основанием утверждать, что добились успеха в Малайе, Кении и Ньясаленде, хотя и использовали методы, которые напрягают словарные определения таких терминов как «помощь гражданским властям» и «использование минимальной силы», не говоря уже о нежных коннотациях выражения «борьба за “сердца и умы”». Кроме того, это были повстанческие движения, которые претендовали на столь узкую базу поддержки, ограниченные ресурсы и склеротическое стратегическое вѝдение, что их шансы на успех были бы проблематичными даже при менее компетентном или менее безжалостном противодействии. Кипр стал ограниченным успехом, поскольку Лондон предотвратил Энозис — объединение с Грецией — и сохранил базы на острове, хотя восстание греков-киприотов вынудило его уступить суверенитет над островом, который после ухода из Палестины в 1948 году рассматривался Вестминстером как жизненно важный стратегический анклав в Восточном Средиземноморье. Аналогичным образом, повторным проектом стал Оман, потому что стабильность, обеспеченная противоповстанческой деятельностью, не устояла. Палестина, зона Суэцкого канала и Аден угодили в категорию утраченных. [64] И если верить Мокайтису, то британский успех там, где он имел место, зависел от случайных факторов, таких как этнические разногласия, географическая изоляция, политические ошибки лидеров повстанцев или предоставление британцами политических уступок, которые привели к сворачиванию повстанчества. Говоря вкратце, если бы рекорд Британии по количеству побед и поражений после 1945 года принадлежал футбольной команде, тренер наверняка искал бы альтернативную работу.

Страчан отмечает, что помощь гражданским властям не являлась имперской практикой. В Индии после мятежа правилом, скорее, было слияние гражданской и военной власти, потому что армия была признана центральной опорой британского владычества в местах, где присутствие британцев не приветствовалось. «Общеведомственный» подход, объединяющий администраторов, солдат и полицейских, который не удался французам, был внедрен в Малайе генералом сэром Гарольдом Бриггсом в 1950 году и усовершенствован во время пребывания Темплера на посту Верховного комиссара (1952–1955 гг.), но к тому времени система военно-гражданских советов просто стянула противоповстанческую кампанию против плохо подготовленной, этнически и географически изолированной, финансово стесненной и некомпетентно руководимой Малайской коммунистической партии, поражение которой уже было предрешено решительными военными действиями. [65] Британцам так и не удалось создать планомерную структуру управления комитетами, которая переходила бы от кризиса к кризису, во многом потому, что в министерстве по делам колоний, как ведущем государственном органе в колониях, так и не была создана система изучения полученных уроков. Напротив, реакция этого министерства на кризисы неизменно носила ситуативный, импровизированный и запоздалый характер по нескольким причинам: колониальные губернаторы не хотели признавать, что ситуация с безопасностью вышла из-под контроля, чтобы это не отразилось на их управлении; у них не было верных местных союзников, на которых можно было бы основывать стратегию стабилизации; или потому, что колониальные гражданские служащие не желали уступать полномочия военным. [66] Таким образом, вместо того чтобы служить исключительным примером подхода, позволившего разработать систему полицейского контроля и управления колониальным населением в рамках правовых ограничений, британские противоповстанческие операции страдали от тех же проблем, связанных с жестокостью, адаптацией и переменчивым успехом, что и борьба с повстанцами, проводимая французами и американцами.